Белогорские рассказы

— А какой урок, дед Тихон? — спросил Лёшка.

Дед помолчал.

— Урок такой: жизнь сильнее смерти. Сколько бы нас ни убивали, ни калечили, ни разоряли — а мы всё равно рожаем детей, пашем землю, играем на гармошках. Потому что жизнь — она упрямая. Как сорняк. Её хоть выкоси, хоть выжги — она всё равно виросте (вырастет).

Он заиграл колыбельную. Ту, что мать ему когда-то пела. Ту, что он пел своему сыну.

Школа

— А в сорок девятом, — Дед Тихон усмехнулся, — меня учиться заставили. Взрослого уже, двадцатилетнего.

Собрал нас председатель:

— Так, мужики. Война кончилась, жизнь налаживается. Теперь без грамоты ніяк (никак). Кто не учился — пойдете в вечернюю школу.

Я руками замахал:

— Степан Ильич, какая школа? Мне пахать надо, сеять, хозяйство поднимать. Я и так четыре класса кончил, хватит.

— Не хватит, Тихон, — говорит. — Техника новая придет, с ней работать надо. Чертежи читать, инструкции понимать. А ты в лучшем случае по складам читаешь.

Пришлось идти. Сижу за партой, а рядом со мной пацаны лет по четырнадцать. Учительница — молоденькая, из города приехала. Звали ее Анна Ивановна.

— Тихон Григорьевич, — говорит она мне на первом уроке. — Вы уж не стесняйтесь. Если что непонятно — питайте (спрашивайте).

— Анна Ивановна, — отвечаю. — Мне б дроби эти осилить. А то я в уме считаю, а на бумаге путаюсь.

Она терпеливо объясняла. А я сидел, пыхтел, выводил цифры в тетрадке. Рука к перу не привыкла, пальцы корявые, мозолистые, еле карандаш держат.

Через месяц прихожу домой, а Нюрка смеется:

— Тихон, ты чего такой важный? Оценку получил?

— Получил, — говорю. — Четверку по арифметике.

— Ну-ка покажи (покажи)!

Я тетрадку достаю, а там красными чернилами: «Хорошо. Молодец!»

Нюрка меня обняла:

— Горжусь тобой. Ученый муж у меня.

Я тогда подумал: «Вот так и живем. Батька воевал, я учусь. А внуки мои, может, и в институты пойдут». И правда — Санька мой потом в музыкальное училище поступил.

8.Воскресший

Рассказ седьмой. Ещё одна страшная история

Угли в костре снова подёрнулись пеплом. Ночь стояла глухая, хоть глаз выколи. Где-то на реке ухнула выпь, и бабы вздрогнули.

— А хотите ещё страшное? — спросил дед Тихон.

— Да ну тебя, дядь Тихон, — сказала Нюрка, кутаясь в платок. — И так жутко (жутко).

— А я послушаю, — сказал Лёшка. — Рассказывайте, дед.

— Ну, слухай.

Дед Тихон откашлялся.

— Это тоже не я видел. Это мне бабка Настя рассказывала, ей уж под девяносто тогда было. А она врать не умела.

В соседнем селе, под самым Белгородом, жила семья: мать, отец и сын Андрей. Сын в сорок первом ушёл на фронт, и два года от него ни слуху ни духу. А в сорок третьем пришла похоронка: «Пал смертью храбрых под Орлом».

Мать голосила, отца кондрашка хватила — едва отходили. А делать нічого (нечего): война.

И вот через год после Победы, в сорок шестом, стучится кто-то в хату. Мать открывает — а на пороге Андрей. Живой, здоровый, только седой совсем, как лунь.

Мать в обморок. Отец крестится, не верит. А Андрей говорит: «Я это, батя. Я не убитый. Меня в плен взяли, потом бежал, в партизанах был, потом опять в плен... В общем, долгая история. Домой только сейчас добрався (добрался)».

Обрадовались старики, соседей созвали, гулянку устроили. А через неделю — звонок из сельсовета: «Ваш сын, Андрей Петрович, числится погибшим. Документов у него нет. Надо оформлять».

Андрей не спорит. Пошёл в сельсовет, заполнил бумаги, ждёт, пока подтверждение придёт. И тут — новая напасть: приезжает из города женщина с ребёнком. И говорит: «Я — жена Андрея. Мы поженились в сорок четвёртом, он после госпиталя ко мне приехал. А потом ушёл и пропал».

Мать в крик: «Как так? Он же с нами живёт!» А Андрей сидит за столом, молчит, только глазами водить (водит).

И тут все заметили — глаза у него разные. Один — карий, как у матери, а другой — голубой, как у отца.

А у того, который пришёл с войны, оба глаза были карие.

— Ой, лишенько, — прошептал кто-то из баб.

— Да, — кивнул дед Тихон. — Тут все и поняли: не Андрей это. А кто — никто не знает. Двойник, чужедушник, лешак — по-разному называют.

Мужики хотели его схватить, а он — через окно, и в лес. Только его и бачили (видели).

— А настоящий Андрей? — спросил Лёшка.

— А настоящий Андрей нашёлся через год, — сказал дед. — В госпитале под Ленинградом, без ног, без памяти. Его потом сестра из города выходила. Женился, детей нарожал. А тот, чужой... Говорят, до сих пор по лесам бродит. Дом ищет.

Дед Тихон помолчал.

— Бабка Настя говорила: это война такую порчу на землю напустила. Столько смерти было, что мёртвые с живыми перемешались. Иные и сами не знают, кто они.

— А какой тут урок? — спросил Лёшка.

— А урок такой, — сказал дед. — Человека не по лицу узнают, не по документам. А по глазам. И по тому, как он хлеб ест, как землю трогает, как детей обнимает. Чужая душа — она всегда навылет, не задерживается. А своя — здесь, в земле, корінням (корнями).

Он положил руку на траву, будто гладил её.

— И ещё: не судите тех, кто с войны не вернулся. Может, они и вернулись, да не такими, как ждали.

Смерть Сталина

— В пятьдесят третьем, — Дед Тихон перекрестился, — Сталин помер (умер).

На лавке зашевелились. Митрофан, счетовод, вздохнул:

— Помню, дядь Тихон. Плакали тогда.

— Плакали, — кивнул дед. — А кто не плакал — тот боялся. Потому что непонятно было: что дальше?

Я в тот день в поле был. Трактор пахал, земля сохла, надо было успеть до дождей. Прибегает Манька, сестра моя, запыхавшаяся:

— Тихон! Глуши трактор! По радио сказали — Сталин умер!

Я заглушил. Стою посреди поля, тишина. Только жаворонки поют да ветер шуршит. И думаю: «Господи, что ж теперь буде (будет)?»

Приехал в село. А там — все по домам сидят, никто не выходит. Даже бабы у колодца молчат, только шёпотом переговариваются.

Зашел в правление. Председатель наш, Сидорыч, сидит бледный, курит одну за другой.

— Сидорыч, — говорю. — Что делать-то? Завтра сеять?

— Сеять, — говорит. — Земля ждать не будет. А там... Там видно будет.

Похоронили Сталина. По радио траурный марш играли. А через месяц — амнистия, через полгода — Берию расстреляли. И пошло, поехало.

Я тогда понял: жизнь продолжается. Что бы ни случилось в Кремле, как бы ни менялась власть, земля родит, хлеб поспеет, дети родятся. Потому что так Богом заведено (заведено).

Телефон

— А в пятьдесят пятом, — Дед Тихон хитро прищурился, — нам телефон в село провели. Первый.

До этого только в правлении был, да и тот редко работал. А тут — в каждый дом, говорят, можно провести, если желание есть.

Нюрка моя как услышала:

— Тихон, давай проведем! Санька в городе учится, будем звонить, голос его чути (слышать).

— Нюра, — говорю, — дорого же. Деньги платить надо.

— А ты меньше курить будешь, — отрезала она. — На телефон хватит.

Провели. Аппарат черный, тяжелый, с диском. Поставили в угол, под икону. Нюрка его тряпочкой протирает, пылинки сдувает.

Первый раз звоним Саньке в Белгород. Долго ждали, пока соединят. Потом в трубке — треск, шум, и вдруг голос:

— Алло! Деда? Ты?

У меня сердце упало. Стою, молчу, а в горле ком.

— Саня, — говорю наконец. — Саня, сынок. Как ты там?

— Хорошо, деда! Учусь! Скоро каникулы, приїду (приеду)!

Нюрка выхватила трубку:

— Санечка, родненький! Ты кушаешь хорошо? Одеваешься тепло? Не простужайся!

Потом мы ещё долго стояли, смотрели на телефон. Чудо техники.

А ночью я проснулся от тишины. Лежу и думаю: «Вот она, жизнь. Батька мой в сорок первом письма писал, которые шли месяцами. А я сейчас за пять минут голос внука услышал. До чего ж техника дійшла (дошла)».

И так мне хорошо стало, так спокойно.

9.Целина

Рассказ восьмой

Костер догорел почти до углей, но никто не хотел расходиться. Ночь стояла тёплая, тихая, только кузнечики стрекотали в траве.

— А в пятьдесят шестом, — Дед Тихон хитро прищурился, — меня чуть на целину не відправили (отправили).

— А я ездил, дядь Тихон! — оживился Митрофан. — В пятьдесят четвертом, по первому набору. Казахстан, Акмолинск. Там такие поля — глазом не охватишь.

— Знаю, — кивнул дед. — Меня тоже кликали. Парторг пришёл, молодой такой, горячий. Говорит: «Тихон Григорьевич, ты ж механизатор, трактор — родная душа. Поехали. Там страна поднимается, там такие простори (просторы)!»

— А вы? — спросил Лёшка.

— А я ему отвечаю: «Василий Петрович, а здесь, значит, не страна? Здесь просторы — не просторы?»

Он смутился, говорит: «Да нет, здесь тоже... Но там же государственное дело, особое».

Я поглядел на него, на молодого, и спрашиваю:

— А ты, Василий Петрович, чей будешь? Сам-то откуда?

— Я, — говорит, — тамбовский.

— А почему ж ты не на целину едешь? — спрашиваю. — Ты ж молодой, здоровый, безотказный. Тебе и їхати (ехать).

— И что он? — спросил Митрофан.

— Покраснел, замялся, — усмехнулся дед. — Я ему больше ничего не сказал. Он постоял, потоптался и ушёл.

— А вы, значит, остались, — сказала Нюрка.

— Остался, — кивнул дед. — Потому что земля, она не там, где новизна и романтика. Она там, где ты её своими руками перепахал, своим потом полил, свои кости в неё положил. Здесь мой батька лежит, брат, дед Макар. Здесь каждая межа мне рідна (родная). Как я это брошу?

— А Василий Петрович? — спросил Лёшка.

— А через год в город уехал, в Белгород, инструктором в обком. Землю тамбовскую променял на паркет. Что ж, каждому своё.

Дед усмехнулся:

— Я его через десять лет встретил на базаре. Он в очереди за мясом стоял, в пальто городском, при галстуке. Узнал меня, обрадовался: «Тихон Григорьевич! Как жизнь?» Я говорю: «Живу помаленьку. Целину пашу». Он удивился: «Как целину? Ты ж не поехал!» А я отвечаю: «А у меня здесь, Василий Петрович, каждую весну — целина. Потому что земля, она каждый год заново рождается. И каждый год её пахать надо. Вот она, моя целина — під вікном (под окном)».

— Хорошо сказано, — сказал Митрофан.

— А урок тут простой, — дед Тихон погладил гармонь. — Не ищи счастья за морями. Оно у тебя под ногами. Только нагнись и візьми (возьми).

Засмеялся дед. И гармонь засмеялась вместе с ним — весёлым, переливчатым смехом.

10.Космос

Рассказ девятый

Костер почти угас. Народ сидит, деда слушает.

— Гагарин полетел, — сказал дед Тихон, и лицо его стало серьёзным. — Я это дело в правлении смотрел. Телевизор привезли, маленький, чёрно-белый, антенну на крышу ставили — еле ловило (ловило). Мужики собрались, бабы, дети. Сидим, дышать боимся.

— А вы боялись? — спросил Лёшка.

— Не боялись, — покачал головой дед. — А замирали. Как он сказал «Поехали!», у меня мурашки по спине. Не потому, что космос. А потому, что голос у него — простой, наш, русский. Не пафосный, не выученный. Будто тракторист из соседней бригады заводит мотор и говорит: «Ну, с Богом».

— А бабка ваша, Нюрка? — спросила молодая Нюрка.

— А Нюрка моя крестилась, — улыбнулся дед. — Сидит перед телевизором, а сама шепчет: «Господи, сохрани и помилуй. Высоко-то как...»

А вечером мы с ней вышли в поле. Темно, звездно. Я гляжу на небо и думаю: «Где ж он там, Юрий? Не видно». Нюрка смеётся: «Да не видно, Тихон. Он высоко». А я ей: «А вдруг он смотрит вниз и наше поле видит? Вдруг ему оттуда, сверху, вся Россия как долоня (ладонь)?»

Нюрка замолчала. Потом говорит:

— А что, Тихон. Может, и видит. И радуется, что внизу всё тихо, мирно, поля наши не горят. Значит, не зря он полетел.

— Я тогда её обнял, — тихо сказал дед. — И мы долго стояли в темноте, глядя на звёзды.

Он помолчал.

— А через семь лет Гагарин погиб. Я, когда услышал, вышел в поле. Постоял, посмотрел на небо. Ничего не сказал. Только шапку зняв (снял).

— Какой же урок, дед Тихон? — спросил Лёшка.

— А урок такой, — сказал дед. — Герои — они не где-то там, на пьедесталах. Они среди нас. И уходят тоже по-простому. Как все. Только свет после них остаётся.

Он поднял голову к небу.

— Вон, глядите. Звёзды. Каждая — чья-то життя (жизнь).

Сын женится

— А в семидесятом, — Дед Тихон расплылся в улыбке, — Санька наш одружився (женился).

Привел в дом девушку. Из города, из Белгорода. Звали Леной. Худенькая, тихая, в очках. Руки тонкие, нерабочие.

Нюрка моя сперва засомневалась:

— Тихон, а справится ли она с хозяйством? Городская же. Корову не доила, огород не полола.

— Нюра, — говорю, — а ты в его годы умела?

— Я другое дело. Я выросла здесь.

— И она вырастет. Лишь бы любила Саньку (Саньку).

Свадьбу играли в селе. Неб