Полная версия
Холли Купер
Крымская Долина
1.
Первое ощущение, которое появляется после возвращения в сознание – боль. Сильная. Невыносимо сильная боль, расползшаяся от источника снизу вверх. Видимо, чувствую её какое-то время. Разум реагирует едва ли не привычно. Лоб мокрый от испарины, по шее стекают капли, собираются в ложбинке между ключиц. Больше беспокоит то, что ничего не могу различить вокруг. Кромешная темнота. Ни единого залома, полутьмы, за что мог бы зацепиться. Тьма настолько густая, что начинаю сомневаться в собственных глазах. Дыхание учащается, как и сердцебиение. Рук не чувствую. Едва могу пошевелить корпусом. Страх потери зрения, как и верхних конечностей, съедает боль, вызывая панику. Мне нужно, чтобы моё тело откликнулось. Здоровую ногу с трудом подтягиваю по твёрдой поверхности. Незначительное движение отчётливо слышится в тишине. Пытаюсь разомкнуть губы. Из пересохшего горла вырывается только хрип, голос осип. Сдавленные стоны, шевеления заставляют тьму ожить. Беззвучно двигаться. Колыхание воздуха и пространства отслеживаю каким-то внутренним чутьём. Во мне всё замирает. Частые вдохи в тишине невольно побуждают контролировать ритм. Дыхание – безусловный рефлекс, не требующий участия сознания, чтобы наполнять лёгкие воздухом, поэтому, когда начинаю прислушиваться, дыхание сбивается, тяжелеет.
В углу раздаётся несколько глухих хлопков, на каждое из которых фонарик отзывается слабым мерцанием. В момент, когда тот зажигается – свет резко приближается, ударяет в глаза, слепит. Хорошая новость – зрение всё-таки не потерял. Плохая – чувствую, как к шее приставлено холодное лезвие. Нервно сглатываю, отчего кожа расходится под остриём. Тёплая капля течёт медленно. Луч фонарика перемещается от одного глаза к другому. Холодные пальцы хватают лицо, поворачивают, когда рефлекторно зажмуриваюсь, стараясь избежать прямого попадания яркого луча. Кто-то с силой разлепляет веки. Давит на горло ножом, вынуждая замереть и подчиниться. Стукаюсь затылком о холодную неровную стенку, застываю. Странная проверка заканчивается. Выдыхаю с облегчением. Губы потрескались и то, что провожу по ним сухим языком, вызывает лишь дискомфорт.
– «Успокойся, успокойся», – твержу про себя.
Часто моргаю, сощуривая глаза, пытаясь привыкнуть к свету, когда фонарик снова гаснет.
– Н-нет, – хриплю, – не надо вык…
Не успеваю договорить. В этот раз холодная рука затыкает рот. Дышу носом, как загнанное животное. Больше не пытаюсь разговаривать. Через минуту киваю несколько раз, давая понять, что уяснил правило и не собираюсь нарушать тишину. Рука медленно пропадает с лица, и я опять оказываюсь во тьме наедине с кем-то. Становится жутко от того, что не могу пошевелиться, разделяя темноту с незнакомцем. Ещё никогда не чувствовал себя настолько уязвимо. Информации ничтожно мало, невозможно составить ясную картину. Не могу вспомнить ничего, что могло бы помочь: ни где именно нахожусь, ни как тут оказался.
– «Спасибо хоть имени своего не забыл».
И время идёт, тянется. Ничего не происходит. Это пугает и обнадёживает одновременно. Прокручиваю в голове одно и то же:
– «Меня зовут Андрей. Яров Андрей Дмитриевич, – в который раз провожу языком по иссохшим губам. – Двадцать восемь лет. Работаю юристом в крупной конторе. Конченая контора. Настоящий серпентарий. Прохлаждаются сейчас в офисе, наслаждаясь карамельным латте и бесплатным печеньем в комнате отдыха. И ни одна сука не кинется искать. Потому что это первый полноценный отпуск за последний год. Чёрт дёрнул сюда ехать, – шумно выдыхаю. Тьма снова напрягается. Прикрываю в страхе глаза, чтобы прекратить всматриваться в черноту. – Я отправился в отпуск с друзьями. Согласился на долгую дорогу ради свободы, которую дают два колеса, рёв мотора. Чистое ровное дорожное полотно, – стараюсь погрузиться в воспоминания. – Наслаждение, которое ощущается на ночной пустой трассе».
Возвращаюсь к последним запомнившимся событиям, чтобы спровоцировать уставший от боли мозг и восстановить момент, когда же всё пошло по одному месту.
***– Эй, Ярый, собрал уже косметичку в поездку? – доносится из динамика телефона.
– Да, пошёл ты, – наклоняюсь под стол за упавшим документом, одновременно держа трубку плечом. – Попрошу твою подругу прижаться разок. Её штукатурки будет достаточно.
На столе куча бумаг, которые требуют внимания, и звонок пришёлся в самый неподходящий момент.
– Вот мудила! Только попробуй к ней подкати…
Сбрасываю звонок и кидаю друга в блок, усмехаясь.
***Наверное, стоило подготовиться лучше. Проверить информацию в интернете, повисеть на задротских форумах о путешествиях, но времени на такую ерунду не было. Даже в день выезда мне названивала начальница, надоедая с самого утра глупыми вопросами по текущим делам. Соврал, что лечу заграницу и буду недоступен все две недели.
– «Чёрт, отдам что угодно за глоток воды. Даже ответил бы на похотливые приставания этой истерички».
Пытаюсь двигать пальцами рук. Болевых ощущений нет. Вернее, вообще, никаких. Отчётливо проявляется лишь адская боль в левой ступне. По идее, не чувствую кисти оттого, что крепко связан, и они онемели, но думаю, что недостаток кровообращения на протяжении длительного времени совсем не идёт на пользу. Тем более, неизвестно, как долго я в таком положении.
Вокруг немного светлеет или зрение адаптируется.
– «Не знаю, – пульсирует в голове. – Ничего не знаю. Кроме того, что меня зовут Андрей. Яров Андрей Дмитриевич…»
В противоположном углу раздаётся шуршание. Напрягаюсь в ожидании. Фонарик снова зажигается после недолгих манипуляций, направляется в лицо. В этот раз терпеливо жду, пока человек проведёт странный тест. Когда наклоняется к лицу, произношу едва слышно:
– Воды.
Пальцы на фонарике вздрагивают. Яркий свет пропадает. По ощущениям проходит минут пять. Всё это время чувствую чужое близкое присутствие. Меня словно изучают, осматривают, что в отсутствие света довольно проблематично. По крайней мере, для меня.
– «Но, видимо, человеку освещение вовсе и не нужно. Да и человек ли это, вообще?»
Мурашки страха расползаются по телу. Возникший в голове вопрос настолько абсурдный и очевидный одновременно, что невольно съёживаюсь. Напряжение не отпускает, ощущаю опасность в каждом шорохе, поэтому, когда горлышко фляги оказывается у губ, дёргаюсь. Оно тут же пропадает.
– Надо беречь воду, – раздаётся тихо.
– «Судя по голосу, подросток».
Снова чувствую холодный металл походной фляжки, жадно глотаю живительную влагу, несмотря на предостережение. Из-за этого баклажку быстро отнимают.
– Тц, как глупо, – проговаривает негромко.
– «Хотя нет, – слизываю капли с уголков губ, – скорее молодая девушка. Она нарушает тишину, значит можно и мне прервать молчание?»
– Эй, – произношу шёпотом, – я рук не чувствую. Они у меня хоть есть?
Девушка подходит, наклоняет вперёд. Чувствую, как ослабляет перевязь, а затем новую боль, и с каждой секундой она усиливается. Кровь начинает понемногу циркулировать, разносясь по онемевшей плоти колючими осколками.
– «Чёрт! Чёрт!»
Стараюсь вынести всё стоически, но заваливаюсь на бок, мыча и сжимая зубы, как тряпка.
– Тише, – в голосе чувствуется тревога, – я буду постепенно ослаблять, но освободить пока не могу. Терпи. У нас есть ещё пять часов до темноты.
– «Какая, к чёрту, темнота? Здесь везде непроглядная тьма!»
Продолжаю корячиться. Кусаю губы, боясь открыть рот и не сдержать крика. Девушка садится рядом, растирает холодными пальцами кожу, облегчая страдания.
В таком ключе проходит вечность, прежде чем болезненная резь и покалывания отступают. Теперь лишь левая лодыжка остаётся главной проблемой.
– «Хоть какая-то определённость», – последняя мысль, которая мелькает, прежде чем отключаюсь, впадая в забытьё.
Беспамятство, кажущееся коротким, приносит обрывки воспоминаний: наши счастливые рожи на фоне вывесок населённых пунктов с нелепыми названиями по дороге, тёмно-оранжевый закат, который встречали у захудалой придорожной гостиницы, невкусный кофе на заправках. Несколько дней в пути и вот мы вчетвером делаем традиционное селфи у подножия горной гряды. Вчетвером. Всего одно фото без девушек, которых частенько брали в дальние поездки. Некоторые из спутниц менялись из раза в раз. Некоторые примелькались за пару лет. Я же особым постоянством не отличаюсь. Отправился один, чтобы не мучиться выбором. Хотелось отдохнуть, а не слушать назойливый нудёж, что здесь нет пятизвёздочного отеля и свежих круассанов на завтрак. Я единственный был без пары.
Среди всех фотографий чётким воспоминанием становится именно эта: четверо друзей и природный ландшафт. Довольно обычный, но яркий своими красками снимок: смешанный осенний лес пестрит цветом в густом, как молоко, тумане, белёсые камни, которые река и солнце выбелили за то долгое время, пока терпеливо и настойчиво касались изо дня в день, горная гряда с долиной, где огромные валуны стали невольными смотрителями этой тихой завораживающей красоты.
Новая экодеревня недалеко от горно-лесного заповедника с пещерным городом была рассчитана на путешественников и походников, но почему-то не особо пользовалась популярностью. Домики пустовали. Мы были единственными постояльцами, что устраивало всех. Городских жителей чаще привлекают тихие места для смены обстановки, а владельцы турбазы потирали руки, радуясь туристам, когда сезон подходил к концу.
***– «Чудный отдых. Всем посоветую. Если удастся выбраться».
По-прежнему валяюсь на боку, когда открываю глаза. Только теперь вокруг значительно светлее. Вместо темноты надо мной голубое небо, проглядывающее сквозь тёмные кроны высоких деревьев. Обстановка кардинально поменялась. Неизменной осталась лишь боль. Опускаю глаза на ногу и вижу стаю воронов, которые копошатся в ране у щиколотки. Вскрикиваю от страха и боли, дёргаюсь, однако те продолжают усердно клевать. Кричу снова со злобой, пытаясь отогнать вороньё, но я всё ещё связан, да и сил нет. Чёрные птицы отрывают кусочки, тащат повисшую ткань в разные стороны, стараясь вдолбиться глубже. В нос ударяет запах крови. В ушах стоит противное карканье. Резко подаюсь вперёд, в попытке прогнать хотя бы одного, но снова просыпаюсь, упираясь взглядом в темноту и глубоко дыша.
От кошмара тело трясет, как в лихорадке. Озираюсь, слыша шёпот. Волосы встают дыбом, когда осознаю, что разноголосый тихий шёпот наполняет пространство вокруг меня в реальности, а не во сне. Шёпот растекается по углам, медленно приближается. Голоса тихие, не разобрать, но размеренный говор разрезает резкими злыми интонациями, заставляет напряжённо вздрагивать.
– ..шишь, слышишь…тише-тише… – раздаётся над ухом.
Вжимаюсь спиной в холодную поверхность позади. Стараюсь определить источник, но он перемещается: раздаётся то сверху, то снова приближается. Шелестит, стелется по полу, отчего неосознанно отодвигаюсь.
– Хм-мм, – мычу, с силой сжимая губы, когда вместе с приближающимся звуком, ощущаю холодное дыхание.
Перестаю даже дышать, зажмуриваясь. Резко отворачиваю лицо в попытке отдалиться. Хочется закричать, прервать пугающий неразборчивый диалог в темноте. И он затихает, будто и не было.
– «Тише-тише, тише-тише!» – не могу понять мой ли это внутренний голос или же чужой, смутным эхом оседающий в голове.
Когда воцаряется тишина, решаюсь открыть глаза. Вижу свет. Неяркий луч пляшет по каменным поверхностям, в отблесках влаги, спускающейся по шершавым стенкам. Видно, что пещера была сделана человеком, но время слегка обтесало углы. Свет от фонарика выхватывает небольшую насыпь камней в углу. Оттого, что не видно никаких прорезей или выдолбленных окон, дающих свет, понимаю, что нахожусь внутри горы, и ни одна из стенок не является внешней.
– Пей, тебе нужны силы, – раздаётся еле слышно, когда снова чувствую фляжку у губ.
С жадностью пью, всматриваясь в чёрные пальцы, такие же чёрные подушечки, ногти, кисть. Страх скручивает внутренности. Невольно подаюсь назад от руки, которая поит. В меня тут же вливают воду насильно, вместо того, чтобы спешно убрать, как в прошлый раз, и не проливать драгоценную жидкость.
– Боюсь спросить, для чего мне эти силы понадобятся.
Проговариваю тихо, но в ответ вижу, как горят у темноты глаза, и, отпрянув, звучно бухаюсь спиной о камень.
– Мне придётся это сделать, – звучит шёпотом в ответ.
Беззвучно открываю рот, хватаю воздух. Я почему-то знаю, о чём она говорит. Боль в стопе теперь не ощущается. Она поднялась выше. И это пугает. Также как и выражение лица девушки, попавшее в свет от фонаря. Её миловидные черты привлекают и наводят страх одновременно: белоснежная чистая кожа, по-детски розовые пухлые губы, длинные чёрные волосы. Она кажется совсем ещё подростком, если бы не глаза. Они осматривают меня, оценивая, с той серьёзностью, которая присуща только взрослым. В них невозможно различить зрачок от черноты цвета радужки, и такая же смоль окрашивает кожу рук, поднимаясь от кончиков пальцев до локтя, будто она окунула их в разлившееся нефтяное пятно.
– Ты умрёшь быстрее…
– Нет, постой, – от тревоги голос звучит громче, – дай мне посмотреть. Посвети фонариком.
Почти умоляю, надеясь, что всё не так плохо, но когда вижу всю картину, в горле встаёт ком: стопа неестественно вывернута. Скорее, почти полностью оторвана, держась лишь на тонком ошмётке.
– Чёрт! Чёрт! – стучу затылком о стенку.
– Тише!
Девушка светит в сторону, и луч выхватывает из темноты литую металлическую дверь. Она поржавела от времени и сырости. Смотрится чужеродно в каменном проёме, как вышка сотовой связи в сельской глуши, но стоит плотно, без просветов, будто вход в бункер.
– Это выход? Ты решила запереть меня здесь с такой травмой? – шиплю сквозь ладонь, которой уже зажимает рот.
От страха, боли и осознания того, что я лишусь стопы, текут слёзы. Потерять часть ноги также страшно, как и то, что не могу понять, кто передо мной: человек или нечисть. Стискиваю челюсть, когда она перетягивает ещё одним жгутом из походной аптечки ногу чуть выше раны, давит на щёки, впихивает что-то, чтобы мог закусить. Руки по-прежнему связаны, но сцепляю пальцы за спиной в замок от напряжения. Девушка кладёт фонарик, освещая поражённую часть. От занесённого надо мной лезвия пляшут отблески, и я начинаю мычать от ужаса. Слюна стекает по уголкам рта на подбородок. Зажмуриваюсь снова, ощущая, как текут горячие слёзы, и смыкаю зубы сильнее на деревянной палке. Запрокидываю голову, воя и скуля, словно животное, когда ощущаю первое прикосновение острого ножа. Шея вытягивается, вены вздуваются, кажется, даже голосовые связки сейчас порвутся от натуги, в попытке подавить крик. Порез, ещё один. Каждое резкое движение кажется прикосновением раскалённого металла. Тело молит о холоде, жар поднимается вверх, кровь будто закипает. Это продолжается бесконечно долго, и я даже не понимаю, в какой момент теряю сознание.
***– Ярый, ты прям серьёзно озадачился содержимым рюкзака. Собираемся же к вечеру вернуться. Учти, что твою тушку никто не потянет, когда на первом же подъёме помирать будешь.
– Могу поспорить, что из нас всех именно ты сдохнешь первым, – смеюсь другу в лицо.
Хмурюсь своим же словам. Ощущаю, как по щёкам снова течёт. Хочется избавиться от видения, ведь в груди всё сжимается от горечи потери близкого друга. Ни за что бы не сказал так, если бы знал, что брошенные в шутку слова станут пророческими.
***Каждый год мы планируем совместную поездку. Традиция стала необходимостью в борьбе со стрессом, который накапливается, давит тяжким грузом на плечи, а пятничные попойки уже не спасают. Выбираемся и на курорты, но чаще всего – в какой-нибудь кемпинг на природу.
Ответственно подходить к сбору рюкзака, даже если маршрут планируется коротким и лёгким, научил опыт. Как-то задержались ненадолго, а с началом дождя сильно стемнело, похолодало. Подстилка из листьев стала скользкой, спускаться с небольшого холма было опасно. Пришлось пережидать. Тогда-то и вспомнились дождевик, палатка и термоодеяло, которые выложили в лагере, чтобы облегчить ношу при подъёме.
Не для всей компании это стало поучительным, поэтому так комплектоваться в поход привыкли только мы с Матвеем. Компас, карта местности – это можно найти в телефоне, но стоило перестраховаться и иметь такие вещи физически, а не надеяться на гаджет, который обычно садится в самый «подходящий» момент. Моток верёвки, доверху забитая аптечка, палатка, спальник, набор посуды и сухпаёк, вода, дождевик, спички, зажигалка, средство для розжига костра. Последние несколько пунктов в заповедной зоне использовать запрещалось, но мы и не планировали задерживаться до темноты.
Судя по тому, что воду мне давали из походной фляги, а пара жгутов были явно из аптечки, всё это досталось из рюкзака. Однако нож девушка использовала другой. Не тот складной ножик, что также хранился в одном из многочисленных карманов. Он не был похож ни на один, который доводилось видеть. Ручка белая, в кромешной темноте и неярком свете фонарика казалась единственным светлым пятном, поэтому привлекала взор. Само лезвие белёсое, при этом давало отблески. Его прикосновение к повреждённой ткани чувствовалось, как касание раскалённого железа. Словно сначала его накалили добела. Под ним кровь будто запекалась, настолько невыносимо острым и болезненным ощущались порезы. Поражала и наточенность ножа, и та сила, хладнокровие, с которым девушка всё проделывала. Рука ни разу не дрогнула, а в движениях чувствовалась сноровка, уверенность бывалого охотника, который разделывает тушу убитого животного.
Возможно, именно этот образ спровоцировал кошмарное сновидение, где я нёсся сквозь лесную чащу. Ощущение, что я добыча, жертва, которую вот-вот настигнет незримый охотник, клокотало внутри. Не разбирая дороги, я бежал на шум речного потока, потому что это было единственным ориентиром в ночном лесу. Чертыхаясь, выставлял перед собой руки, чтобы ветки не выкололи глаза. Падал, тут же поднимался, стискивая зубы, снова бежал. В какой-то момент мне показалось, что увидел вдалеке тусклый огонёк. Подумалось, что это один из огней посёлка, но он вёл в противоположную от реки сторону. Даже остановился ненадолго, решая. Будто читая мысли, ветер завыл сильнее, заглушая звук воды, а огонёк мелькнул ближе. Недолго думая, развернулся и последовал за ним. Дорога стала легче, тонкие острые ветви уже не лезли в лицо, частокол из исполинских сосен поредел. Внутри затеплилась надежда, что смогу выбраться из леса, добежать до ближайшего людского жилища и скрыться от преследователя, кто бы он ни был, за дверью, согреться теплом обжитого помещения, спрятаться от того, что гнало меня. Шум реки становился тише, но мысли о крове подстёгивали, отвлекали, заставляли потерять счёт времени. Когда силы стали покидать, а свет огонька блуждал то тут, то там, на смену надежде пришёл страх. Кроме шумного дыхания, теперь не слышно было ничего. Ни река, ни ветер больше не нарушали покой. Только шелест листвы, казавшийся шёпотом, хруст опавшей коры и веток под ногами, да треск самих деревьев, стволы которых чьи-то громадные ладони будто стискивали время от времени, проверяя на прочность. Остался только шум леса, его недовольное кряхтение. Огонёк, как назло, мелькнул ещё пару раз во тьме и пропал. Пришлось остановиться, перевести дух, однако, сколько бы ни озирался, он больше не показывался. Захотелось закричать, запрокинув голову. Я потерял огонёк, который вёл меня. От отчаянья, матерясь вполголоса, стал снова продираться сквозь низкие кустарники с хлёсткими ветками и вдруг умолк, замер, вспоминая.
***– Вам бы последить за языком, молодые люди, – одна из местных жительниц, работающая в экодеревне, принялась в очередной раз отчитывать нашу шумную компанию. – Лес и его хозяин не любят, когда сквернословят. Того гляди, заведёт вас нечистый, которого так часто вспоминаете, в самую гущу и ищи-свищи.
На этих словах кто-то негромко свистнул, а остальные прыснули от смеха.
– Ирина Степанна, – Кирилл стоял к ней спиной и не отрывался от мяса, вкусно капающего соком на угли мангала, – не думал, что в наше время ещё можно услышать такое: «сквернословить», «ищи-свищи», «нечистый». Обождите немного в сенях, да не ругайте пуще прежнего, – самодовольная улыбка не сходила с его губ. – Я вас угощу, а вы простите, что можем ввернуть крепкое словцо.
Ирина Степановна помогала с уборкой домов, так как жена владельца экодеревни считала, что такое занятие ей не пристало, несмотря на скудную выручку после сезона. Сама по себе она была довольно худощавой, небольшого роста, с длинными чёрными прядями, неизменно сложенными в высокую причёску. На лице не было ни единой морщинки, однако, язык не поворачивался назвать её молодой. Сначала думалось, судя по её измождённому внешнему виду, она не занимается такой работой по состоянию здоровья, но горделивые пренебрежительные взгляды, которыми одаривала всех, даже гостей, говорили сами за себя. Впервые встретившись с ней, каждый для себя понял, что любезничать также не входит в её обязанности, и за всё гостеприимство и доброжелательность здесь отвечает муж. Общаться с ней было неприятно и, к счастью, она не часто показывалась из главного трёхэтажного дома, который будто также возвышался над низкими одноэтажными постройками для постояльцев. Муж же пахал за троих, ведя хозяйство небольшой фермы и хлопоча вокруг немногочисленных коттеджных домиков. Ферма насчитывала с десяток коз, тройку лошадей для конных прогулок и разного вида птицу. Перепёлки, куры и один петух создавали атмосферу полного погружения в сельскую жизнь, однако к такому быстро привыкаешь. Хоть и странно поначалу было просыпаться от петушиного крика и лошадиного ржания, именно это и привлекало. Здесь соперничал и уживался комфорт загородного дома с запахами деревенского утра, которое начиналось с омлета из домашних яиц и кофе из кофемашины.
– Вот вы городские не верите, – Ирина Степановна деловито разместилась в удобном деревянном уличном кресле, ожидая порцию мяса, – а те, кто живёт рядом с лесом, знают много историй.
И она начинала рассказывать, составляя компанию за обедом. Будто забалтывала непослушную детвору, чтобы те не шкодили ещё больше.
***– «Пуще прежнего, как сказал бы Кирилл. Если бы смог».
Придя в сознание вновь, уже не могу сдерживаться. Меня рвёт. Физически выворачивает наизнанку от боли внутри. Тиски, сжимающие горло, ком, вставший поперёк, не дают выйти скудному содержимому желудка, и я лишь, согнувшись, содрогаюсь всем телом. Благодаря кошмарным снам, перемешавшихся с воспоминаниями, в памяти возрождаются некоторые образы. Образы друзей и их гибели.
2.
***Небольшая турбаза «Крымская долина» полностью соответствовала названию и нашим ожиданиям.
Внутри домиков пахло деревом. Снаружи чистый воздух приносил запахи леса и близкой воды. Каждый из коттеджей, который сняли, был рассчитан минимум на двоих, но меня вполне устраивало большое пространство, принадлежащее только мне.
Спальня под крышей, постель – под панорамным окном. Эта территория не была вторым этажом, как таковым, лишь верхним ярусом, куда надо было забираться по такой же добротной, устойчивой и отдающей деревом лестнице. Была в этом некоторая схожесть с кроватью в детском лагере, когда буквально любой мальчишка готов был воевать за верхнюю койку. Ничего кроме постели и лампы, стоящей на низкой тумбе в углу, там не помещалось. Однако уютной атмосферы скудная меблировка не портила. Внизу располагалась кухня-гостиная с диваном, где вполне могли разместиться ещё пару человек для сна, или же, как в моём случае, использовать, если перебрал на вечерних посиделках. В доме была ванная, но когда открыл раздвижную дверь на небольшую террасу, обнаружил ещё и спа-бассейн с подогревом, прикрытый специальным брезентом. Довольно хмыкнув, бросил взгляд на лесную чащу, куда открывался вид. Тёмный хвойный лес пронизывало заходящими лучами солнца, будто плотное чёрное полотнище протыкали багряно-золотыми иглами. Почему-то показалось, что отдыхать в горячей воде, когда идёт снег, было бы намного приятнее. Даже пожалел, что мы оказались здесь ранней осенью.
В целом, коттедж был вполне сносным по моим меркам, а окружающая природа добавила «звёзд». Справа виднелся загон и стойла для животных маленькой хозяйской фермы. Оттуда на меня уставилось несколько козьих морд, которые деловито пережёвывали сочную траву. Крупные зубы были видны при каждом движении узкой челюсти, а из-за белого окраса шерсти, глаза с горизонтальными зрачками казались полностью чёрными.
– «Пф, – усмехнулся, наблюдая за их неторопливой трапезой, – вот тебе и лакшери отдых».
Закинув сумку с вещами на диван, не стал медлить и, быстро приняв душ, забрался в кровать. Проделанный путь теперь казался довольно выматывающим, поэтому сон накрыл, как только голова коснулась подушки.
