На золотом крыльце – 2

– Все, останавливай машину, будем меняться. Я вижу, как ты ездишь – тебе по городу нельзя. Если хочешь – еще дам потом порулить, на обратном пути, на трассе…

– Хочу, – откликнулся я. – Может, еще и специальность таксиста освою!

– Тьфу, какой таксист? Окстись, мин херц! Автослесарь – я еще бы понял, но таксист… Позорище! Как у тебя язык вообще повернулся? – Он долго еще ворчал и бурчал, почему-то отождествляя в своей речи таксистов и снага, как будто не бывает, скажем, таксистов-людей или таксистов-кхазадов!

Не знаю, что у него за пунктик такой был и какой таксист его в детстве обидел, но вот поди ж ты – оказывается, я наступил на его больную мозоль и был вынужден все время поездки по Саарской Мызе слушать его возмущенные выпады в сторону таксистов.

Город, кстати, хотя и считался опричным, выглядел симпатично. Саарская Мыза представляла собой прекрасную эклектику из старинной архитектуры – тенистых скверов, уютных двух- и трехэтажных зданий, церквей и административных построек конца XIX – начала ХХ веков, – и всех этих высоких технологий. И народ тут не походил на сумасшедших ученых, магических теоретиков и компьютерных гениев. Так – интеллигенция с примесью футуризма.

Только огромная сверкающая надпись «Мастерская братьев Цубербюлер» заставила Лейхенберга перестать ворчать. Мы подъехали к большому ангару, ворота которого были плотно закрыты. Изнутри доносились звуки сварки, визг шлифмашинки и гудение какого-то мощного оборудования. Гном скомандовал:

– Вылезай, мин херц, будем выгружать технику! И не сметь больше говорить такие гадости! – и громогласно посигналил, безжалостно вдавливая кнопку клаксона, и заорал в окно: – Хуябенд! Есть там кто? Открывайте!

Ворота открылись. В проеме стоял плечистый рыжебородый кхазад в сварочной маске, сдвинутой на макушку, рабочем комбинезоне и больших защитных перчатках.

– Хуябенд, старый бандит! – крикнул он. – Отстань от пацана, вы в опричнине – здесь не нужно таскать руками… Га-а-анс, выгрузи, что там нужно Лейхенбергу, на машинке!

«На машинке»? Изнутри ангара появился, грохоча огромными стальными ногами, натуральный человекоподобный робот, как в фильмах про корейскую войну, только современнее и круче. Желтого цвета! Внутри него, за прозрачным стеклом, в специальной кабинке восседал еще один рыжий гном и при помощи двух джойстиков управлял движениями гиганта. Робот был метров пять в высоту, не меньше.

– Ла-а-адно, – скривился Людвиг Аронович. – Позеры… Миха, открой им заднюю дверь, а?

Конечно, я пошел открывать дверь! Мне ужас как интересно было посмотреть на работу Огромного, пусть не Боевого, а Хозяйственного, но все равно – Человекоподобного Робота! Кого из пацанов вообще не разматывает от таких штук? Не знаю ни одного.

Вот бы в кабине посидеть, а?

* * *

Мы оперативно сделали все дела, сбагрили Цубербюлерам роботиков, так что имели полное право на пообедать. И Людвиг Аронович, как и обещал, повез меня в Творческий дом. Он и вправду так назывался!

– Сигурд Эрикович – очень уважаемый кхазад, – объяснял мне Лейхенберг. – Занимается реставрацией артефактов! А дом культуры у него для души. Там вечера поэтические проходят, выставки художественные и разные другие культурные мероприятия. Зарегистрировано как коровкин… Кровавкин? Ковёркин?

Гном задумался. А потом выдал:

– За каким бесом вам в русском языке эти авалонские термины? Есть же красивое слово – гемайнсаменарбайтенхалле!

– Коворкинг, – сказал я.

– Вот! Ковры какие-то… Хотя ковры там есть, посмотришь – обзавидуешься. Но главное, мин херц, там еще и покушать дают. При Творческом доме – Творческая кухмистерская! И, я скажу тебе как ценитель – ценителю, кормят – просто объедение. Лучший показатель – Сигурд Эрикович там сам обедать изволит. Мы его как раз застанем и все с ним обсудим, йа-йа!

Он пребывал в очень оживленном состоянии духа.

– Тебе надо попробовать библейской похлебки, – сказал он. – Всем спортсменам надо. И сочней!

– Людвиг Аронович, – прищурился я. – А ваши шахматы – это…

– Боевые големы! – рявкнул он.

– Что-что? – оторопел я.

– Ничего-ничего!

Вот это дичь так дичь! Вот это столяр! Если он не дурил мне голову, то суета и ажиотаж вокруг фигурок становилась понятной. Боевые големы… Это что же – они типа мелких диверсантов? Или в размерах растут? Подумать только: на территории магического колледжа какой-то бородач реставрирует целую армию боевых големов! Тридцать две штуки!

– Приехали, – сказал Лейхенберг. – Держи расческу, приведи себя в порядок… И вообще, снимай эту куртку свою, нужно выглядеть прилично!

Сам он действительно поправил свою тюбетейку, расчесал бороду, сменил спецовку на что-то вроде сюртука и даже нацепил на нос очки, которые держались исключительно за переносицу. И вдруг преобразился из столяра в важного мастера! Это ж надо! Вот это – магия!

Пришлось и мне снять серо-красную куртку, оставшись в черной футболке. Джинсы, кроссы и черная футболка – вполне прилично для голодранца, и для помощника столяра, и для рабочего сцены, и… Для водителя фургона – тоже очень даже! Эх, еще бы роботом порулить… Аронович тем временем зажал под мышкой коробку-доску с шахматами и полез из машины наружу. Ну, и я – за ним.

Саарская Мыза впечатляла: сквер с огромным золотоглавым белым собором, какие-то здания в неоклассическом стиле с колоннами, бульвар с зеленой зоной… Ну да – голографическая реклама, люди с бесконечным количеством гаджетов, электросамокатчики и гироскутерщики, ну и что? Главное – уютно и приятно!

И сам Творческий дом тоже внушал – эдакая серая угловатая громада с живыми картинами в окнах. Афиши планируемых мероприятий сменялись рекламой фирменных блюд здешней кухмистерской, лица музыкантов и художников, которые собирались тут проводить свои творческие вечера, меняли жизнерадостные мордашки кхазадок, предлагающих попробовать всякие кулинарные изыски. Не, ну а что? Кхазадки тоже очень симпатичные бывают, и никаких усов и бород у них нет… Или они освоили эпиляцию?

– О чем задумался, мин херц? – дернул меня за рукав Лейхенберг. – Пошли!

Ни за что на свете я бы не ответил ему, о чем задумался!

* * *

– Герр Гутцайт пока не может вас принять, но скоро спустится сам, – сказала та самая кхазадка с афиши.

Она стояла за стойкой. Румяная, голубоглазая, молоденькая, сбитненькая, с задорным выражением лица, девушка успевала варить варенье в мультиварке без крышки, помечать что-то в планшете и общаться с нами. Из мультиварки шел одуряющий запах абрикосов, все вокруг сверкало чистотой, глаза просто разбегались от обилия привлекательных элементов интерьера. Портреты, посуда, баранки в связке, баночки с вареньем и емкости с алкоголем на полках, бутылочки с молоком в холодильнике (каждая от конкретной коровы!), занавесочки, статуэточки, книжечки… Книжечки! Я завис у полки, пока Аронович делал заказ.

Отвлекся от «Штальхельма вместо подушки» за авторством Роба Лаки – отличной мемуарной книги про Вторую Великую войну – я только в тот момент, когда заботливая кхазадка уже закончила накрывать на стол и сказала:

– Ваша библейская похлебка! Обязательно выдавите лимон и капните чуть-чуть табаско.

Я удивленно воззрился на стоящую передо мной тарелку с коричнево-зеленой жижей.

– Давай-давай, – подбодрил Лейхенберг, который себе заказал долму, эдакие голубцы в виноградных листьях. – Действуй по инструкции. Тут основной ингредиент – чечевица! Тебе понравится.

И я выдавил лимон, и капнул табаско, и ухватил ложку, и принялся наяривать библейскую похлебку, поминая Авраама, Исаака, Якова и Исава, который за точно такую же похлебочку, похоже, продал право первородства братцу. И, что характерно, я его теперь прекрасно понимал! Страшно было подумать – какие на вкус будут сочни, потому что я всю тарелку сожрал секунд за сорок и хлопал глазами, пытаясь осознать свои ощущения.

– Магия, что ли? – наконец спросил я. – Что вы туда добавляете? Хочунчики?

Кхазадка рассмеялась, явно довольная, и смотреть на нее было очень приятно. А потом принесли чай с сочнями, и я понял, что за них не только продал бы право первородства, но и кабальный контракт подписал бы, пожалуй.

– Аронович, – сказал я. – Если вы больше никогда меня сюда не привезете, я вас убью.

– Не надо никого убивать, – прозвучал рокочущий бас. – Особенно – одного из моих лучших реставраторов. Хуябенд, молодой человек, и ты, немолодой старый тойфель. Рад тебя видеть в добром здравии и – с готовым моим заказом! Эрика, майне кляйне либе пупхен, принеси мне кофе на песке и вот точно такой же сочень, как у молодого человека… Не знаю вашего имени…

– Михаил Федорович Титов, – вскочил я.

Почему вскочил? Потому, что этот кхазад действительно был КРУПНЫМ ДЕЯТЕЛЕМ! И в реальном мире он смотрелся впечатляюще в своем малиновом стильном костюме, широкоплечий, с ухоженной бородой, хитрым прищуром и крепкими ручищами, сплошь унизанными перстнями. И в эфире от него не фонило – сверкало! У гнома не было ауры как таковой, просто вокруг всей его фигуры летали горящие рунные символы, целыми кольцами – как у Сатурна, а еще – созвездиями, скоплениями… Как говорил Денис Розен – «Силен!»

– Садись-садись, Михаил Федорович, – рокотал кхазад в малиновом пиджаке. – Меня зовут Сигурд Эрикович Гутцайт, я предприниматель. Предпринимаю то одно, то другое для повышения материального благополучия меня, моей семьи, этого благословенного города, всего кхазадского народа и нашего богохранимого отечества в целом.

Вот такая вот заявочка! Ни больше ни меньше. Я сел и вцепился в кружку с чаем. С нормальным, черным, раджпутским, байховым, а не со скоморошьей отравой. Самое милое дело – попивать чаек при разговоре с большими и важными дядями, можно делать вид, что занят. С Полуэктовым прокатило! Вот и теперь я помалкивал, когда Лейхенберг выложил на стол перед Гутцайтом коробку с шахматами. Сигурд Эрикович неторопливо придвинул ее к себе, отщелкнул запорчик и вынул одну из фигур – самую обычную пешку.

Я смотрел в эфирном зрении и чувствовал – статуэточка фонила. Не как та алюминиевая банка, по-другому, но – сильно.

– Зер гут, – сказал Гутцайт. – Данке шен, Людвиг Аронович. Мы в расчете, и с меня – двадцать сверху. Эрика, милая, расставь эти фигурки во-о-о-он на той полочке, у входа. А коробочку отнеси в мой кабинет, оставь на столе. Кстати, как там варенье, девочка моя?

– Подходит, зэйдэ! – Что это еще за «зэйдэ» такая – я не понимал, но по всему выходило, что они то ли дед с внучкой, то ли дядя с племянницей, может – папа с дочкой, но вряд ли.

– Михаил Федорович… – задумчиво проговорил Сигурд Эрикович. – Скажи, ты и вправду помог Людвигу Ароновичу победить пагубную зависимость от некоего снадобья?

– Эм-м-м… – Я почесал голову. – Я причастен к этому, определенно.

Лейхенберг зыркал то на меня, то на своего сородича и помалкивал.

– А ты смог бы помочь кому-то еще? Скажем, человеку творческому, с пагубным пристрастием к запрещенным веществам? – Гутцайт даже вперед наклонился.

– Без гарантии, – вздохнул я. – Хотелось бы мне сказать, что да, верите? Но я не могу. Получилось один раз. Для того чтобы делать выводы и анализировать – маловато будет!

– Видишь? – сказал Аронович. – Толковый.

– Попробуем? – продолжал пытливо смотреть на меня хозяин Творческого дома. – У меня там сверху – паренек страдает. В ванной комнате.

– Попробовать можно. – Я потер лицо. – Может быть, он должен спать или быть в состоянии… Ну, в несознанке. Я не знаю.

– Сделаем. Прочистишь ему мозги – внакладе не останешься, – пообещал Гутцайт. – И без работы – тоже. И трепаться здесь никто не будет, это само собой. Все мы понимаем общую выгоду и возможные последствия.

Я огляделся – действительно: кроме нас троих, никого больше в помещении кухмистерской не было. Поэтому – кивнул:

– Пошли паренька смотреть!

Глава 3. Паразит

Паренек ползал по стенам. Я такое на картинках видал – про изгнание беса из человека. Ну, он запихался в угол и, прижавшись спиной к стене, пытался влезть куда-то к потолку, цепляясь ступнями и ладонями за мраморную плитку Ногти он стер в кровь, на лице бедолаги отражался самый невообразимый спектр эмоций.

Мне, если честно, хотелось выйти и дверь за собой закрыть – очень стремная картина, на самом деле. Дикая дичь! Но перед кхазадами нужно было показать себя серьезным специалистом, так что… Никуда я не ушел. Я закрыл глаза и посмотрел через эфир. И никакой двери не увидел! А вот нити – они вполне работали. Сейчас мы находились на территории опричнины, бытовая магия тут была разрешена, и я счел, что могу воспользоваться телекинезом.

Ползучий пациент мог считаться по-настоящему тощим, вид имел какой-то взъерошенный и потрепанный, хоть и очевидно ухоженный. То есть рубашка и штаны его были мокрыми, но чистыми. А дырки на носках – заштопаны! Кто-то ведь штопал, заботился! Я шевельнул пальцами и потянул его телекинезом за рукава рубашки. От неожиданности этот тип икнул, прекратил попытки лезть на стену и уставился на свои руки, которые медленно, движимые рукавами, обнимали его туловище. Это было тяжеловато для меня. Ну да, я тянул одежду, а уже одежда тянула человека, но все равно на лбу у меня выступили капельки пота.

А потом я дернул его за штанину, и парнишка рухнул на пол.

– Ничего не получится, – сказал я. – Он в сознании. Не спит. Я не могу работать.

Сигурд Эрикович пожал плечами, шагнул вперед, склонился над лежащим на кафельном полу ванной комнаты бедолагой и ткнул ему в лоб одним из своих перстней.

– Ык? – удивленно булькнул паренек и вдруг обмяк.

И я увидел дверь! Это была дверь сельского туалета, ей-Богу! Деревянная, с дырочкой в виде сердечка. Ну и бредятина…

– Все, теперь можно попробовать, – кивнул я. – Мне нужно остаться с ним один на один. Пожалуйста, выйдите и не входите, пока не позову. А лучше – спуститесь в кухмистерскую.

Я надеялся, что был достаточно вежлив. Все-таки и Лейхенберг, и тем более Гутцайт – кхазады матерые, хамить им – последнее дело. Но хотя бы тонкую завесу тайны я хотел оставить. Пока они не видят, что я делаю, пока не смотрят на меня через эфир – а здешний хозяин, похоже, имел к этому способности, – у меня есть пути к отступлению. Все-таки двойная инициация – слишком редкая штука, чтобы сообщать о ней… кому угодно!

Гномы переглянулись, засопели – и пошли вниз. А я закрыл дверь ванной на щеколду, уселся на полу, прикрыл глаза и через эфир присмотрелся к виртуальной сортирной двери. Имелось некое наитие: ничего хорошего за ней меня не ждало, но делать было нечего – стоило попробовать! Открыл я ее одним коротким толчком, гораздо легче, чем врата в разум Людвига Ароновича.

И шагнул в библиотеку незнакомого паренька.

* * *

Я никогда не любил фильмы ужасов. Всякой такой дичи в обычной жизни хватает. Если не психологический триллер – так боди-хоррор, если не маньяки вокруг – так хтонические твари. Как вообще в мире, где реально существует Хтонь и ее порождения, у кого-то поднимается рука снимать ужастики про чудищ? Не иссякает фантазия киношников, выдумывают всякое: то хоббитцы детей похищают, то одни люди других людей моллюсками сырыми кормят, подумать только…

Нам кое-что из ужастиков в интернате показывали. Они вообще экспериментировали по-всякому во время обязательного кинопоказа. То откровенную порнуху включат – и пофиг, что парни и девчата вместе смотрят, то детскую сказку года выпуска эдак 1960-го, про всяких Настенек и Иванушек, то явную бодягу с телика, про Атлантиду, подземный мир, инопланетян и все такое прочее. Не знаю, зачем они это делали. Но психику мою к тому, что я увидел внутри сознания пациента, хоть как-то подготовили. По крайней мере, было с чем сравнивать…

Все тут оказалось залеплено какой-то толстой черной паутиной, даже на вид липкой и мерзкой. Книжных полок и не видать почти! Только корешки отдельных томов как будто просвечивали через это безобразие. Действительно – сияли серебром! Я подумал, что эти фолианты содержат внутри себя нечто очень важное, принципиальное для хозяина, раз даже в такой страшной обстановке они продолжали выделяться.

Мне совершенно не хотелось двигаться вперед и выяснять, что случилось с сознанием парня. Потому что, если следовать линейной логике, там, где паутина – там есть и пауки. Но действовать было необходимо. «Давши слово – держись, а не давши – крепись!» – говорила баба Вася. А я пообещал двум крутым дядькам, что разберусь, так что – будьте добры!

В следующий раз буду изучать этот, как его… анамнез! Историю болезни пациента! Сунулся фиг знает куда, как идиот! Сказали – «вещества», я и поперся. А если – не вещества? И что теперь мне с этим делать?

– Кто ты, сволочь? – уточнил на всякий случай я.

Страшно было до одури. Ну представьте: нечто похожее на комок волосьев, с кучей когтистых лапок, которых явно больше, чем у нормального паука! Не восемь, а пара десятков точно… Размером с крупную такую овчарку, не меньше! И вот это вот создание облепило лампу, вцепилось в потолок коготочками и издает мерзкие звуки. Что-то типа:

– Хэ-э-эс-с-с-с… Хэс-с-с-с-с!

Я оглянулся в поисках какой-нибудь штуковины, которую можно было бы использовать в качестве оружия. У меня, например, в библиотеке кресла имелись. Я бы телекинезом из одного ножку выломал, а потом проткнул бы деревяшкой гада в трех местах! А тут – все в паутине, ничего не понятно… Я и сам в нее влип, кроссы вон испачкал! Делать что-то было нужно, от мерзости надо избавляться… И мне в голову пришла пара идей, может, и дурацких – но других в голове моей не нашлось.

Я стал дергать за лампочки на люстре. Нити тянулись к ним – и это было прекрасно. Даже здесь, внутри чужого разума, мой телекинез работал! Не знаю почему, не знаю как – но, если бы у меня не получилось им воспользоваться в случае с Людвигом Ароновичем, я и не подумал бы впрягаться в эту работу, точно.

Так что я крутил и вертел эти лампочки, шатал их туда-сюда, а было их аж шесть штук! И наконец – звяк! Одна из них лопнула, а потом – еще и еще!

– Ащ-щ-щ! – зашевелилась тварь, которую обдало стеклянными осколками.

– Проняло! – обрадовался я.

А потом паутина под моими ногами вздрогнула, и зашевелилась, и, зараза такая, облепила мне лодыжки! С перепугу решение пришло само собой: я закрыл глаза и увидел сквозь эфир эти самые яркие книги в почти погибшей библиотеке. Они сияли даже в эфире, и мне ничего не стоило потянуться к ним телекинезом и дернуть – сначала одну, потом вторую, третью, четвертую… да, они не весили по пять кило, но их было ЧЕТЫРЕ! Никогда до этого я не манипулировал четырьмя предметами, а тут – получилось. И дальше я сделал то, за что любой библиофил проклял бы меня на веки вечные: я принялся избивать гадину книгами!

И, что характерно, сволочь и думать забыла запутывать меня этими липкими канатами, только скукоживалась и издавала странные звуки, а потом – ка-а-ак прыгнула с лампы на один из стеллажей! А я тут же уцепил парочку сверкающих книг с полок напротив – и ка-а-ак врезал паукану! Гонял его по всей библиотеке как сидорову козу! А потом догадался: распахнул дверь пошире и стал его окружать, используя сверкающие серебром тома как флажки в волчьей охоте. Шесть книг! Шесть книг я держал под контролем, и стоило лапчатому волосану только рыпнуться в ненужную мне сторону – он тут же получал хороший удар корешком фолианта. А когда монстр свалился на пол, спружинив лапами у самого распахнутого настежь дверного проема, я в два прыжка оказался рядом и врезал ему ногой с разворота. Все – в лучших традициях Руслана Королева: раунд-кик получился что надо! Тварь с каким-то электрическим писком вылетела наружу, я мигом захлопнул дверь и огляделся:

– Уборочка бы не помешала…

Паутина обвисла, превратилась во что-то вроде магнитных лент из старых кассет для плееров и магнитофонов, болталась бессмысленными клочьями… И теперь этот мусор был мне подвластен! Мелькнула мысль: получается, отстриженные волосы и выбитые зубы я тоже могу крутить и швырять телекинезом как угодно? А если… Нет, как-нибудь без боди-хоррора обойдусь!

Я вышвыривал паутину из библиотеки огромными комками через дверь, и ситуация тут становилась все лучше и лучше! Вполне себе миленько, светленько, прилично! Буквально ряды книжек поправить, пыль стряхнуть – и порядок. Ну и светящиеся книги, конечно, на места вернуть. Я мельком глянул на их названия и умилился: не зря паренька спасал.

«Мамины сказки на ночь», «Поездки к деду на дачу», «Казаки-разбойники», «Разговоры с Лёхой на кухне»… Ну и «Искусствоведение», и «Древнерусские иконы X–XVI веков» – это тоже было. И «Девичьи ножки в летний период как эталон прекрасного». Хе-хе! Но в целом… В целом правильные вещи его на краю удержали. И что-то мне подсказывало, что эта волосатая сволочь с кучей ног никак не связана с наркотическими веществами. Тут, скорее всего, причиной стало что-то другое, вероятно – злонамеренное и магическое.

Закончив наводить лоск, я вышел за дверь и…

– Офигеть теперь, – сказал я, оглядывая заляпанную черной жижей ванную. – Это тут откуда? Да не стучите вы так громко, нормально уже все, сейчас открою…

Маслянистая, пахнущая то ли мазутом, то ли – прогорклым маслом субстанция была повсюду. На дорогущей золоченой сантехнике, на мраморной плитке на витражных окнах… И моя одежда, и одежда спасенного оказались испорчены. Моя футболка! Мои джинсы! Я склонился над бедолагой и заглянул ему в лицо. Он спал! Мирно, спокойно, даже улыбался. Ну и ладно. Ну и фиг с ней, с одеждой. Отстираю как-нибудь… Вон спрошу у Розена про ту очищающую технику из «Прикладной магии…»

Телекинезом я отодвинул защелку и пояснил двум бородатым гномам, с круглыми глазами разглядывающим клоаку, в которую превратилась шикарная ванная:

– Я не знал! Оно само! И вообще – он не наркоман, у него какой-то паук в башке сидел… Так что вот! Я свое дело сделал, вон ваш паренек, спит сном младенца, посмотрите. И на стенки больше не лезет…

Гутцайт хмыкнул и, шлепая подошвами подкованных ботинок по жиже, прошел к спящему пациенту. Гном приставил ему ко лбу перстень с мизинца, и камень на ювелирном изделии загорелся глубоким зеленым светом.

– Аллес гут! – сказал Сигурд Эрикович и повернулся ко мне. – Спустись к Эрике, она даст тебе новую одежду, эту можешь выбросить…

– Не могу! – едва ли не рявкнул я, и гномы одновременно повернули головы ко мне.

– Ва-а-ас? – Гутцайт от неожиданности перешел на шпракх.

Он явно не привык, чтобы на него рявкали. Но и с голодранцами-менталистами он тоже, скорее всего, до этого дела не имел.

– Не могу выбросить, – сбавил обороты я. – Нет у меня лишней одежды! А это – отличная футболка и единственные мои джинсы. Знаете сколько они стоят?

И глаза кхазадов сразу потеплели.

– Молодцом, – кивнул Сигурд Эрикович. – Хозяйственный. Людвиг Аронович, вы этого Михаила Федоровича из виду не теряйте. И вот что… Мы хоть об оплате не договаривались – десятку я дам. Эта работа стоит больше, я знаю. Но – сам понимаешь, договор не заключали, качество не проверишь… Десятка – это нормально для первого раза.

– Десятка – в каком смысле? – не понял я.

– Десять тысяч денег, – кивнул Гутцайт. – Эрика тебе выдаст. И одежду тоже.

Офигеть. Десять тысяч денег! Обожаю быть менталистом!

* * *

Теперь у меня имелась классная кожаная куртка из опричнины. Сидела классно – самоподгон великая сила! И смотрелась брутально, почти как у таборных уруков-байкеров. Правда, скорее всего, кожа была искусственная, ну и плевать: зато не холодно и не жарко, очень удобно! И штанцы что надо, тоже – опричные, нормальные брюки-карго с кучей карманов и затяжками на коленях и лодыжках. И в карманах этих штанов у меня теперь деньги лежали. Золотые монеты номиналом по тысяче денег каждая. Весом что-то около пяти граммов. Восемь монет. Ну и серебром две тысячи, на текущие расходы.

– Дадите порулить? – спросил я, повернув голову к Людвигу Ароновичу.

– Садись, – пропыхтел кхазад.

Он тоже нефигово заработал за эту поездку, когда пристроил шахматы. Как я понял, гном был должен Гутцайту большие деньги и теперь не только рассчитался, но и остался в прибытке, чему несказанно радовался. Снаружи накрапывал дождик, но что он мне сделает, в такой-то куртке? Волосы намочит?

В общем, я сел за руль, Лейхенберг переместился на пассажирское место и сказал:

– Это был ментальный паразит, мин херц. И ты его из башки Митрофанушки выпнул. Ты молодец, просто зер гут. Митрофанушка – реставратор и иконописец от Бога, хороший мальчик, но неопытный.

Я вел машину и вспоминал шикарные интерьеры второго этажа этого самого Творческого дома. Там как раз и располагался «коровкинг», как выразился Аронович не так давно. Гутцайт обставил все дорого-богато-культурно. Бархатные кресла, столы со скатертями, антикварная мебель, иконы русско-византийского стиля в драгоценных окладах, мраморные статуи, картины с фигуристыми кхазадками и изящными эльфийками, доспехи, оружие, музыкальные инструменты… Мне всегда казалось, что коворкинг должен выглядеть несколько проще!