Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман

«Я не обещаю, что у меня получится… доверять быстро», – сказала Лика, всё ещё глядя на деревянную волну в своих руках.

«Я тоже. У нас есть время. У нас есть… строительные леса». Он слабо улыбнулся. «Сначала леса, потом фундамент, потом стены. По всем правилам».

«А если снова придёт Кира?»

«Тогда я научусь говорить «нет». Чётко и ясно. Это следующий этап проекта».

Лика наконец подняла на него глаза. В них не было былой закрытости. Была усталость. Была неуверенность. Но была и решимость. Та самая, что заставила его пройти полгорода ночью и стоять сейчас босиком на её холодном полу.

«Голоден?» – спросила она неожиданно для себя. «Я могу сделать яичницу. Или сжечь тосты. На твой выбор».

В его глазах вспыхнуло облегчение. Он понял, что шторм миновал. Начался трудный, но мирный период восстановления.

«Яичницу. Пожалуйста. Без тостов. Один пожар на моей стройплощадке я уже пережил».

Она фыркнула – короткий, сдержанный звук, который был почти смехом. И повела его на кухню.

Они завтракали за тем самым маленьким столом у окна. Утренний свет постепенно теплел, пробиваясь сквозь облака. Они говорили о пустяках. О том, что яичница удалась. О том, какой странный узор оставляет на кирпичной стене тень от карниза. Он рассказал, что нашёл в интернете мастерскую, где можно арендовать место для работы по дереву. Она сказала, что давно хотела расставить книги по цвету корешков, но всё не решалась.

Это были незначительные слова. Но они были кирпичиками. Самыми первыми, неуверенно положенными на свежий фундамент.

Когда он уходил, она не провожала его до двери. Осталась на кухне, собирая посуду. Но она знала, что он обернулся на пороге. Знала, что он посмотрел на её спину, на солнечный луч, упавший на стол, на деревянную форму, которую она поставила на подоконник.

Дверь закрылась. Тишина. Но на этот раз не пугающая. На этот раз – рабочая. Тишина мастерской, в которой только что началась новая, сложная, но желанная работа.

Лика подошла к окну. Деревянная волна в утреннем свете отбрасывала на стол причудливую тень. Она была не такой чёткой, как тень от карниза. Она была живой, изменчивой.

Она прикоснулась к дереву. Оно всё ещё хранило в себе отзвук тепла его ладони.

«Строительные леса», – повторила она про себя. Звучало ненадёжно. Временное сооружение. Но без него нельзя построить ничего постоянного.

На кирпичной стене напротив солнце наконец-то нашло лазейку между крышами и зажгло небольшой, яркий прямоугольник. Как будто кто-то включил свет в окне напротив. Окне, которое до этого казалось глухим.

Глава 7. Обыкновенное воскресенье

Воскресенье началось с дождя. Не осеннего, скучного, а весеннего, тёплого и шумного, который барабанил по крышам и стекал с подоконников веселыми ручьями. Лика проснулась под этот стук и несколько минут просто лежала, слушая. Дождь звучал не как угроза, а как убаюкивающий фон.

Он позвонил в десять.

«Я у мастерской. Здесь пахнет сосной и лаком. И… я сделал ещё одну штуку. Можно принести?»

В его голосе не было неуверенности. Была спокойная, деловая интонация человека, который нашёл себе занятие.

«Приноси», – сказала Лика. «Я как раз собиралась варить кофе. Хочешь?»

«Да. Спасибо».

Он пришёл через час, промокший, но сияющий. Не внешне – внутри. В глазах появился тот самый огонёк, который она мельком видела, когда он говорил о конструктивизме. В руках он держал свёрток, завёрнутый в грубую коричневую бумагу.

«Не смотри пока», – сказал он, увидев её любопытный взгляд. «Сначала кофе».

На кухне пахло свежемолотыми зёрнами и дождём, врывающимся в приоткрытую форточку. Они сидели за столом, и Арсений рассказывал о мастерской – о старике-столяре, который ворчал на его «абстракционизм», но тайком подсказывал, как лучше обработать кромку; о запахе разных пород дерева; о том, как странно и приятно чувствовать в руках не карандаш и компьютерную мышку, а реальный, живой материал.

«Он сопротивляется, – говорил Арсений, разглядывая свою кружку. – Дерево. Оно не такое послушное, как линии на экране. У него есть своя воля, свой рисунок волокон. Нужно не заставить его, а договориться с ним».

Лика слушала, подпирая подбородок ладонью. Она видела, как он оживает. Словно кто-то внутри него, долго спавший, наконец проснулся, потянулся и с удивлением огляделся вокруг.

«А что в свёртке?» – не выдержала она.

Он улыбнулся – впервые полноценно, открыто. Это преобразило всё его лицо, сделало глубокую складку между бровей менее трагичной.

«А вот сейчас посмотрим».

Он развернул бумагу. Оттуда появилась… чаша. Не идеально круглая, а слегка асимметричная, словно выточенная ветром и водой из цельного куска тёмного ореха. Поверхность была отполирована так, что в ней играл свет, но сохранился природный рисунок древесины – причудливые разводы, похожие на карту неизвестных земель.

«Это… нечаянно получилось, – сказал он, слегка смущённо. – Я хотел сделать просто форму, а она всё больше напоминала чашу. Решил не спорить».

Лика взяла её в руки. Она была тёплой, удивительно живой на ощупь, идеально ложилась в ладони.

«Она прекрасна», – прошептала она. «Что… что с ней делать?»

«Что угодно. Держать в руках. Складывать в неё ключи. Или… я не знаю. Посадить в неё кактус. Хотя, – он посмотрел на подоконник, где уже стояла первая деревянная волна, – у тебя, кажется, начинает формироваться коллекция».

Лика поставила чашу рядом с волной. Две деревянные формы вели тихий диалог друг с другом. Одна – динамичная, полная полёта. Другая – устойчивая, принимающая.

«Они дополняют друг друга», – сказала она.

«Как и должно быть», – тихо отозвался он.

Дождь за окном стих, превратившись в моросящую дымку. Они перебрались в комнату, на пол, под самое большое окно. Арсений принёс из прихожей свою мокрую папку и достал оттуда не чертежи, а блокнот с плотной бумагой и набор простых карандашей.

«Я подумал, – начал он, избегая её взгляда. – Ты говорила о доверии как о самом хрупком материале. А что если… попробовать его визуализировать? Не как абстракцию, а как структуру?»

Лика насторожилась.

«Что ты имеешь в виду?»

«Я не знаю. Может, просто… порисуем. Без цели. Ты рассказываешь что-то – что-то, что кажется тебе важным или просто пришедшим в голову. А я пробую это изобразить. Не буквально. А как… архитектурное впечатление. И наоборот. Я рисую какую-то форму, а ты говоришь, с чем она у тебя ассоциируется. Глупо, да?»

Это было не глупо. Это было страшно. Это было предложение войти в самые потаённые уголки друг друга без гарантий и правил.

«Это как… психотерапия карандашом», – сказала Лика, пытаясь шутить, хотя голос дрогнул.

«Худшая психотерапия в мире, – усмехнулся он. – Потому что терапевт такой же раненый, как и пациент. Но, может, в этом и есть смысл?»

Она медленно кивнула.

«С чего начнём?»

«С самого простого. Расскажи мне о… самом первом воспоминании, связанном с запахом книг».

Лика закрыла глаза. Погрузилась в прошлое.

«Бабушкин дом. Дача. На чердаке стоял сундук с её старыми учебниками. Они пахли… сыростью, нафталином и яблоками, которые хранились рядом. Я была маленькой, и мне казалось, что это запах самой истории. Запах времени, который можно потрогать».

Она открыла глаза. Арсений уже рисовал. Его рука двигалась быстро, уверенно. Он не изображал чердак или сундук. Он рисовал структуру: переплетающиеся линии, создававшие ощущение чего-то древнего, слоистого, защищённого. В центре – светлое, чистое пятно, как сердцевина.

«Вот, – сказал он, показывая ей. – Запах времени, который можно потрогать».

Лика смотрела на рисунок, и что-то внутри ёкнуло. Он понял. Не умом. Чувством.

«Теперь ты, – сказала она. – Нарисуй что-то, что тебя пугает сейчас».

Он не стал спрашивать. Наклонился над блокнотом. Долго, медленно выводил одну-единственную линию. Она начиналась чётко, уверенно, а потом дробилась, рассыпалась на сотни мелких, хаотичных штрихов, которые растворялись в пустоте листа.

«Неспособность собрать себя в целое после того, как тебя разобрали по винтикам», – тихо объяснил он.

Лика посмотрела на эту линию-распад. Потом взяла у него из рук карандаш. Она не умела рисовать. Но она провела рядом с его линией свою. Не параллельную. А ту, что мягко, но настойчиво обвивала его фрагменты, как плющ обвивает разрушающуюся стену, не давая ей окончательно рассыпаться.

«А это, – сказала она, чувствуя, как краснеет, – может быть, не попытка собрать. А просто… быть рядом с обломками. Не давать им разлететься окончательно».

Он смотрел на две линии – его и её. Молчал. Потом осторожно, как бы боясь смазать, прикрыл ладонью этот участок рисунка.

«Спасибо», – сказал он так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя за окном.

Они рисовали так ещё час. Она рассказывала о страхе темноты в детстве – он рисовал глубокий, но мягкий тоннель со светом в конце. Он говорил о чувстве пустоты после провала проекта – она изображала это как огромное, чистое пространство на листе, не как пропасть, а как поле для новой разметки. Это был странный, немой, но невероятно откровенный разговор. Они не касались самых больных тем. Они осторожно обходили их, как сапёры минные поля, но уже знали, где эти поля лежат.

Под конец они устали. Эмоционально. Карандаши валялись вокруг, блокнот был испещрён абстрактными формами и чувствами. Арсений откинулся на подушку, закрыв глаза.

«Я не думал, что это будет так… выматывающе».

«Зато честно», – сказала Лика, собирая карандаши. Она чувствовала лёгкость, странную, почти головокружительную. Как будто с неё сняли тяжёлый, невидимый плащ.

Он открыл глаза, посмотрел на неё.

«Да. Честно».

Вечером дождь окончательно прекратился, и сквозь разорванные облака выглянуло низкое, багровое солнце. Оно залило комнату драматичным, театральным светом. Они сидели на полу, спиной к дивану, и смотрели, как луч скользит по стенам, по корешкам книг, по деревянной чаше на подоконнике.

«Знаешь, что я сейчас чувствую?» – спросил Арсений, не глядя на неё.

«Что?»

«То, что, кажется, забыл. Чувство… предвкушения. Не от грандиозных планов. А от простой мысли, что завтра будет понедельник. И у меня есть куда пойти. В мастерскую. И есть… кому потом показать, что получилось».

Лика повернула голову, смотря на его профиль, окрашенный в багровые и золотые тона заката.

«А я чувствую, что моя тишина… перестала быть только моей. И мне это не страшно».

Он повернулся к ней. В этом свете его глаза казались почти янтарными.

«Это и есть те самые строительные леса, да? Мы их потихоньку возводим».

«Да», – согласилась Лика. «Пока ещё шаткие, кривые. Но они уже держат вес».

Он осторожно, давая ей время отодвинуться, протянул руку и поправил выбившуюся прядь её волос, заправив её за ухо. Прикосновение было мимолётным, но преднамеренным. Не страстным. Заботливым.

«До завтра, Лика».

Он ушёл, когда уже стемнело. Лика не стала включать свет. Она сидела в темноте, и только два силуэта на подоконнике – волна и чаша – смутно угадывались на фоне освещённого окна напротив.

Она думала о линиях в блокноте. О его линии-распаде и своей линии-плюще. Они были нарисованы рядом. Они не сливались в одну. Но они находились в одном пространстве. И, возможно, этого было достаточно для начала.

На улице кто-то проходил под окнами, громко смеясь. Звук жизни, врывающийся с улицы. Раньше она бы вздрогнула и задернула занавеску. Сейчас она просто прислушалась. И тихо улыбнулась в темноте.

Строительные леса, возможно, и были временным сооружением. Но под их сенью уже начинала прорастать новая, пока ещё очень хрупкая, но уже настоящая жизнь.

Глава 8. Эскиз будущего

Понедельник принёс с собой не просто начало недели, а новое качество времени. Лика шла на работу, и привычный маршрут – метро, переулок, витрина «Переплёта» – казался иным. Не изменившимся, а… освещённым изнутри. Как будто кто-то прибавил контрастности в реальность. Она замечала детали: как солнце играет в каплях воды на пожарной лестнице, как старый кот у дверей соседнего кафе лениво потягивается, как её отражение в витрине магазина выглядит не такой уставшей.

Он зашёл днём, когда в магазине были первые покупатели. Не с деревянной скульптурой, а с двумя бумажными стаканками кофе.

«Перерыв», – сказал он просто, протягивая один стакан. В его взгляде читалась усталость, но хорошая, рабочая. «Мастерская – это не только вдохновение. Это ещё и тонны стружки в волосах».

Лика взяла кофе, и их пальцы снова встретились на картонном стакане. Теперь это уже не было сенсацией. Это стало ритуалом.

«Спасибо. А что делаешь?»

«Пытаюсь заставить два куска ясеня понять, что они должны стать единым целым. Пока они в ссоре», – он улыбнулся, и эта улыбка становилась для неё всё более привычной, всё более дорогой. «А у тебя как?»

«Продала двух Булгаковых и одного Набокова. И один человек спросил, есть ли у нас что-то «по жизненнее». Я предложила Кафку».

Он тихо рассмеялся, и этот звук был таким же тёплым, как кофе в её руках. Они постояли так минуту, в небольшом закутке за кассой, наблюдая, как пылинки танцуют в луче света из окна. Молчание было не пустым, а наполненным. Общим.

«Я подумал, – начал он, понизив голос. – В пятницу у того самого столяра день рождения. Он вечно ворчит, что современная молодёжь не ценит ремесло. А я видел у тебя на полке старое издание «Технологии столярного дела» 1953 года. Если ты не против… я бы хотел подарить ему. И пригласить тебя пойти со мной. В его мастерскую. Там будет пара его старых друзей, колбаса на столе и разговоры о шипах и лаке. Не самая гламурная вечеринка».

Предложение повисло в воздухе. Это был не просто совместный выход. Это было приглашение в его новый, только рождающийся мир. Мир стружки и лака, в котором он начинал чувствовать себя собой.

«Я… я не разбираюсь в шипах», – смущённо сказала Лика.

«И не надо. Там нужно просто сидеть, кивать и есть колбасу. И, возможно, восхищенно смотреть на его работу. Он это обожает».

«Тогда да. Я пойду».

В его глазах вспыхнуло удовлетворение. Как у архитектора, когда он находит идеальное решение для сложного узла.

«Отлично. Я зайду за тобой в шесть».

Он ушёл, оставив после себя запах кофе, дерева и чего-то нового, неизведанного. Лика провела остаток дня в лёгком, приятном волнении. Оно было другим, нежели тревога. Оно было предвкушением.

Вечером, разговаривая по телефону со своей единственной близкой подругой Юлей, Лика невольно проговорилась о планах.

«Стой, стой, – перебила её Юля. – Ты идёшь на день рождения к какому-то столяру с твоим архитектором-отшельником? Это же уровень «познакомиться с друзьями»! Лик, да ты прогрессируешь семимильными шагами!»

«Это не «друзья», это его… наставник, что ли. И это не так серьёзно», – попыталась возразить Лика, но в голосе прозвучала неуверенность.

«Серьёзно, не серьёзно… Ты же сама говорила, что он три года был в какой-то скорлупе. А теперь он не только сам из неё выполз, но и тебя за руку оттуда тянет. Это, знаешь ли, о многом говорит».

После звонка Лика долго сидела, обдумывая слова Юли. «Тянет за руку». Да, это было похоже на правду. Он не брал её штурмом. Он осторожно, но настойчиво предлагал выйти из её уютной, безопасной крепости. В дождь. В мастерскую. В жизнь.

Пятница наступила быстро. В шесть он стоял под её дверью, и на этот раз не с папкой, а с аккуратно завёрнутой книгой в подарочной бумаге. На нём была тёмная рубашка, надетая поверх обычной футболки, и та самая усталая небритость, которая почему-то смотрелась теперь не как признак запущенности, а как часть его стиля – стиля человека, который много работает руками.

Мастерская оказалась в старом заводском помещении на окраине, в арт-кластере. Запах ударил в нос ещё на подходе: сосна, лак, металл, пыль. Внутри, в огромном пространстве, заставленном станками и верстаками, уже собралось человек десять. В основном мужчины за пятьдесят, с руками, исчерченными шрамами и пятнами лака, в промасленных фартуках. В центре, на ящике из-под инструментов, накрытом клеёнкой, красовалось угощение: колбаса, солёные огурцы, хлеб и несколько бутылок.

Столяр, именинник Геннадий Степанович, оказался сухоньким, жилистым дедом с глазами-буравчиками. Увидев Арсения, он хмыкнул: «А, наш эстет-абстракционист пришёл! И… ого! С дамой! Совсем раскрепостился!»

Представление прошло быстро и без церемоний. «Это Лика. Она книги продаёт. Умная», – сказал Арсений, и это краткое представление в окружении столяров прозвучало как высшая похвала.

Лика почувствовала себя сначала белой вороной – она в своём платье и кардигане среди брутальной рабочей обстановки. Но её смущение быстро рассеялось. Геннадий Степанович, получив в подарок книгу, прослезился (что тщательно скрывал, громко сморкаясь) и тут же увлёк её показывать своё «хозяйство». Он водил её от станка к станку, объясняя, что и для чего, давал потрогать разные породы дерева, хвастался работами.

И она, к своему удивлению, слушала с искренним интересом. Это был другой мир. Мир конкретных вещей, где красота рождалась не из абстрактной идеи, а из понимания материала, уважения к его природе. Мир, в который Арсений теперь погружался, чтобы заново научиться чувствовать.

Она видела, как он общается с другими мастерами. Не как гость, а как свой. Спрашивает совета, кивает, вступает в споры о способах соединения древесины. Он был здесь другим. Более приземлённым, но от этого не менее значительным.

В какой-то момент, когда Геннадий Степанович увлёкся спором о преимуществах японской пилы, Арсений отошёл к её верстаку, где стояли его незаконченные работы.

«Не скучно?» – спросил он тихо.

«Нет. Честно. Здесь… всё настоящее. Пахнет, звучит, ощущается. Это как антипод моему миру старых текстов».

«Они и есть старые тексты, – сказал он, проводя рукой по гладкой поверхности куска ореха. – Только написанные не чернилами, а годичными кольцами и сучками».

Они простояли так, плечом к плечу, наблюдая за праздником жизни вокруг. Старые мастера спорили, смеялись, чокались стопками. В огромном оконном проёме, не застеклённом, горел фонарь, и в его свете кружились мошки. Было шумно, пахло, неловко и по-человечески прекрасно.

На обратном пути в метро они молчали, оба уставшие, но приятно уставшие. В вагоне было почти пусто. Они сидели рядом, и его плечо тёплой тяжестью давило на её плечо.

«Спасибо, что пошла», – сказал он, глядя в тёмное окно, в котором отражались их силуэты. «Для меня это было важно».

«Мне тоже понравилось», – ответила Лика. И поняла, что это не вежливость. Она и правда провела хороший вечер. Необычный. Настоящий.

Когда он провожал её до дома, на небе уже вовсю сияли редкие, но яркие звёзды. Осенний воздух был холодным и чистым.

«Знаешь, что я сегодня понял, глядя на тебя с Геннадием Степановичем?» – спросил он у двери её подъезда.

«Что?»

«Что ты умеешь слушать. По-настоящему. Не делая вид. И это… большая редкость».

Она покраснела, к счастью, в темноте это было не видно.

«А я поняла, что ты умеешь быть частью чего-то. Не над, не вне, а внутри. Даже такого простого, как компания старых столяров».

Он улыбнулся. В свете уличного фонаря его улыбка была мягкой и немного грустной.

«Возможно, мы оба учимся друг у друга».

Он не стал подниматься. Просто стоял, глядя на неё, словно запоминая этот момент. Потом кивнул.

«Спокойной ночи, Лика. До завтра».

«До завтра, Арсений».

Она поднялась в квартиру, подошла к окну. Он всё ещё стоял внизу, закурив сигарету. Свет от зажигалки на миг осветил его лицо – задумчивое, сосредоточенное. Потом он сделал последнюю затяжку, потушил окурок и медленно зашагал прочь, растворившись в ночи.

Лика осталась у окна. На подоконнике, в свете уличного фонаря, деревянные волна и чаша отбрасывали на стол одну общую, причудливую тень. Она уже не могла разобрать, где заканчивается одна и начинается другая.

Она прикоснулась пальцем к тени. Холодное стекло под пальцем. Но внутри неё было тепло. Тепло от простого, шумного, пахнущего деревом вечера. От того, что её пригласили в свой мир. От того, что она сказала «да» и не пожалела.

Она ложилась спать с незнакомым чувством лёгкой усталости – не от борьбы, а от полноты. И последней мыслью перед сном было то, что «строительные леса» потихоньку обрастают стенами. Пока ещё невысокими, неровными. Но уже дающими защиту от ветра.

Глава 9. Точка росы

Наступил октябрь. Воздух стал прозрачным и колючим, как лёд, а по утрам на стёклах витрины «Переплёта» появлялся причудливый узор мороза. Лика наблюдала за этим, стоя за прилавком с кружкой чая в руках. Внутри магазина было тепло и уютно, пахло бумагой и корицей – она начала добавлять её в чай по утрам, подражая привычке Арсения.

Их ритм установился, обрёл свои очертания, как рельеф на хорошо отполированном дереве. Он приходил в магазин почти каждый день, часто – с каким-нибудь небольшим подарком: то странной формы камень, найденный у реки, то пакетик редкого чая, то просто распечатанную статью о забытом архитекторе. Они разговаривали урывками, между покупателями, обмениваясь фразами, которые были понятны только им двоим.

«Ясень сдался», – мог сказать он, ставя на прилавок новую, выточенную из светлого дерева шкатулку с секретной защёлкой.

«А мой клиент, просивший «чего-то жизненнее», вернулся за Кафкой», – отвечала она, принимая шкатулку и ставя её на полку рядом с кассой, где уже формировалась небольшая коллекция его работ.

Это были не подарки в прямом смысле. Это были… знаки. Доказательства того, что их миры, пусть медленно и осторожно, продолжают сближаться.

Но настоящие разговоры происходили вечерами. То у неё, то у него. Он снял небольшую студию неподалёку от мастерской – пустое помещение с высокими окнами, голыми бетонными стенами и минимальным набором мебели. «Как чертёжная доска», – сказал он при первой её визите. Лика же находила этот аскетизм удивительно честным. Здесь не было ничего лишнего, ничего, что могло бы скрыть суть. Как и в нём самом сейчас.

Однажды вечером, сидя на полу его студии, прислонившись спиной к дивану-матрасу, Лика спросила:

«Тебе не страшно? Что это – новая клетка? Мастерская, студия, этот… минимализм? Не бегство ли это в другую форму контроля?»

Он задумался, глядя на запылённое окно, за которым горел неоновый крест аптеки.

«Раньше – да. Было бы бегством. Сейчас… нет. Потому что теперь есть дверь. И я знаю, куда она ведёт».

«Куда?»

«К тебе».

Ответ был настолько простым и прямым, что у Лики перехватило дыхание. Не было пафоса, не было романтических уверений. Была констатация факта, как в техническом задании.

«Я тоже боюсь, – призналась она после паузы. – Что привыкну. Что это станет необходимостью. А потом…»

«А потом что-то случится», – договорил он за нее. «Знаешь, я много думал о том, почему мост не состоялся. И понял одну вещь. Мы с Марком боялись не того, что он рухнет под нагрузкой. Мы боялись, что он простоит. Что мы окажемся связаны этим творением навсегда. И это чувство ответственности, этой вечной связи, нас парализовало больше, чем страх неудачи».

Лика слушала, обхватив колени руками. В студии было прохладно, и она натянула на себя его большой свитер, оставленный на спинке стула. Он пах деревом и ним.

«Ты думаешь, мы парализованы тем же?»

«Я думаю, мы достаточно взрослые и достаточно побитые, чтобы понимать: ничего вечного не бывает. Но это не отменяет ценности того, что есть сейчас. Сейчас. Вот в эту минуту. Мы здесь. И мне… хорошо». Он произнёс это слово с некоторым удивлением, как будто впервые осознал его значение применительно к себе.

«Мне тоже», – тихо отозвалась Лика.

Он повернулся к ней. В свете единственной торшера его лицо было похоже на старую гравюру – всё в контрастах света и тени.

«Я хочу попробовать кое-что. Если ты не против».

«Что?»

«Прикоснуться к тебе. Не случайно. Не как дружеский жест. Осознанно. Чтобы ты поняла, что я здесь. И я – не призрак из прошлого, не проект, не чёрный ящик с болью. Я – живой человек. Которому страшно, но который хочет быть ближе».

Слова висели в воздухе, тяжёлые и ясные, как свинцовые типографские литеры. Лика кивнула, не в силах вымолвить ни слова.