БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ

БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ

Глава 1. Рассказы деда Тихона. Пролог

Ночь над Белогорьем стояла такая густая, что звезды, казалось, вязли в ней, как светляки в меду. Костер на краю села, за крайней хатой, у самого спуска к реке, горел рівно (ровно), без чада — сухие вишневые ветки да старые пни, что натаскали мужики за день. Пламя лизало черноту, выхватывало из темноты лица, руки, краюху хлеба на газете, граненый стакан с непочатой водкой, прикрытый куском ржаного.

Мужики сидели кто на чурбаках, кто на перевернутых ведрах, кто просто на корточках, подложив под себя телогрейки. Бабы — чуть поодаль, на лавке, принесенной от деда Тихона. Семечки щелкали мірно (мерно), как кузнечики в траве.

Дед Тихон — прозвищем Самовар, за блестящую лысину и круглые, добрые бока — сидел у самого огня. Гармонь лежала на коленях, меха сложены, пальцы только поглаживали лады, будто проверяли, здесь ли она, чи (или) не ушла в темноту.

— Дядь Тихон, — сказал молодой тракторист Лёшка, подкидывая ветку в огонь, — сыграй чого-небудь (чего-нибудь). А то тихо как...

— Тишина, — ответил дед, не открывая глаз, — она тоже музыка. Только слушать треба (надо) уметь.

Помолчал. Ветка затрещала, выбросила сноп искр. Искры взметнулись выше костра, на миг осветили склоненные лица и пропали в небе, смешавшись со звездами.

— Ну, — сказал дед Тихон, — коли слушать пришли, так слухайте. Я вам сегодня багато (много) чего порасскажу. На всю ночь хватит.

Он растянул меха. Аккорд поплыл над поляной, над рекой, над уснувшим селом — долгий, тягучий, как мед (мёд).

— Это будет, — сказал дед, — про нашу землю. Про то, как мы тут жили, как хлеб растили, как воевали, как любили. И про то, откуда гармонь у меня.

Он провел пальцем по перламутровой инкрустации.

— А начнем мы... с самого страшного (страшного).

2.Красный петух

Костер разгорался, когда дед Тихон заговорил. Угли светили ровно, багрово, как те фонари, что много лет назад ворвались в его детство.

— Коллективизация, — сказал он, и слово это прозвучало как скрип несмазанной телеги. — Страшное слово. И непонятное нам, пацанам. Мы ж думали: колхоз — это когда всем миром, когда разом (вместе). А вышло... да вышло вон как.

Он полез в карман за кисетом, вспомнил, что бросил курить, и убрал руку.

— Дядь Тихон, а вы сами-то раскулаченные? — спросил Лёшка, молодой тракторист.

— Сам я? — Дед усмехнулся в усы. — Я, Лёша, не сам. Это батьку моего раскулачивали. Я только дивився (смотрел).

Он подбросил ветку в огонь, дождался, пока она займется, и продолжил:

— Ночью пришли. Я проснулся оттого, что світло (свет) в хате зажгли, а оно не наше, не коптилка, а яркое, чужое. Фонари у них такие были, аккумуляторные. Глядь — а в хате люди в кожанках. И лица — не злые даже. Усталые. Один говорит: «Собирай, Григорий. Имущество — в пользу государства».

— А батька ваш? — спросила Нюрка, молодая невестка Петрова, кутаясь в платок.

— А батька мой, — голос деда дрогнул, — он тихий был, богобоязненный. Никогда голоса не повышал. А тут встал посреди хаты, босиком, в подштанниках, и сказал: «Какое ж у меня имущество? Конь — он колхозный, я его сам отдал. Корова — последняя, дети малые без молока зачахнут. Иконы — бабкины, молельные. Що (что) ж вы забираете?»

А тот, в кожанке, отвечает: «Иконы — это мракобесие. А корова — излишек».

— Излишек, — повторил Митрофан, счетовод, и сплюнул в огонь. — Слышь, ты. Корова для крестьянина — излишек.

— И батька замолчал, — продолжал дед. — Молча оделся, молча перекрестился на образ — а образа уже на стене не было, сняли, — молча вышел.

Мать голосить начала, мы с сестрой в подол ей вцепились. А петух наш, красный, здоровый, выскочил в сени и давай орать. Среди ночи — кукареку! Будто на пожар скликає (сзывает).

— Ишь, — усмехнулся тот, в кожанке. — Петух у вас, Григорий, тоже, видать, излишек.

— Забрали и петуха?

— Забрали, — эхом отозвался дед. — А через месяц батька в колхоз записался. Первым. Другие глядели — Тихонов Григорий, раскулаченный, а йде (идёт). И пошли.

— А петуха то куда дели? — спросил кто-то из темноты.

Дед Тихон помолчал. Угли в костре вздохнули, осыпались.

— А петуха того я через год на базаре в Белгороде увидел. Узнал. По красному перу на хвосте узнал, по голосу. Он на возу сидел, связанный, бабка какая-то продавала. Я подошёл, погладил. Он глянул на меня — и замолчал. Будто узнал. Грошей (денег) у нас не было. Так и уехал тот воз. А может и не он это был.

Гармонь на коленях деда издала тихий, сиплый звук — будто вздохнула.

— И чего ж это, дед Тихон, — подал голос Лёшка, — выходит, что правды нет? Что забирают у человека всё, а он еще и спасибо должен сказать?

— Правда? — Дед поднял глаза к небу, густо усыпанному звездами. — Правда, Лёша, она не в том, кто прав. Правда в том, что земля осталась. И люди на ней. Батька мой через месяц после раскулачивания вышел в поле, поглядел на всходы и сказал: «Ничего, Фекла. Бог не в дереве. Бог — в нас».

Он помолчал, погладил гармонь.

— Вот какой я из того вывел урок: имущество отнять можно, а землю — нет. И веру — нет. И память — нет. Петуха того я до смерти пам'ятати (помнить) буду. И батьку. И ту ночь.

Он растянул меха. Из-под пальцев полилась мелодия — невеселая, но светлая, как тот самый фонарик, что когда-то осветил чужую хату.

— А теперь, — сказал дед, — давайте про хлеб. Про то, как мы его до войны собирали. Это тоже пам'ять (память).

3.Жнива

Костер разгорелся снова. Лёшка подбросил сухих вишневых веток, они затрещали весело, как сороки на плетне. Месяц поднялся выше, высветлил край тучи на западе, и туча стала похожа на стог свежего сена.

— Нонче урожай, — сказал Митрофан, щербатый счетовод, грея руки над огнем. — Комбайн за комбайном, поля как бритвой стригут. Две недели — и готово (готово).

Дед Тихон крякнул, поправил гармонь на коленях.

— Комбайн, — повторил он. — А ты знаешь, Митрий, как раньше хлеб собирали? Не то что ноне — сел на железного коня и поехал. Раньше-то… Раньше с хлебом, как с живым, розмовляли (разговаривали).

— А как это — разговаривали? — спросила Нюрка.

— А вот так, — Дед Тихон прикрыл глаза. — До войны это было. Я тогда пацаном, годов, может, семи. А у нас в селе — своя громада (община), своя честь. Жатва — это не работа была, это праздник, только тяжелый, до седьмого пота.

— Бабка моя рассказывала, — вставил Лёшка, — что раньше последний сноп с лентами в красный угол ставили.

— Ставили, — кивнул дед. — И икону рядом клали. Спаса Нерукотворного. Її (её) моя прабабка еще бисером вышивала.

Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Выходили затемно. Еще зірки (звезды) на небе, еще петухи только-только пробовали голос, а бабы уже у плетня собирались. Смех, гомон, серпы позвякивают. Мужики косу заправляют. А мой батя, царствие ему небесное, косу точил — так, бывало, камешком по лезвию выводил, что звон по всей улице стоял. Будто колокол на раннюю обедню зовет.

— А вы, дед Тихон, тоже косили? — спросил кто-то из парней.

— А как же? — удивился дед. — Пацаном еще, конечно, не косил, а снопы подавал, колоски собирал. Меня дед Макар учил: «Гляди, малый. Солому крутить надо натуго (туго-натуго) , чтоб не развязалась до сроку. А затянешь — зерно задавишь. Тут, брат, як жинку обіймати (как жену обнимать): и ласково, и крепко».

Бабы засмеялись, зашептались. Дед Тихон смущенно кашлянул.

— Ну а что? Дед Макар мудрый был. Он всё про жизнь розумів (понимал).

— А песни? — спросила Нюрка. — Говорят, раньше в поле всегда пели.

— Пели, — кивнул дед. — Как начнут, бывало, одну затянут — "Ой, там у поли криниченька", а другая подхватит, третья, и пошло. Голоса чистые, звонкие, над полем плывут, с жаворонками спорят. Кажется, сам колос сгибается в такт (такт).

Он взял несколько аккордов — тех самых, старых, что пели бабы.

— И вечером, когда управились, — обжинки. Последний сноп несли в село с почетом, украшенный лентами и сухими васильками. А после — общая каша на краю поля. Котел чуть не в ведро величиной, пшено, сало, лук — все свое, честное, с потом и молитвой (с потом и молитвой). Ели из одной миски, деревянными ложками. И вкуснее той каши я за всю жизнь нічого (ничего) не едал.

— Потому что знаешь: сам вырастил, сам собрал, сам Бога благодарил, — тихо сказал Митрофан.

— Потому что вместе, — поправил дед Тихон. — Потому что не за деньги, а за жизнь. За то, чтоб зима не голодная была, чтоб дети сытые, чтоб весной было что сеять.

Он поглядел в огонь.

— А потом война пришла. И всё это — с хлебом, с песней, с Богом — кончилось. Батьку на фронт забрали в первую неделю. Вернулся я после войны, думал — ничего нет. А поле — живое. Заросло бурьяном, а всё одно — жито (рожь) на будущий год само вылезло.

— Значит, не кончилось, — сказал Лёшка.

— Не кончилось, — согласился дед. — Потому что земля помнит. И если ты её любишь, она тебе родит. Всегда родит.

Он положил руки на гармонь.

— Вот какой я урок вынес: машина зерно соберет, а души не прибавит. А рука человеческая — прибавит. Потому что она не просто жнет — она розмовляє (разговаривает).

И заиграл — ту самую мелодию, под которую клали снопы ёлочкой, под которую плакали бабы на обжинках, под которую пахло ржаной мукой и теплом печи.

4.Свадьба

Костер утихомирился, прижался к земле. Над ним стояло тепло, дрожало маревом, и сквозь это марево звезды казались не такими далекими.

— А это, — сказал дед Тихон, — история про любовь.

— О-о-о, — протянули на лавке. — Про любовь — это давай (давай).

— Про самую короткую любовь, — поправил дед. — Которая всего одно лето длилась.

Он погладил гармонь.

— До войны это было. Я, пацанвой, на завалинке сиджу (сижу), ноги дригаю (болтаю). А дело к вечеру, поспішає (торопится) — солнце уже как горячий мед за горбок (пригорок) катится. И слышу — гул по улице идет, необычный. Не тележный грохот, а какой-то нарядный, звонкий. Выскочил я, смотрю: а по нашей пыльной вулиці (улице) пара вороных коней, а за ними — повозка. И на повозке — она.

— Кто — она? — спросила Нюрка шепотом.

— Олена, — сказал дед. — Учителька из Белгорода. Ивану, Ковалеву сыну, наречена (невеста).

Сидит, будто икона в окладе. В платье городском, светлом, а на плечах — хустка (платок) такая, вышитая, не наша. И лицо — бледное, чистое, будто с молоком утренним умывалось.

— А Иван? — спросил Лёшка.

— А Иван вышел из хаты, весь красный, в новой вышиванке, руки за спину прячет. Остановился перед ней, шапку снял.

— Добридень (Добрый день), — сказал. А голос у него сів (сел).

— День добрый, — ответила она. И голос был тихий, ясный, как звон стеклышка. — Меня Олена зовут.

— Знаю, — пробормотал Иван. — Заноситеся (Заходите)... в хату. Мамка пироги спекла.

Дед Тихон усмехнулся в усы.

— А вечером, когда стемнело, я подкрался к ихнему огороду. Слышу, разговор на крылечке. Сидят они вдвоем, и дед Макар, мой, с ними, трубку покуривает.

— И как же тебе, дивчино (девушка), наше село? — спрашивает дед, и трубка у него на луну тліє (тлеет).

— Тихе (Тихое), — говорит она, Олена. — И повітря (воздух)... пахнет полынью и хлебом. В городе пахнет пылью и камнем.

— То-то оно и есть, — крякнул дед Макар. — А ты, Ваню, не соромся (не стесняйся). Дівчина (Девушка) она умная, с ней не о сохе разговаривать надо.

— Да я... — начал Иван и замолк.

А Олена вдруг говорит:

— Я сама хочу научиться. И огороду доглядать (ухаживать), и корову доїти (доить). Навчите (научите)?

И так тихо это сказала, так по-нашему, по-деревенски, что у меня, пацана, сердце зашлось.

— Та я... научу, — прошептал Иван.

Потом она меня заметила в кустах смородины.

— А ты чего, хлопчику, не спишь? — позвала она.

Я вылез, весь в пыли.

— Да так... — говорю.

— Иди сюда.

Подошел я. Она протянула мне в ладонь что-то холодное и гладкое. Городскую конфетку, в бумажке блестящей.

— На, скушай. И спать иди, завтра — світлий (светлый)