Белогорские рассказы

Я тогда её обнял. И мы долго стояли в темноте, глядя на звёзды.

—

Дед Тихон замолчал, глядя куда-то поверх крыш. На небе уже зажигались первые звёзды – крупные, яркие, будто конфетные обёртки.

– А через семь лет, – добавил он тихо, – Гагарин погиб. Я, когда услышал, вышел в поле. Постоял, посмотрел на небо. Ничего не сказал. Только шапку снял.

1969. Проводы зимы

– Масленица в этом году поздняя была, – Дед Тихон разглаживал бороду, поглядывая на мартовское небо, ещё студёное, но уже синее, высокое. – Я тогда председателем сельсовета был. Не по охоте, а по нужде: кого ни поставь – то пьёт, то воровать норовит, то в город сбежать хочет. Вот и уговорили меня.

А на Масленицу у нас всегда гуляли. И при Советах гуляли, и при колхозах. Не запретишь ведь людям радоваться. Зиму проводить – это святое.

Поставили столы прямо на улице, составленные из дверей сарайных. Скатертей не было – газетами постелили. Бабы напекли блинов – горы! С маслом, со сметаной, с вареньем из смородины. Рыжики солёные, капуста квашеная, огурцы бочковые.

Гармонист – я тогда уже на батькиной играл – сидел на крыльце и наяривал. Мужики плясали, кто как мог. Кто вприсядку, кто топтался на месте, но все – от души. Даже Митрофан, счетовод, который всегда серьёзный, и тот пустился в пляс.

А потом чучело потащили жечь. Соломенное, в старой юбке, в платке дырявом. Всей гурьбой пошли за околицу, на взгорок. Девки пели, пацаны с трещотками бегали.

Я поджёг. Огонь занялся быстро, затрещал, взметнулся к небу. А ветер крутил пламя, рвал его в клочья, разносил искры по чёрному мартовскому снегу. И все смотрели, как горит зима. И все молчали.

– А ты чего, дядь Тихон, загадывал? – спросила Нюрка, молодая невестка.

Дед усмехнулся в усы:

– Я, Нюра, всегда одно загадываю: чтоб лето было тёплое, чтоб хлеб уродился, чтоб войны не было. И чтоб внуки мои на этой земле жили, а не разбегались кто куда.

Он помолчал.

– Чучело догорело, пепел по ветру развеяли. А наутро – снег пошёл. Последний. Я гляжу в окно, а за окном – белым-бело. И тишина. И думаю: «Ничего, потерпим. И зиму перетерпели, и весну встретим. А там и лето».

1975. Внуки

– Санька у меня в семьдесят пятом в первый класс пошёл, – Дед Тихон говорил медленно, смакуя каждое слово. – Внук. Сына моего, Александра, дитё.

Я его сам в школу повёл. Форму ему справили: пиджачок тёмно-синий, брючки, рубашка белая. Ранец новый, кожаный, со звёздочкой. Он важный такой идёт, нос задрал. А сам ростом маловат, ранец чуть не до пяток.

Подходим к школе – а там учительница встречает, молодая, в очках. Санька подошёл к ней, поздоровался, а потом обернулся ко мне и говорит громко, на всю улицу:

– Деда, а ты меня после уроков заберёшь?

Я говорю: «Заберу». А он:

– А ты не забудь гармонь взять. Я хочу, чтоб ты на линейке играл.

А учительница смотрит на меня, улыбается. Я стою, красный как рак. Гармонь – ну какая гармонь на линейке? Там же духовой оркестр из райцентра приедет.

Но Санька на своём стоит:

– Нет, без дедовой гармони не пойду.

Пришлось мне бежать домой, через всё село, сопя и отдуваясь. Схватил гармонь – и обратно. Прибегаю, а они уже построились, оркестр трубами сверкает.

– Играй, деда! – кричит Санька из строя.

Я растянул меха. И заиграл. Не «Школьный вальс» – я его по нотам не знаю. А заиграл ту мелодию, что батька мой играл, что мать пела, что над полями нашими с детства звучит.

Директор школы хотел было возмутиться, а потом махнул рукой. И оркестр замолчал. И все слушали, как я играю. А Санька стоял в первом ряду, с букетом астр, и улыбался во весь рот. И глазёнки блестели.

—

Дед Тихон вытер рукавом глаза.

– Вот ради таких моментов, – сказал он тихо, – и стоит жить. Ради внуков. Ради того, чтобы они слышали эту музыку. Чтобы знали, откуда они родом. Чтобы землю свою не променяли ни на какие города.

Он погладил гармонь.

– Я ж её не для себя берегу. Я для Саньки берегу. Он у меня музыкантом стал, в музыкалку ездил в Белгород, потом в училище поступал. Говорит: «Деда, я твою гармонь с собой заберу, когда в оркестр устроюсь». А я ему: «Забирай. Только нашу мелодию не забывай. Ту, что над полями летает».

1986. Чернобыль

– А в восемьдесят шестом, – Дед Тихон перекрестился, – беда пришла. Не к нам, а вроде бы и к нам.

Я тогда в правлении сидел, с бумагами возился. Вдруг вбегает Митрофан, бледный, руки трясутся:

– Тихон, радио слушал! На Чернобыльской атомной – взрыв!

Я сначала не понял. Думал – ну взрыв и взрыв, промышленная авария. У нас в колхозе тоже техника ломается. А потом пошли разнарядки: молоко не пить, овощи с огородов не есть, детей на улицу не выпускать.

Бабы завыли. Как в войну, честное слово. Стоят у колодца, шушукаются: «Говорят, радиация, она невидимая, она в землю уходит, в воду. Чем же мы коров кормить будем? Чем детей поить?»

А власти – молчок. Сначала вообще ничего не говорили. Потом – коротко: «Принимайте меры». Какие меры? Мы ж не учёные, мы ж хлеборобы.

Я тогда в район поехал, в обком. Добился приёма у какого-то инструктора. Говорю: «Вы нам правду скажите. Что нам делать? Земля-то наша, белгородская, далеко от того Чернобыля. Или не далеко?»

Инструктор мнётся, бумажки перебирает. Потом говорит:

– Тихон Григорьевич, вы не волнуйтесь. Белгородская область в безопасной зоне. Но меры предосторожности… в общем, молоко проверять надо. И детей… лучше на юг отправляйте, в пионерлагеря.

Я вернулся в село, собрал сход. Сказал, как есть: правды нам не говорят, но самим надо головой думать. Молоко кипятить, грибы в этом году не собирать, детей отправить в лагеря.

Молодые матери заплакали. А бабка Настя, ей тогда уж под девяносто было, встала и говорит:

– А я помню, Тихон, как в войну бомбёжка была. Мы тогда в погребе сидели, земля тряслась. А после войны вышли – и ничего, земля родила. И родит. Господь милостив.

Не знаю, Господь или не Господь, но земля наша родила. И молоко пили, и грибы собирали. И ничего, живы пока.

—

Дед Тихон замолчал, глядя на небо.

– А того инструктора, – добавил он, – я через год встретил. Он из обкома уволился, в кооператив подался, торговать начал. Видно, тоже правду узнал – и испугался.

1991. Август

– В девяносто первом, – Дед Тихон покачал головой, – я ничего не понял. Телевизор включил – там танки, там митинги. Какие-то люди в чёрном, какие-то флаги. Диктор говорит: «Путч». А я сижу и думаю: «Господи, опять война?»

Нюрка моя крестилась, шептала: «Только бы не стреляли, только бы не стреляли». А Санька – он уже тогда в Белгороде жил, в оркестре играл – позвонил, кричит в трубку: «Деда! Союз разваливается! Свобода!»

А я не знал, радоваться мне или плакать.

Потом приехали из города. Торговцы. Скупали всё, что плохо лежит: доски, кирпич, запчасти к тракторам. Колхоз наш – бывший колхоз, уже акционерное общество – трещал по швам. Митрофан плакал: «Тихон, разворуют всё! Разнесут по винтику!»

Я пошёл на собрание. Выступал какой-то новый человек, из района, в пиджаке, с портфелем. Говорил про рынок, про частную собственность, про то, что теперь каждый сам за себя.

Я встал и спросил:

– А земля? Земля чья?

Он посмотрел на меня, как на экспонат из музея.

– Земля, дедушка, будет принадлежать тому, кто её эффективно обрабатывает.

– А я её, – говорю, – пятьдесят лет обрабатываю. И отец мой обрабатывал, и дед. Мы её с плугом обходили, с серпом, с комбайном. Мы её кровью поливали, слезами. Мы её у немцев отбивали. Это что ж – не моя земля?

Он улыбнулся снисходительно:

– Формально – нет. Но вы можете её выкупить.

Я сел. И больше ничего не говорил.

—

Дед Тихон вздохнул, потрогал пальцами клавиши гармони.

– Землю я не выкупил. Денег у меня таких не было. Да и не в деньгах дело. Земля – она не продаётся. Она – как мать. Её не покупают. Её любят.

А наутро я вышел в поле. Пшеница стояла высокая, тугая, колос к колосу. Я сорвал колосок, растёр в ладони, подул – зерна упали в пыль.

– Роди, – сказал я. – Роди, родимая. Кому бы тебя ни приписали, ты – наша. И будешь наша.

1995. Ключ

– А нынче, – Дед Тихон обвёл рукой сидящих на лавке, – нынче Санька мой вернулся.

На лавке зашевелились, заулыбались.

– Да ну, дядь Тихон! Александр Тихонович? Из города?

– Из города, – кивнул дед. – Из самого Белгорода. Говорит: «Деда, я уволился из оркестра. Буду в селе жить».

Я сперва не поверил. Думал – шутит. А он серьёзно. Говорит: «Я в музыкальную школу устроился, в районном центре. Буду детей учить. А гармонь твою… Гармонь твою, деда, я с собой возьму. В школу. Пусть дети на ней играют. Пусть знают, что такое настоящий звук».

Я сидел, слушал, и в горле ком застрял.

– А жена твоя? – спрашиваю. – А дети?

– И жена согласна. И дети. Говорят, в городе надоело. Хотят, чтобы у них огород был, чтобы куры бегали, чтобы внуки твои, деда, землю руками трогали.

Нюрка моя заплакала. В голос, как в молодости. Обняла Саньку, целует его в щёки, в лоб, в руки.

– Сынок, – говорит. – Родненький. Дождались.

—

Дед Тихон замолчал. В темноте блеснула навернувшаяся слеза.

– Я ему гармонь отдам, – сказал он тихо. – Пусть играет. А сам буду сидеть на этой лавке и слушать. И землю нашу буду слушать. Она ведь тоже поёт, если уметь слышать.

Он поднял инструмент, провел ладонью по ладам.

– Шестьдесят лет я на ней играю. Батькина гармонь, немецкая, с перламутром. А теперь… Теперь пусть дальше поёт. Пусть внуки мои, правнуки слышат. Пусть знают, откуда они родом.

Он растянул меха. И полилась над Белогорьем та самая мелодия – старая, бесконечно родная, та, что помнила батьку, мать, войну, победу, та, что встречала космонавтов и провожала зиму, та, что звенела над полями в час вечерней тишины.

Луна стояла над селом – круглая, светлая, будто свежевыпеченный коровай. Пахло полынью и хлебом. Где-то далеко, за рекой, за перелеском, лениво брехнула собака.

Мужики и бабы сидели на скамейке и щелкали семечки. Говорили о многом: об урожае, о свиноферме, о новом председателе, и конечно о том, что сын деда Тихона вернулся в родное село.

А дед Тихон играл. И казалось, что не он играет – а сама земля, нагретая за день, тихо и покойно выдыхает эту мелодию в синее, бескрайнее небо.

Эпилог

Из письма Александра Тихоновича Самоварова, преподавателя детской музыкальной школы, внука деда Тихона:

«…Гармонь деда теперь у меня. Я принёс её в класс, показал детям. Сначала они смеялись – старая, потёртая, не то что новые электронные инструменты. А потом я заиграл. И они замолчали.

Я играл ту мелодию, что дед играл каждый вечер на завалинке. Про поле, про хлеб, про любовь. Дети слушали, не дыша. А одна девочка, лет семи, спросила: «А это что за песня?»

Я сказал: «Это наша песня. Белгородская. Русская. Её моему деду его отец передал, а дед – мне. А теперь я передаю вам».

Они не всё поняли. Но когда я заиграл снова, они запели. Не слова – слов они не знали. А так, на мотив, на ту мелодию, что у каждого в крови, даже если он никогда её не слышал.

Я смотрел на них и думал: «Деда, ты не волнуйся. Всё у нас будет хорошо. Земля родит, дети родятся, песня не умрёт».

А вечером я вышел в поле. То самое, белогорское, за околицей. Пшеница стояла высокая, тугая, колос к колосу. Ветер перебирал её, как клавиши.

Я сел на межу. Достал гармонь. И заиграл.

И мне показалось, что дед сидит рядом, слушает, улыбается в усы и тихонько подпевает»

Глава 2

«АТМОСФЕРА»

Рассказ посвящается нашим Белгородским детям

Меня зовут Лена. Я живу в Белгороде и мне четырнадцать, и у меня нет друзей. Совсем.

Я пишу это не для того, чтобы вызвать жалость. Просто это факт, как таблица Менделеева или то, что земля круглая. В моей школе сто двадцать семь человек. Сто двадцать шесть из них со мной не разговаривают. Ну, то есть как не разговаривают – здороваются, если мы сталкиваемся в коридоре. Но чтобы позвать куда-то, написать в мессенджере, спросить «как дела?» – нет.

Я сижу на последней парте у окна. Иногда я ловлю на себе взгляды, а потом слышу шепот: «Она странная». Я не обижаюсь. Наверное, так и есть.

Домой я прихожу в четыре. Мама на работе до семи. Папа приезжает еще позже. У меня есть ключи, своя комната и папина старая камера. Canon с дисками, еще те времена, когда снимали на диски. Папа отдал ее мне год назад и сказал: «Научишься – может, что-то и выйдет». Я не знаю, что именно должно выйти, но я научилась.

Я снимаю все подряд. Двор, облака, бездомных кошек, свои руки. Людей я не снимаю. Люди сложнее.

Объявление я увидела в среду.

Оно висело в коридоре первого этажа, приклеенное синим скотчем к стенду с расписанием. Обычный тетрадный листок, неровные буквы, выведенные фиолетовым фломастером:

«Требуется видео оператор для школьной танцевальной группы. Опыт не обязателен. Обращаться к Алине, 7″Б”. Срочно!»

Я стояла перед этим листком минут пять. Мимо проходили люди, толкали меня плечами, я даже не замечала. В голове стучало: «Опыт не обязателен. Опыт не обязателен».

Я сфотографировала объявление на телефон. Отошла на три шага. Вернулась, сфотографировала еще раз. Потом удалила оба фото. Потом снова сфотографировала.

Дома я смотрела на этот снимок полтора часа. Лежала на кровати, пялилась в экран и пыталась представить, как я подхожу к незнакомым людям и предлагаю им свои услуги. В горле появлялся ком, стоило только представить эту сцену.

«Привет, я Лена. Я умею снимать. Возьмите меня».

Нет. Дурацкий текст.

«Здравствуйте, я по объявлению. У меня есть камера».

Тоже не то.

Я переворачивалась с боку на бок, комкала подушку и ненавидела себя за эту трусость. А потом представила, что объявление снимут. Что придет кто-то другой – смелая, разговорчивая, правильная девочка, и они возьмут ее. А я так и останусь сидеть у окна до конца школы.

На следующий день после уроков я подошла к Алине.

Она стояла в холле у входа в столовую, окруженная тремя девочками. Я знала их всех в лицо – как знаешь лицá популярных людей, с которыми никогда не заговоришь. Алина – высокая, с длинными волосами, собранными в высокий хвост. Она всегда ходила так, будто опаздывает на поезд, но при этом успевает всех растолкать. Катя – поменьше, пухленькая, с веснушками и вечно жевательной резинкой во рту. Соня – худая, с острыми локтями и глазами навыкате. Женя – самая тихая из них, с короткой стрижкой и наушниками на шее.

Я подошла. Сердце колотилось где-то в горле.

– З-здравствуйте, – сказала я.

Алина повернулась. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по дешевым кедам, по старой куртке, которую мама купила на рынке два года назад.

– Привет, – сказала она без интереса. – Ты к кому?

– Я по объявлению. Насчет оператора.

Тишина. Четыре пары глаз смотрят на меня. Катя перестала жевать. Женя сняла наушники. Соня прищурилась, будто оценивала, сколько я стою.

– У тебя есть камера? – спросила Алина.

– Есть. Папина старая, но хорошая. Canon.

– Снимать умеешь?

Я кивнула. Врать я не умела, но сейчас сказала правду. Снимать я действительно умела. Другое дело, что я снимала только пустоту.

– Покажи, – сказала Алина. – В среду в актовом зале, после шестого урока. Если нас устроит – работаешь у нас.

– А… оплата? – спросила я и сразу пожалела.

Девочки переглянулись. Катя прыснула в кулак. Соня закатила глаза. Но Алина вдруг улыбнулась – не насмешливо, а как-то по-доброму:

– А мы тебя чаем с булками будем поить. Идет?

Я не знала, шутит она или нет, но кивнула.

– Идет.

В среду я пришла в актовый зал за пятнадцать минут до назначенного времени. В зале было пусто, холодно и пахло пылью и старыми половицами. Я села на первый ряд, положила камеру на колени и стала ждать.

Они ворвались через пять минут – шумные, громкие, пахнущие улицей и фруктовой жвачкой.

– О, ты уже здесь! – крикнула Алина. – Молоток. Давай, располагайся, мы сейчас разомнемся.

Они встали у зеркал. Я включила камеру.

– Начали! – скомандовала Алина, и девочки задвигались.

Я смотрела в видоискатель и забывала дышать. Они танцевали не идеально – сбивались, путали движения, спорили. Катя постоянно жевала, даже во время танца. Соня огрызалась на замечания. Женя молча делала свое дело, и у нее получалось лучше всех. Алина командовала, поправляла, злилась, хвалила.

Они были живые. Настоящие. Не такие, как я.

После тренировки Алина подошла ко мне, вытерла пот со лба и уставилась в экран камеры.

– Ну-ка, ну-ка, покажи, что наснимала.

Я протянула камеру. Она листала видео, хмурилась, кивала, а потом сказала:

– Слушай, а неплохо. Ракурсы интересные. Ты где училась-то?

– Сама.

– Сама? – она посмотрела на меня с другим выражением. – Круто. Ладно, берем тебя. Завтра в это же время. Будешь снимать нашу подготовку к концерту. Идет?

– Идет, – сказала я.

Катя подошла и сунула мне в руку жвачку.

– На, а то смотреть больно, как ты стоишь с каменным лицом. Расслабься, свои теперь.

Я сжала жвачку в кулаке. Свои. Она сказала «свои».

Домой я летела как на крыльях. Впервые за долгое время мне хотелось не зарыться в подушку, а прыгать и петь. Вечером я разглядывала жвачку в фантике и улыбалась.

Мама заметила.

– Что это с тобой? – спросила она, накрывая на стол. – Сияешь вся.

– Ничего, – сказала я. – Просто… познакомилась с девочками в школе.

Мама замерла с тарелкой в руках.

– С девочками? С какими?

– Из группы. Они танцуют. Я им помогаю – снимаю на камеру.

Папа отложил газету.

– Ленка, это же отлично! – сказал он. – А когда мы с ними познакомимся? Пригласи их в гости. Или в кафе сходите, я дам денег.

Я заерзала на стуле.

– Они очень занятые, пап. Репетиции каждый день, концерты скоро. Им не до гостей.

– Ну хоть фото покажи, – не отставала мама. – Как их зовут хоть?

– Алина, Катя, Соня и Женя. Фото потом как-нибудь. Я еще не обработала.

Мама и папа переглянулись, но промолчали. А я смотрела в тарелку и чувствовала, как горят щеки.

Дни понеслись как сумасшедшие.

Я ходила в школу, как все, но теперь после уроков у меня было дело. Я бежала в актовый зал, включала камеру и снимала. Я снимала их разминку, их ссоры, их идиотские танцы, когда они дурачились под попсу из телефона. Я снимала, как Катя вечно теряет заколки, как Соня злится на Алину, как Женя молча отрабатывает движения, пока остальные болтают.

А потом они начали таскать меня с собой.

– Ленка, пошли в столовую!

– Ленка, смотри, что Соня учудила!

– Ленка, держи камеру, мы сейчас будем прыгать в сугроб!

Я ходила за ними, как привязанная, и снимала, снимала, снимала. В моей голове больше не было пустоты. Она заполнилась ими. Их голосами, их смехом, их дурацкими шутками.

Однажды, когда мы сидели в столовой и Катя кормила меня своей булкой (у нее вечно были лишние, потому что мать собирала ей еду с запасом), Алина сказала:

– Слушай, а давай клип снимем? Настоящий.

– Какой клип? – спросила я.

– На нашу песню. Мы хотим выступать не только на школьных концертах, может, на городской конкурс заявимся. А для конкурса нужен клип. Сделаешь?

У меня внутри все сжалось.

– Я… я никогда не снимала клипы. Я только тренировки.

– Ну и что? – Катя хлопнула меня по плечу. – Ты же с нами. Придумаем что-нибудь.

– Мы доверяем тебе, Лен, – добавила Соня. Впервые за все время она сказала что-то не с сарказмом.

Женя просто кивнула и улыбнулась.

– Хорошо, – сказала я. – Я попробую.

Мы снимали три дня.

Первый день – на стадионе. Был конец марта, снег почти сошел, но ветер дул ледяной. Девочки танцевали в своих тонких кофтах, тряслись от холода, но не жаловались. Я лежала на холодной земле, ловила ракурсы, и пальцы у меня синели от холода. Но я не чувствовала холода. Я чувствовала только камеру и их.

– Ленка, ты как? – крикнула Алина между дублями. – Замерзла?

– Нормально.

– Иди сюда, грейся.

Она обняла меня, прижала к себе. От нее пахло духами и холодным воздухом. Я закрыла глаза и запомнила этот запах навсегда.

Второй день – в школе. Мы снимали в коридорах после уроков, пока не пришла уборщица тетя Зина и не прогнала нас.

– А ну брысь отсюда! Идите на улицу снимать.

Мы выбежали на улицу, смеясь до слез.

– Она нас запомнила, – хохотала Катя. – Теперь мы звезды местного масштаба!

– Ты и так за звездилась, – фыркнула Соня.

– А ты завидуй молча!

Я снимала их смех. Это были лучшие кадры.

Третий день – крыша гаража. Туда мы залезли тайком, через стройку. Женя боялась высоты, но молчала и лезла со всеми. Наверху дул сильный ветер, город лежал под нами как на ладони.

– Красотища! – закричала Алина. – Ленка, снимай! Снимай это!

Я снимала. Они танцевали на фоне заката, и ветер рвал их волосы, и солнце светило им в спины, и они были такие красивые, что у меня щипало глаза.

– Гениально! – крикнула я. – Супер!

Алина подбежала ко мне, чмокнула в щеку.

– Ты гениальна, Ленка. Без тебя бы ничего не вышло.

В тот вечер я шла домой и улыбалась в темноту. В моей груди все пело.

В субботу мы встретились в кафе, чтобы посмотреть черновой монтаж. Девочки купили блинов, напоили меня чаем, и мы сидели вокруг ноутбука, а я включала им кусочки.

– Офигеть, – сказала Соня, когда увидела кадры на стадионе. – Я реально так круто выгляжу?

– Ты выглядишь как лось, – заявила Катя. – А я – богиня.

– Заткнитесь обе, – шикнула Алина. – Ленка, дай посмотреть нормально.

Я нажала play. Они смотрели молча. Когда клип закончился, в комнате повисла тишина. Я занервничала.

– Ну как?.. – спросила я тихо.

Алина повернулась ко мне. Глаза у нее были странные.

– Лена, это гениально. Ты гений.

– Мы выложим это в сеть, – сказала Катя. – И станем знаменитыми.

– А Ленку у нас украдут, – добавила Женя. И улыбнулась.

Я засмеялась. Впервые за долгое время я смеялась по-настоящему.

– Никто меня не украдет, – сказала я. – Я с вами.

Домой я вернулась в одиннадцатом часу. В прихожей горел свет – мама ждала.

– Задержалась, – сказала она. Не осуждающе, просто констатируя факт.

– С девочками. Монтировали клип.

– С девочками? Это которые из группы?

– Ага.

Мама помолчала, вытирая руки полотенцем.

– Лен, мы с папой так и не видели твоих подруг. Ни одной фотографии, ни одного видео. Ты нам хоть покажешь, с кем ты время проводишь? Мы беспокоимся.