Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман

Сергей Чувашов

Дождь на мокром асфальте. Современный любовный роман

Глава 1. Отражения

Дождь в городе – это не погода. Это состояние. Он не идёт, он висит – мелкой, навязчивой дымкой, превращающей огни фонарей и реклам в расплывчатые световые пятна, а асфальт – в чёрное зеркало. Лика прижала к груди бумажный пакет из круглосуточного супермаркета, чувствуя, как влага уже пробирается сквозь тонкий кардиган цвета кофе с молоком. Она опоздала. Магазин закрывался, она нахватала всего подряд: пачку гречки, йогурт, яблоки, плитку шоколада – стандартный набор одинокой особи на уик-энд.

Очки запотели. Она сдвинула их на лоб, мигнула, пытаясь разглядеть хоть одну свободную такси в этом водовороте мокрых бликов. В этот момент пакет издал тихий, предательский шорох и разошёлся по дну. Гречка хлопнула в лужу первой, рассыпавшись жемчужными зёрнышками. Йогурт отскочил в сторону. А яблоки – три круглых, гладких, ярко-красных шарика – весело и беззаботно покатились по мокрому тротуару в разные стороны.

«Вот чёрт», – прошептала Лика беззвучно. Не крик, не ругань. Констатация факта. Констатация всей её жизни в данный момент: она стоит посреди ночного города под моросящим дождём, тридцать лет на плечах, растрёпанный пучок, и собирает по лужам продукты у разбитой витрины кофейни, где за стеклом томятся в одиночестве столики со стульями.

Она присела, стараясь поймать первое яблоко, и её пальцы уже обхватили холодную гладкую кожуру, когда рядом возникла тень. Длинная, искажённая мокрым асфальтом. Лика вздрогнула, не поднимая головы. Она видела только тёмные мужские ботинки, на которые капало с козырька, и подол длинного серого пальто.

Мужчина молча наклонился. Не говоря ни слова, он начал собирать её рассыпавшийся ужин. Движения его были медленными, даже какими-то задумчивыми. Он ловил убегающую гречку щепотками, аккуратно складывая обратно в порванный пакет. Потом потянулся за яблоком, которое катилось к сточной решётке.

Их руки встретились в луже.

Не просто рядом. Коснулись.

Его пальцы – длинные, холодные, с выпуклыми суставами – на миг легли поверх её костяшек, тоже холодных и побелевших. Вода в луже была ледяной, но место прикосновения вдруг стало горячим. Лика резко дёрнула руку, как от ожога, и подняла наконец голову.

Он смотрел на неё. Не на яблоко, которое они оба теперь держали, а прямо на неё. Съёмка, подумала Лика с той частью мозга, что всегда оставалась сторонним наблюдателем. Кадр крупным планом через мокрое стекло. У него были глаза цвета мокрого асфальта – тёмно-серые, почти стальные, но с каким-то внутренним отсветом, будто в них отражались те самые неоновые огни с вывески «Coffee 24/7». Глубокая вертикальная складка между сведённых бровей. Небритость, больше похожая на трёхдневную усталость, чем на небрежность. Взгляд… пронзительный. Не оценивающий, не сочувствующий. Впитывающий. Как будто он видел не просто девушку с порванным пакетом, а всю историю, которая к этому привела.

«Простите», – выдавила Лика, снова отводя глаза. Голос её прозвучал хрипло и тише, чем она хотела.

Он покачал головой. Не «не за что», не «пустяки». Просто молчаливое отрицание её извинений. Он разжал пальцы, отдавая ей яблоко, и она почувствовала на кожуре остаточное тепло его ладони. Потом он встал, выпрямился во весь рост – он был высоким, его силуэт заслонил часть светового шума улицы. В его руках был собранный пакет, который он каким-то образом умудрился свернуть так, что дно больше не расползалось.

«Кажется, всё», – сказал он. Голос был низким, немного глуховатым, будто давно не использовался по назначению. Он протянул ей свёрток.

«Спасибо», – прошептала Лика, принимая пакет. Их пальцы снова не коснулись. Он предусмотрительно держал его за самый верхний сгиб.

Он кивнул, ещё секунду постоял, глядя куда-то поверх её головы, в бесконечную пелену дождя. Казалось, он что-то хочет сказать. Складка между бровей углубилась. Но он лишь поправил воротник пальто и шагнул в сторону, растворяясь в серой, дымчатой мгле между фонарями так же бесшумно, как и появился.

Лика стояла ещё с минуту, прижимая к груди мокрый, но целый пакет. На ладони, там, где коснулись его пальцы, всё ещё пылал тот странный, контрастный жар. Она посмотрела в лужу, где минуту назад встретились их отражения. Теперь там был лишь перевёрнутый, размытый мир: огни, знаки, бесконечный дождь.

Она глубоко вдохнула, пахнущий влажным асфальтом и городской тоской воздух, и пошла к своему дому, до которого оставалось ещё три квартала. А в голове, поверх привычного фонового шума тревог и усталости, стучал один навязчивый вопрос: кто этот человек в сером пальто, который смотрит на мир так, будто видит в нём не улицы и дома, а сплошные, глубокие трещины?

Глава 2. Тишина между строк

Книжный магазин «Переплёт» пах историей. Не пылью, как думали случайные посетители, а именно историей – сладковатым запахом стареющей бумаги, горьковатым ароматом типографской краски и едва уловимыми нотами чего-то ещё: забытых мыслей, оставленных в margins закладок, прикосновений пальцев к давно прочитанным строчкам. Лика всегда считала, что у каждого прочитанного тома есть своя аура, своя память.

Утро после дождя выдалось хрустально-ясным. Солнечные лучи, преломляясь через высокое витражное окно на втором этаже магазина, рисовали на тёмном деревянном полу дрожащие разноцветные прямоугольники. Лика, стоя на невысокой лесенке-стремянке, расставляла новую партию букинистики на верхней полке отдела «Русская поэзия XX века». На ней был её боевой комплект: широкие льняные брюки, растянутый свитер с высоким воротником, очки, которые она постоянно поправляла. В руке – томик раннего Вознесенского, корешок которого требовал подклейки.

Магазин был пуст. Час до открытия – её священное время, когда она была не продавцом, а хранителем. Она проводила пальцами по корешкам, шепча названия как заклинания: «Ахматова… Мандельштам… Цветаева…» Её мир сузился до этого узкого прохода между стеллажами, до тишины, нарушаемой лишь поскрипыванием половиц и отдалённым гулом города.

Звонок на входной двери, резкий и неожиданный, заставил её вздрогнуть. Часы показывали без десяти десять. «Ранний клиент», – мелькнуло в голове с лёгким раздражением. Она осторожно спустилась по ступенькам, отряхнула ладони о брюки и направилась к выходу, поправляя растрёпанный пучок.

«Мы открываемся в десять, вы могли бы подождать…» – начала она заученную фразу, поднимая голову. И замерла.

В дверном проёме, залитый утренним солнцем, которое вырисовывало его силуэт ярким контуром, стоял Он. Мужчина в сером пальто. Тот самый. Теперь, без пелены дождя и ночных огней, он казался более… реальным. И более уставшим. Темные брюки, тёмный свитер под расстёгнутым пальто. Та же глубокая складка между бровей. В руках он держал не яблоки, а стопку из трех-четырёх книг в мягких переплётах.

Их взгляды встретились. В его глазах не было удивления. Было странное, натянутое ожидание, будто он проделал этот путь, точно зная, кого и что найдет.

«Я… простите за ранний визит», – сказал он. Его голос в тишине магазина прозвучал громче и чище, чем прошлой ночью под шум дождя. «Я видел табличку о скупке книг. У меня есть… несколько архитектурных альбомов. Хотел оценить».

Лика медленно кивнула, чувствуя, как подступает глупая, детская растерянность. Её мозг лихорадочно соображал: Он здесь. Он пришёл. Это совпадение. Он пришёл с книгами. Нужно вести себя профессионально.

«Да, конечно», – наконец выдавила она, отступая вглубь магазина жестом приглашения. «Проходите. Скупкой занимаюсь я. Можно взглянуть?»

Он переступил порог. Его шаги поскрипывали по полу. Он остановился у старого дубового прилавка, служившего стойкой администратора, и осторожно положил книги на столешницу. Лика подошла, стараясь не смотреть ему в лицо, а сосредоточившись на книгах.

Альбомы были прекрасны и печальны одновременно. «Архитектура русского модерна: утраченное наследие», «Ле Корбюзье: пять отправных точек», «Феликс Кандела и поэтика тонкостенных конструкций». Издания не новые, но в идеальной сохранности. На полях некоторых страниц встречались пометки карандашом – чёткие, уверенные линии, схемы, лаконичные записи на английском и русском: «здесь дисбаланс», «обратить внимание на нагрузку», «красиво, но нерационально».

Она листала страницы, чувствуя на себе его взгляд. Он не смотрел на книги. Он смотрел на неё. На её руки, перелистывающие страницы, на её сведённые брови за очками.

«Вы архитектор?» – спросила Лика, не поднимая глаз. Вопрос повис в воздухе, нарушая тишину.

«Был», – ответил он после паузы. Коротко, без подробностей. Слово «был» прозвучало как опущенный шлагбаум.

Лика кивнула, как будто это объясняло всё. Возможно, так оно и было. Она аккуратно закрыла последний альбом.

«Издания редкие, состояние коллекционное. Пометки… они авторские? Ваши?»

«Мои», – подтвердил он. «Но они не умаляют ценности. Скорее, наоборот».

«Скорее, наоборот», – тихо повторила она. Потом, собравшись с духом, назвала сумму. Справедливую, даже немного завышенную.

Он не стал торговаться. Просто кивнул. «Хорошо».

Наступила неловкая пауза. Деловые вопросы были исчерпаны. Ему следовало взять деньги и уйти. Но он не двигался. Он стоял, словно врос в пол, и его взгляд блуждал по высоким стеллажам, уходящим в полумрак дальней части магазина.

«У вас… удивительное место», – сказал он наконец. Не «хороший магазин», не «много книг». Именно – удивительное место. «Здесь чувствуется, что книги живут. А не ждут, когда их купят и поставят в сервант для галочки».

Лика почувствовала неожиданный прилив тепла к щекам. Это была лучшая похвала, которую она когда-либо слышала о «Переплёте».

«Они и живут», – ответила она тише. «Иногда кажется, что по ночам они разговаривают друг с другом. Спорят. Вспоминают своих прошлых хозяев».

Он повернул голову и посмотрел на неё. В серых глазах мелькнуло что-то вроде интереса. Или понимания.

«Вы верите в память вещей?» – спросил он.

Вопрос застал её врасплох.

«Я верю в следы», – сказала она осторожно, отводя взгляд к книгам на прилавке. «В закладки в виде счета из кафе, в надпись на форзаце «С днём рождения, 1998», в засушенный цветок между страниц. Это не просто предметы. Это остановленные моменты. Книга без таких следов… она как дом, в котором никто никогда не жил. Идеально, но бездушно».

Он молчал так долго, что Лика уже решила, что сказала что-то глупое. Но когда она робко взглянула на него, она увидела, что он смотрит в пространство перед собой, а его лицо стало каким-то отстранённым, будто он увидел один из таких «остановленных моментов» прямо в воздухе.

«Да», – произнёс он наконец, и это было больше похоже на выдох. «Бездушно».

Он снова повернулся к полкам. «А где у вас… современная поэзия? Не очень современная. Середина века».

Лика, немного ошеломлённая поворотом разговора, показала рукой в сторону соседнего прохода.

«Там, слева. Второй стеллаж. Вам кого-то конкретного?»

Он покачал головой. «Просто посмотреть».

Он направился туда, и Лика осталась стоять у прилавка, чувствуя себя потерянной. Она должна была заполнить документы на скупку, достать деньги из сейфа. Но её ноги будто приросли к полу. Она наблюдала, как он медленно идёт между стеллажами, не прикасаясь к корешкам, просто скользя взглядом по ним. Его осанка, его молчаливая сосредоточенность – всё это было так непохоже на обычных посетителей. Он не листал книги в поисках развлечения. Он, казалось, слушал их.

Прошло минут десять. Солнечный луч с витража сместился и теперь падал прямо на него, когда он стоял у полки с Бродским. Он взял тонкий томик, открыл наугад и замер. Свет золотил края его волос и сторону лица, делая резче ту самую складку между бровей.

Лика не выдержала. Она тихо подошла, остановившись на почтительном расстоянии.

«Нашли что-то?»

Он не ответил сразу. Потом прочитал вслух, голосом, низким и ровным, лишённым театральности, но от этого стихи звучали только весомее:

«Входил я вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздём в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал чёртом в горах, не то, чтобы очень…»

Он замолчал, перевёл дыхание. «…И вот – абзац».

Закрыл книгу. «Иногда одного абзаца достаточно, чтобы всё понять».

«Что понять?» – спросила Лика, сама удивляясь своей настойчивости.

Он наконец посмотрел на неё. В его взгляде была та же глубина, что и в луже под дождём, но теперь без отражения неоновых огней. Только чистая, беспримесная мысль.

«Что клетка – это не всегда что-то внешнее. Чаще всего её строим мы сами. Из страха. Из памяти. Из чувства долга».

Он осторожно вернул книгу на полку.

«Сколько я вам должен за оценку?» – спросил он вдруг, возвращаясь к деловому тону.

«Ничего. Это входит в услугу», – поспешно сказала Лика. Она вернулась за прилавок, с дрожащими руками отсчитала купюры и протянула ему вместе с распиской. «Вот. Спасибо вам».

Он взял деньги, свернул их, не глядя, и сунул в карман пальто.

«Нет. Это я должен сказать спасибо», – сказал он. И добавил, уже поворачиваясь к выходу: «За тишину. Здесь её… много. Правильной тишины».

Он вышел. Звонок над дверью снова прозвенел, но на этот раз звук казался не таким резким. Лика подошла к окну, затенённому высокой этажеркой с картами. Она видела, как его фигура в сером пальто удаляется по тротуару, растворяясь в утренней толпе.

Она обернулась, прислонившись спиной к прохладному стеклу. Магазин снова погрузился в свою святую тишину. Но теперь эта тишина была другой. Она была наполнена эхом его голоса, читающего Бродского. Наполнена вопросом, который она не задала: «Что за клетку ты построил себе, человек в сером пальто?»

А на дубовом прилавке, рядом с аккуратной стопкой приобретённых альбомов, лежал забытый им тонкий чек из кафе. На обороте, рядом со следом от чашки, была нарисована карандашом быстрая, но точная схема – изящная арка какого-то не построенного моста.

Лика взяла чек. Бумага была тёплой. Она перевернула его, как перелистывают страницу в новой, только что начавшейся книге. Глава под названием «Случайность» явно подходила к концу. Но что будет в следующей? Она всё ещё не знала. Но впервые за долгое время ей захотелось это узнать.

Глава 3. Чай после закрытия

Дождь вернулся к вечеру. Не тот, ливневый и драматичный, а тихий, осенний, стекающий по витрине «Переплёта» ровными, упрямыми струйками. Лика наблюдала за ним, медленно пересчитывая дневную выручку. Цифры путались. Всё из-за этого странного, растянутого во времени дня, который начался с его прихода и так и не смог вернуться в привычное русло.

Она думала о том чеке с наброском арки. Он лежал сейчас у неё в кармане кардигана, и время от времени она касалась его пальцами, будто проверяя, настоящий ли он. Она не выбросила. Положила в книгу о флорентийской архитектуре – туда, где был разворот с мостом Понте Веккьо. Глупо. Сентиментально.

Звонок над дверью заставил её вздрогнуть. Она резко подняла голову. На часах было без пяти восемь, магазин закрывался через пять минут. В дверях, отряхивая капли с плеч тёмного пальто, стоял Арсений.

Не Он. Теперь у него было имя. Арсений. Он назвал его, расписываясь в бланке скупки утром: «Арсений Викторович». Лика успела разглядеть подпись – угловатую, с резким росчерком.

«Я… не опоздал?» – спросил он, видя её замершую фигуру за прилавком.

«Нет. То есть, формально – да, мы закрываемся», – сказала Лика, сбиваясь. «Но я ещё здесь. Что случилось? Вы что-то забыли?»

Он вошёл, оставив за собой на полу тёмные мокрые следы от ботинок.

«Нет. Не забыл. Я…» Он сделал паузу, как бы подбирая слова. «Я хотел спросить о другом альбоме. Но не утром. Утром это было бы похоже на предлог».

Откровенность прозвучала как удар. Лика почувствовала, как кровь приливает к лицу.

«На предлог?» – повторила она глупо.

«Да. Чтобы задержаться подольше», – сказал он просто, без улыбки, но и без вызова. Он констатировал факт. «Сейчас магазин пуст. Я подумал, может, вы позволите мне посмотреть вашу подборку по конструктивизму? Если, конечно, она есть. Я видел пару интересных корешков у дальнего окна».

Лика молчала. Часть её кричала, что это неправильно. Что нужно вежливо отказать, сослаться на усталость, на правила. Другая часть, та самая, что всю день теребила в кармане бумажный чек, наблюдала за дрожанием его ресниц в солнечном луче утром, тихо, но настойчиво сказала: «А почему, собственно, нет?»

«Конструктивизм… да, там, у окна», – наконец сказала она, и её голос прозвучал хрипло. «Я могу показать. Мне всё равно нужно завершить инвентаризацию в том отделе».

Это была ложь. Инвентаризацию она сделала ещё вчера. Но ложь прозвучала достаточно убедительно, чтобы дать им обоим формальный повод.

Он кивнул, снял мокрое пальто и повесил его на старую вешалку-гвоздь у входа. Под пальтом оказался тот же тёмный свитер. Он казался менее громоздким, более… человечным.

Они молча прошли в дальний угол магазина, где под самым потолком располагались высокие окна в чёрных рамах. Вечерний свет был свинцово-серым, но несколько старинных ламп с зелёными абажурами создавали вокруг них островки тёплого, медового света. Он остановился перед полкой, сразу найдя нужные тома: «Мельников», «Гинзбург», «ЛАБС».

Лика наблюдала, как он берёт первый фолиант. Его движения были иными, чем утром. Менее осторожными, более уверенными, профессиональными. Он открыл книгу, и его лицо изменилось. Складка между бровей не исчезла, но в глазах вспыхнул живой, острый интерес. Он забыл о её присутствии.

«Вот, – сказал он почти шёпотом, проводя пальцем по чертежу. – Видите эту кривую? Это не прихоть. Это расчёт на предельную нагрузку при минимальной массе. Гений чистой математики, облечённый в бетон».

Он говорил не с ней. Он говорил с призраком давно умершего архитектора. Лика слушала, прислонившись к соседнему стеллажу. Она ничего не понимала в нагрузках и кривых, но понимала тон его голоса. В нём была боль. Та самая, о которой он намекнул утром, говоря о клетках.

«Вы скучаете по этому?» – спросила она тихо, когда он замолчал, перелистывая страницу.

Он медленно закрыл книгу.

«По этому?» – он обвёл рукой полки, как бы заключая в круг весь отдел. «Да. Как по языку, на котором когда-то свободно говорил, а теперь помню только отдельные фразы».

«Почему перестали?» – вопрос вырвался сам собой. Лика тут же пожалела, но было поздно.

Арсений не ответил сразу. Он поставил книгу на место, долго смотрел на корешок.

«Была одна работа. Моя главная работа. Не здание, а… мост. Пешеходный, в одном провинциальном городке. Я выиграл конкурс, мы начали проектирование. Детальная проработка, тысячи расчётов. Он должен был соединять два берега реки, а по факту – две части города, которые жили отдельной жизнью». Он замолчал. «Его не построили. Не по техническим причинам. Просто… жизнь людей, которых он должен был соединять, разошлась в разные стороны раньше, чем успели залить первый бык. Проект заморозили. А потом… я просто не смог больше ничего проектировать. Все линии, все расчёты казались бессмысленными. Пустыми».

Тишина в магазине стала густой, как смола. Лика слышала, как за окном шуршат колёса единственного проезжающего такси.

«Я… мне жаль», – пробормотала она, понимая всю беспомощность этих слов.

«Не стоит», – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталая, незлая ирония. «Это просто история. У каждого ведь есть такая? История про несбывшийся мост».

Да, подумала Лика. У меня есть история про сгоревшие мосты. И я до сих пор стою на пепелище, боясь сделать шаг.

Но вслух она сказала: «Чай?»

Он посмотрел на неё, будто только сейчас вспомнив, где находится.

«Простите?»

«Чай. Я обычно пью чай после закрытия, пока подвожу итоги. Если хотите…» Она не договорила, давая ему возможность отказаться.

Он посмотрел на окно, за которым сгущались сумерки и безостановочно текли струйки дождя. Потом кивнул.

«Да. Спасибо. Если не помешаю».

«Не помешаете», – сказала Лика и повернулась, чтобы скрыть лёгкую дрожь в руках.

За прилавком, в крохотной нише, стоял небольшой электрический чайник, заварочный чайник в стиле «русский авангард» и две непарные кружки. Лика насыпала чай – смесь лапсанг сушонг с бергамотом, тёмный, дымный. Пока вода закипала, она чувствовала его взгляд на своей спине. Он не подходил. Он стоял посреди магазина, наблюдая, как последний дневной свет угасает в витражах.

Они пили чай, сидя по разные стороны дубового прилавка. Лика – на своём рабочем стуле, он – на принесённом ею складном табурете. Пар от кружек поднимался вверх, смешиваясь с пылью в луче настольной лампы.

«Почему книжный магазин?» – спросил он вдруг, отпивая маленький глоток.

Лика задумалась.

«Потому что здесь всегда можно спрятаться. За стеллажом. За открытой книгой. Здесь тихо, и мир поделён на главы. И если одна глава не нравится, всегда можно перелистнуть».

«Вы часто перелистываете?»

«Чаще, чем хотелось бы», – призналась она. И вдруг добавила, сама удивившись своей смелости: «А вы? В сером пальто? Это ваша… клетка?»

Арсений поставил кружку. Звук фарфора о дерево был глухим, значимым.

«Скорее, камуфляж», – сказал он. «Чтобы слиться с фоном. Стать частью пейзажа, а не его активным элементом. В сером тебя меньше замечают. Меньше ждут чего-то».

«А что ждут от человека не в сером?»

«Действий. Решений. Будущего», – ответил он просто. И вдруг его взгляд упал на её руки, сжимающие кружку. «А вы… вы всегда в кардиганах цвета кофе с молоком?»

Лика посмотрела на свой растянутый свитер.

«Это не кардиган. Это броня», – сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. «Тёплая, мягкая, ненавязчивая. И да, она спасла меня от многих… неловких моментов».

Впервые за весь вечер он почти улыбнулся. Не губами. Уголками глаз. Тень улыбки, промелькнувшая и исчезнувшая, как отражение фар в мокром асфальте.

«Эффективная стратегия», – заметил он.

Они допили чай в молчании. Но это молчание уже не было неловким. Оно было общим. Наполненным дождём за окном, запахом книг и дымного чая, и невысказанным, но понятным обоим чувством, что они – два островка в одном бурном, неспокойном море.

Когда он встал, чтобы уходить, было уже совсем темно.

«Спасибо за чай. И за… убежище», – сказал он, надевая пальто.

«Всегда пожалуйста», – ответила Лика, и это прозвучало искренне.

Он задержался в дверях, повернувшись к ней.

«Лика?»

Он впервые назвал её по имени. От этого что-то ёкнуло внутри.

«Да?»

«Тот чек с наброском… вы его выбросили?»

Она медленно покачала головой.

«Нет. Он… в хороших руках. Вернее, между хороших страниц».

Он кивнул, как будто это был именно тот ответ, которого он ожидал.

«Тогда, может быть… я принесу вам ещё один? Не чек. Набросок. Того самого моста. Того, который не состоялся. Чтобы он хоть где-то существовал, кроме моей головы».

Лика замерла. Это было больше, чем приглашение. Это было доверие. Это было предложение войти в его заброшенную, замороженную вселенную.

«Я… я буду рада его увидеть», – сказала она тихо.

«До свидания, Лика».

«До свидания, Арсений».

Дверь закрылась. Лика осталась одна в круге света от настольной лампы. На прилавке стояли две пустые кружки. В воздухе витал запах его одежды – мокрой шерсти, осеннего города и чего-то ещё, неуловимого, похожего на надежду.

Она достала из кармана чек. На свету лампы карандашные линии арки казались ещё более хрупкими и точными. Мост, который не состоялся.

«А что, если… – подумала она вслух, обращаясь к тишине магазина, – …что если начать строить мосты не из бетона и стали? А из тишины, чая и невысказанных слов?»

За окном дождь продолжал стучать по асфальту. Но теперь этот стук был не назойливым, а убаюкивающим. Как ритм нового, ещё не написанного стихотворения.

Глава 4. Геометрия доверия

Он пришёл через три дня. Не в магазин, а к ней домой.

Это случилось так естественно, что лишь потом Лика осознала всю странность момента. Они разговаривали по телефону – он звонил, чтобы уточнить название какой-то монографии о Гауди, – и разговор как-то сам собой перетек в плоскость «что вы делаете вечером». А потом он сказал: «У меня с собой те наброски. Если, конечно, вы не передумали».