Имперский пёс. Первая кровь.

Лицо немца было замотано по самые глаза теплым шарфом крупной вязки. Время от времени оккупант хлопал себя руками по бокам и выбивал ногами дробь в жалкой попытке согреться.

– Че, сука, холодно? – прошипел Вовка сквозь стиснутые зубы, хотя ему самому приходилось не слаще. – Мерзни, сволочь, мерзни!

Но, подойдя поближе к посту, Вовка нацепил на свою чумазую мордашку (специально сажей извозил) идиотскую улыбку, разве что слюну не пустил от умиления. Фриц, который к тому времени тоже заметил паренька, поманил его к себе рукой. Вовка подошел, и, преданно глядя в глаза немцу, произнес, намеренно повышая солдата в звании:

– Гутен таг, херр официр! Подайте, Христа ради, на пропитание!

Немец, раздувшийся от важности, выпрямил сутулую спину и похлопал мальчишку по шапке:

– Кароший мальшик! Гут!

Затем он вытащил из кармана серой солдатской шинели большой кусок замерзшей шоколадки, завернутый в фольгу, и протянул её Вовке:

– Бери. Кушайт. Вкусно.

«Чтоб ты подавился своей шоколадкой!» – подумал мальчишка, но вслух униженно произнес, хватая сладость дрожащей рукой: – Спасибо, херр официр! Да здравствуетВеликая Германия! – шурша оберткой, добавил он, набивая рот большими кусками шоколада. – Фай Фифлер!

– О! Гут! Хайль Гитлер! – радостно подхватил «ганс», не замечая явной насмешки над официальным приветствием гитлеровцев. – Мы, немцы, есть действительно великий нация!

– Я! Я! Фефикая нафия! – брызгая коричневой слюной, словно китайский болванчик мотал головой Вовка.

Он наклонился и пролез под опущенным шлагбаумом.

– Ауффифорзеен, ферр офифир! – прошамкал он на прощание набитым ртом, но немец уже потерял к нему всякий интерес. – Вот и ладушки! – произнес Вовка любимую присказку Кузьмича. Дорога в Сычи была свободна.

До околицы крайнего дома мальчишка добежал минут за двадцать. Этот некогда добротный домик оказался разрушенным и нежилым. Вообще вся окраина Сычей была изрядно порушенной и пустынной – когда-то здесь шли кровопролитные бои. По мере приближения к поселку ситуация менялась в лучшую сторону – уцелевших домишек становилось все больше и больше.

Отремонтированные избы светились свежеструганными бревнами и досками – народ потихоньку обустраивал свой быт, постепенно привыкая к новой жизни под пятой ненавистных оккупантов. Фронт уже давно ушел за Байкал, а здесь тыловая тишина лишь изредка нарушалась боевыми операциями немногочисленных партизанских отрядов.

Да и то, их активность с каждым годом снижалась – люди устали воевать, отсутствовало единое руководство, снабжение оружием и боеприпасами прекратилось несколько лет назад – воевали трофейным. Не сломаться и не сложить оружие партизанам позволяла лишь лютая ненависть к захватчикам: почти все в отряде потеряли за двадцать лет войны родных и близких, поэтому готовы были биться действительно до последней капли крови – им попросту нечего было больше терять в этой жизни.

Но общей ситуации партизанское движение переломить не могло – немец как проклятый пер по бывшей Стране Советов, с трудом, но сметая сопротивление деморализованной Красной Армии.

– Эй, сопляк! – окликнул кто-то Вовку, засмотревшегося на пожелтевшую листовку оккупационных властей, предлагающую большое вознаграждение за сведения о дислокации партизанского отряда.

Листовка, приклеенная на заборе, уже порядком обтрепалась и выцвела, но мальчишка без труда узнал на фотографии Митрофана Петровича – командира отряда, за голову которого, помимо сведений, была обещана кругленькая сумма в рейхсмарках, солидный надел земли и ряд социальных поблажек. Вовка поднял голову, и нос к носу столкнулся со здоровым широколицым мужиком, который, облокотившись на забор, с недовольством взирал на мальчишку со стороны двора.

– Ты чего тут шаромыжишься? – обдав Вовку перегаром, проревел детина, почесывая заросшую недельной щетиной харю.

На рукаве засаленного тулупа мальчишка разглядел белую повязку полицая – хиви (Hilfswilliger –желающий помочь).

– Чё-то я тебя здесь раньше не видел! – продолжал докапываться к Вовке полицай, вращая маленькими глубоко посаженными свинячьими глазками.

– Дяденька, – не тутошний я, из Козюкино, – тоненьким голоском запричитал мальчишка, выдавая заранее подготовленную версию.

– Понятно, – ухмыльнулся детина, – побродяга. Эк тебя занесло. А к нам на кой хер приперси?

– Голодно у нас, дяденька, – нарочно размазывая грязь и сопли по чумазой мордашке, принялся сбивчиво объяснять Вовка. Даже слезу пустил для пущего эффекта. – Тятька с мамкой умерли давно, а я у бабки на выселках жил. А надысь бабка преставилась, вот я доел все, что оставалось и пошел… Подайте, ради Христа, дяденька, будьте добреньки!

– Понял я теперь, почему тебя в интернат не прибрали, как того директива предписывает, – понимающе кивнул полицай. – Глушь твое Козлятино…

– Козюкино, дяденька, – поправил Вовка мужика, а вдруг проверяет хитрый хиви.

– Козлюкино, козлятино – не один ли хрен? – презрительно сплюнул полицай. – Значит, говоришь, бабка тебя ховала?

– У бабки жил, дяденька. Подайте, ради Христа, горемыке, круглой сироте! – вновь затянул Вовка свою песню.

– Жрачки я тебе не дам! – отрезал полицай. – Своих ртов хватает. А вот в приемник интерната сведу. Тут у нас не твое Козлятино, тут у нас порядок, тут не забалуешь!

– Дяденька, пожалуйста, не надо меня в интернат! – испуганно заверещал Вовка.

– Это почему еще? – не понял полицай. – Там жрать дают, крыша, какая-никакая над головой. Немцы, они народ серьезный… Хотя те еще сволочи – дохнуть свободно не дают: все проверяют, перепроверяют… – неожиданно пожаловался он. – Но всяко лучше краснопупых. Этих я как бешенных собак на столбах…

– Дяденька, ну не надо меня в интернат! – взмолился Вовка, потихоньку пятясь от забора. – Мне бабка говорила, что в интернате с голодухи людей едят, да печи лагерные костями топят…

– Чё, дурак совсем? И бабка твоя, полоумная, совсем, видать, на старости из ума выжила! А может ты жиденок? – вдруг всполошился полицай. – Вон, рожа какая смуглая…

– Не дяденька, не жиденок я! Русские мы, Путиловы. А рожа черная, так это не мылся я давно.

– Вот в интернате тебя и помоют и накормят.

– Не хочу в интернат! – вновь испуганно пискнул мальчишка, затем резко развернулся и задал стрекача.

– Стой, паскуда! – заорал ему вслед полицай, но мальчишка уже сиганул в дыру забора ближайшей разрушенной избы и скрылся из глаз мужика. – Попадешься еще мне!

– Помечтай, урод! – прошипел Вовка, пробираясь сквозь заросший сухим бурьяном огород. – И не от таких уходил…

Пробираться к центру поселка мальчишка решил огородами. Действовать в райцентре оказалось не так-то просто.

– Угораздило же сразу нарваться на полицая, – ворчал себе под нос мальчишка, перебегая через очередной огород. – Чё им тут, медом намазано? – возмущался он, спрятавшись за заброшенной стайкой для свиней, когда по улице проходил полицайский патруль. – Давайте, валите отсюда поскорее, – шептал он, не выпуская немецких прихвостней из своего поля зрения.

– Мальчик, ты откуда? – поглощенный слежкой за хиви, Вовка не заметил, как к нему подошла женщина – видимо хозяйка дома, во дворе которого он прятался.

– Ой! – от неожиданности Вовка подпрыгнул. – Я, тетенька из Козюкино… – мальчишка быстро оправился от испуга и, шмыгая носом, постарался разжалобить хозяйку дома.

– Ох, бедненький, как же ты сюда зимой-то добрался, – всплеснула рукам женщина. – Далеко ведь и холодно. А ты вона какой худенький.

– Голодно, тетенька, было. Сирота я, круглый. У бабки жил, да преставилась она…

– Ох ты, горемыка! Ладно, пойдем в дом, покормлю тебя. Звать-величать как?

– Вовкой звать, – ответил мальчишка. – Путиловы мы… Я… Никого ведь из родни не осталось.

– А моих в интернат забрали, – горестно вздохнула женщина. – Уж три годка как. Почти не вижу их, кровиночек моих… – По щекам женщины покатились крупные слезы.

– Не плачьте, тетенька, – Вовка погладил хозяйку дома по руке, – все хорошо будет.

– Не верю я в это, малыш. – Хозяйка ласково погладила Вовку по голове. – Так и живу от встречи до встречи… Чего встал на пороге? Скидай свое пальтишко и в хату проходи.

– Я, тетенька, натоптать боюсь – вона какая у вас чистота, а у меня валенки грязные…

– Так ты их тоже скидай, – предложила тетка. – Под лавкой в углу чуни возьми. Старшого моего… – она вновь не удержалась и всхлипнула.

Вовка быстро скинул пальто, снял валенки, достал из-под лавки старенькие, но еще добротные чуни из овчины и засунул в них ноги. Приятное тепло и мягкость овечьей шерсти после тяжелых растоптанных валенок показалось мальчишке верхом блаженства. Он подбежал к печке и приложил озябшие руки к теплым побеленным кирпичам.

– Хорошо! – помимо воли вырвалось у мальца.

– Ох, бедненький, ты бедненький! – вновь заохала сердобольная женщина. – Как же ты дальше один-то бедовать будешь? Пропадешь ведь.

– Ничего, тетенька, ответил отогревшийся, оттого и повеселевший Вовка, – перебедуем!

– Я бы тебя оставила у себя… Но заберут ведь – все едино. В интернат тебе идти надо, у нас в поселке есть, где детки мои…

– Да что вы все, сговорились, что ли? – недовольно буркнул Вовка. – То полицай толстомордый грозился в интернат свести, то вы…

– Толстомордый? А! – поняла, наконец, тетка, о ком идет разговор. – Так ты на Егора Рябченко наткнулся? Этот гад перед фрицами выслуживается. Сколько он, сволочь, людей хороших загубил… – Женщина закрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи, и вновь разрыдалась.

– Тетенька, не плачь, – попросил Вовка.

– Да все, сынок, все… Давай к столу – кормить тебя буду.

– Это мы с превеликим удовольствием! – Вовка отошел от печки и уселся за стол. – Тетенька, а зовут вас как?

– Ты меня, Вова, тетей Верой зови. Меня так племяши величали, упокой господи их безвинные души! – сказала хозяйка, убирая в сторону печную заслонку.

– Померли? – поинтересовался Вовка.

– Померли, – кивнула теть Вера, беря в руки ухват. – Аккурат позапрошлой весной… Голодно тут у нас было… Кору есть приходилось… Мои-то повзрослее были – выжили, а от Светкины мальцы – сестренки моей, – пояснила она, взгромождая на стол чугунок, -не смогли. Младшой её – тот совсем сосунком еще был. А у нее с голодухи ну не капли молока, а коров и коз всех фрицы забрали… – Она вновь зарыдала, вспоминая те кошмарные дни. – Ладно, не будем о плохом, тебе ведь и самому не сладко в жизни пришлось.

– Уж и не говорите, тетенька! – произнес Вовка, сглатывая тягучую слюну – от чугунка шел изумительный запах.

Хозяйка поставила перед мальчишкой большую глубокую тарелку, которую до краев заполнила парящим варевом.

– Мяса, конечно, в нем нет, – словно оправдываясь, произнесла женщина, – мы и сами его давно не видели…

– Не расстраивайтесь, теть Вер, – произнес мальчишка, вылавливая ложкой капустный лист, – даже без мяса вкуснотища!

– Кушай, родной, кушай! – Сердобольная женщина погладила Вовку по грязной, давно не стриженной шевелюре и сунула ему в руки большую горбушку черного хлеба. – А потом я тебе баньку истоплю – хоть вымоешься, поспишь в нормальной постели. А потом подумаем, что с тобой делать…

– Только я в интернат не пойду! – проглотив несколько ложек борща, сообщил Вовка. – Не хочу я туда!

– А что же ты делать-то будешь? – всплеснула руками тетя Вера. – Помрешь ить с голодухи!

– Я живучий, – нагло заявил мальчишка, – в зиму же не помер. Да и лето не за горами – проживу. Да и люди добрые, навроде тебя, теть Вер, с голодухи помереть не дадут…

– Эх ты, горе луковое, – хозяйка вновь взъерошила густые Вовкины космы, – жаль мне тебя… Уж в интернате все лучше, чем по дорогам шататься, да милостыней жить. К тому же все равно, рано или поздно попадешься.

– И не уговаривайте, тетенька, – замотал Вовка головой, – все одно – не пойду! А если поймают – сбегу!

– Петушишься петушок, – ласково произнесла женщина, – накось вот, молочка попей.

– Ой, теть Вер, – отдуваясь, произнес Вовка, оторвавшись от кружки, – вы прям волшебница из сказки!

– Да куда уж мне до волшебниц, – отмахнулась женщина. – Другой жизни ты не видел, довоенной… Вот это была сказка! – В её глазах вновь сверкнули слезинки. – Поел?

– Уф! Благодарствую!

– Тогда лезь на печку. Поспи. А я твои обноски подлатаю слегка, да баньку истоплю.

– Не надо, теть Вер. Я и так вам столько хлопот принес…

– Да какие ж то хлопоты? – произнесла хозяйка. – Это ж мне в радость… Своих-то малых…

– Теть Вер, вы только не плачьте больше!

– Не буду, касатик, не буду! – пообещала женщина. – Ложись, а я пока баньку растоплю. Да, и одежку скидай – я простирну и тоже заштопаю! А покась, на вот, – она вытащила из большого сундука стопку белья, – исподнее чистое – от старшенького мово осталось, в пору должно прийтись.

Вовка принял из хозяйки белье, покрутил его в руках и отложил в сторону:

– Жалко марать. Я ж грязный – жуть.

– Тогда после баньки оденешь, – согласилась женщина.

– Теть Вер, а муж у вас есть? – спросил Вовка.

– Есть, только что с ним и где он, вот уж пятый годок не ведаю. Вместе с отступающими войсками ушел… – Она вновь засопела, стараясь справиться с подступившими слезами.

– Теть Вер, вы верьте: живой он, точно! А написать он вам не может, мы ж тут под немцами. А может, партизанит где. Но живой эт точно!

– Ох, Вовочка, сколько же нам горемычным маяться? Когда же все это закончится? Устала я… Видно, грехи наши тяжкие, раз Господь такие испытания нам посылает.

– Нету его, теть Вер, бога-то. Я хоть в школе-то не учился, и то знаю, что нету.

– А я вот, Вова, и не знаю теперь… Но верить-то во что-то надо…

– В победу верить надо, – по-взрослому серьезно произнес мальчишка. – В то, что фрица побьем, и заживем потом лучше, чем в сказке.

– Я стараюсь, родной, стараюсь, но… Пойду я в баньку, – сказала она, поспешно отвернувшись. Через секунду женщина вышла из избы.

Вовка забрался на печку и блаженно расслабился на нагретом тулупе, брошенном на теплые кирпичи. Пока, если не брать в расчет встречу с полицаем, Вовке определенно везло: на какое-то время он устроился в тепле, с харчами, да и тетка добрая попалась. Видать, очень по своим малым скучает, вот и Вовке от того добра перепало.

К слову сказать, в каждой деревне или селе, в котором мальцу приходилось бывать на разведке, всегда находилась вот такая сердобольная женщина… В тепле, да после сытного обеда Вовку разморило. Он и не заметил, как заснул. Правда, вдосталь выспаться у Вовки не получилось – грубый мужской голос вырвал его из сладких объятий Морфея.

Мальчишка тряхнул головой, прогоняя остатки сна, а затем прислушался к перебранке между хозяйкой и незваным гостем. Пока Вовка дремал, тетя Вера закрыла печную лежанку ситцевой занавеской, так что пришелец мальчишку не видел, как, впрочем, и тот его. Но личность мужика была Вовке знакома, он без труда узнал хриплый пропитый голос давешнего полицая.

– А я гляжу, Верунчик, а у тебя из баньки дымок куриться, – басил Рябченко. – Чего это думаю, средь недели баньку-то топить собралась? Дрова-то по нынешним временам в цене… Не иначе, как в гости кто приехал? Вот думаю, зайду, проверю… Сама знаешь, служба такая…

– Знаю я твою службу! – ответила хозяйка. – Тебе лишь бы самогоном нагрузиться. Нету у меня никого!

– Нету, говоришь? – Заскрипели половицы под тяжелым полицаем, принявшимся бесцеремонно ходить по хате. – Нету, говоришь? – вновь повторил он. – А это что? Что это, я тебя спрашиваю? – неожиданно зарычал он.

Вовка осторожно раздвинул занавески – посмотреть, что происходит в хате. Над сидевшей на лавке хозяйкой нависал полицай своим дородным телом. В руке Рябченко сжимал драное Вовкино пальтишко.

– Молчишь? Тогда я сам тебе скажу: щенка-побирушку пригрела! Ты знаешь, что я тебе за это сделаю?

– Да делай, что хочешь! – заявила тетя Вера. – Мне уже все-одно…

– Где он? – потрясая пальтишком, взвизгнул полицай, замахиваясь для удара. – Где заховала? А?

Глава 3

– Чё разорался? – Вовка раздвинул занавески и сел на лежанке, свесив ноги с печи. – Здеся я. А тетеньку не замай – хорошая она.

– Вот и свиделись, сопеля! – радостно оскалился Рябченко. – Думал, от меня сбежать легко?

– Ничё я не думал, – нахохлился Вовка. – Просто в интернат не хочу.

– А тебя никто и не спрашивает! На-ка вот, – он бросил Вовке пальто, – напяливай свою рванину и пошли…

– Егор, побойся Бога! Дай мальцу хоть в баньке помыться! – взмолилась тетя Вера. – Он ведь завшивел совсем!

– В интернате вымоют, – буркнул полицай. – У них там с этим строго.

– Ну будь ты человеком, Егор! – не отставала хозяйка. – Пока он мыться будет, я тебе стол накрою. Ты ведь и не обедал, наверное?

– И правда, похарчить, что ль? – задумался Рябченко. – Все дела, дела… А пожрать толком времени-то и нет. Наливочки своей фирменной, сливовой, нальешь?

– Сливовая кончилась, – огорчила полицая хозяйка, – зато есть первач, два раза сквозь опилки пропущенный!

– Эх, давай, Верка, свой первач! – облизнулся полицай, которому страсть как хотелось выпить. – Только это, Вер, ты как хошь, но твоего поброденыша я одного мыться не отпущу. Прыткий он очень – сбежит еще… С ним пойду париться, а ты пока харч тащи!

В бане полицай зорко следил за Вовкой, не давая мальчишке ни одного шанса для побега.

«Ну ничего, – думал Вовка, – сейчас распарится, сволочь, хлебнет теть Вериной самогоночки, захмелеет. А от балдого я в два счета свинчу – и поминай меня как звали!»

Так и вышло, после бани разомлевший полицай в одного выкушал большую бутыль самогона. Глазки осоловели, а язык начал заплетаться.

– Теть Вер, – позвал хозяйку Вовка, – спасибо вам! Пора мне…

– Куды эт-т-то т-ты н-намылился? – невнятно произнес Рябченко.

– Там мы ж с вами, дяденька, в интернат собралися, – тоненьким голоском ответил Вовка, наивно хлопая ресницами.

– А-а-а, – протянул полицай, тяжело поднимаясь из-за стола, – Верка, и вправду, пора нам. – Он покачнулся, хватаясь рукой за бревенчатую стену избы. – А может еще самогонка есть?

Вовка, так чтобы не видел полицай, отрицательно покачал головой. Хозяйка поняла мальчишку без слов:

– Нету больше первачка, Егор Силыч. Вот через недельку…

– Недосуг тогда мне с тобой тут сидеть! – Рябченко взял с лавки тулуп и с трудом напялил его на себя. – А может, поищем еще чего-нибудь? Вместе… – он похабно подмигнул женщине. – Ты ж без энтого уж к-который г-годок… Небось свербит…

– Ишь, чего удумал! – нахмурилась тетя Вера. – Если и свербит, то не по твою честь!

– Т-ты подумай, я ить, и жениться могу! – Рябченко попытался обнять хозяйку, но она ловко увернулась от пьяного полицая. – Где еще такого мужика найдешь? И при должности…

– Идите, Егор Силыч, а то опять за мальчиком недосмотрите.

– Ну-ка малец, стой! – Егор ухватил Вовку за ворот пальтишка и толкнул другой рукой дверь. – От меня, сопля, сбежать еще никому не удавалось!

– Теть Вера, спасибо вам за доброту, может, когда-нибудь свидимся еще. Прощевайте, и не поминайте лихом!

– Давай, топай! – Полицай дернул Вовку за воротник. – А ты, Верка, подумай, пока к тебе такой жоних подкатывает!

– Береги себя, сынок! – Женщина на прощанье перекрестила мальчишку. – Береги…

– Спасибо, тетенька… Спасибо!

Когда они вышли на дорогу Вовка поинтересовался:

– Дяденька, куды мы сейчас?

– Для начала в к-комендатуру зайдем, а после в интернат тебя определим…

– Мож, не надо в интернат? – вновь начал свою «песню» Вовка. – Боязно мне…

– Заткнись, сопля! – Полицай вновь с силой дернул мальчишку за воротник, да так, что тот затрещал. – Не тебе меня учить… Не дорос иш-шо!

Пока они шли, Вовка зыркал глазами по сторонам, прикидывая, как ему лучше сбежать от пошатывающегося конвоира. Вскоре по левую сторону дороги показался очередной разрушенный дом с поломанным забором. Пора, решил Вовка, с силой дергаясь всем телом. Ветхий воротник затрещал и оторвался. Вовка не устоял на ногах и упал, больно ударившись коленкой о ледяной надолб дороги. Полицай от неожиданности тоже поскользнулся и свалился в дорожную колею. Вовка на карачках дополз до дырки в заборе и шустрой рыбкой нырнул в пролом.

– Стой, утырок! – завопил Рябченко, потрясая зажатым в кулаке воротником. – Я тебя…

Дальше Вовка уже не слушал, он мчался к свободе сквозь запущенный огород разрушенного дома. Проскочив огород, он выскочил на параллельную дорогу. Но удача неожиданно повернулась к нему спиной – на дороге стоял патруль. Вовка выскочил прямо к ним в руки. В этот раз сбежать ему не удалось. Через десять минут к патрулю присоединился и поддатый Егор.

– Что, уродец, добегался? – почти ласково спросил Рябчеко, отвешивая Вовке тяжелую затрещину.

Мальчишка легко увернулся, от первой зуботычины, направленной в лицо, но удар коленом в грудь от одного из палицаев патруля вышиб из легких весь воздух. Вовка, задыхаясь, упал на землю.

– На тебе еще, чтоб знал! – озлобленный Рябченко пнул мальчишку ногой в голову.

Все вокруг померкло – Вовка потерял сознание.

– Тихо ты, Рябой, убьешь пацана! – остановил озверевшего Егора один из полицаев патруля.

– Да и хрен с ним! Меньше бегать будет, спортсмен хренов! – выругался Рябченко. – Два раза от меня свинчивал, козлина! О! Смотри, Жека, очухался… – полицай присел перед Вовкой на корточки, и, ухватив мальчишку за волосы, спросил: – Не будешь больше бегать? А?

– Не буду, дяденька! – испуганно прошептал Вовка, а про себя подумал: – Держи карман шире! Не сейчас, так позже сбегу!

Он с трудом поднялся на ноги – раскалывалась голова, каждый вдох болезненным уколом отдавался в ушибленных ребрах.

– Топай впереди! – распорядился Жека. – И смотри, не балуй больше! – предупредил он Вовку, – а то Рябой тебя, в натуре, забьет! Он у нас контуженный на всю башку!

– Не буду, дяденьки, не буду! – плаксиво запричитал мальчишка. – Только не бейте больше!

– Не боись, – ухмыльнулся Жека, – че мы звери? Вот вздернуть на березе пару партизан – это да, это мы могем! А об такую соплю руки пачкать неохота. Рябой, ты куды его вел?

– В комендатуру к Георгичу. После в интернат определим…

– Ты бы, Рябой, щас к Георгичу бы не совался в таком виде, – посоветовал Рябченко Жека. – У тебя уже два выговора…

– Да вы и сами датые, – обиделся Рябченко.

– Мы-то чуть-чуть, греемся, – парировал патрульный, а вот ты в последнее время запостой на кочерге. Лучше нос в комендатуру не суй – себе дороже будет!

– Ладно, уговорил, – махнул рукой Рябченко. – Пацана только сдайте, нефиг ему по улицам бродить.

– Иди уж, сделаем! Давай, пацан, топай!

Комендатура – бывшее здание районного отдела милиции, находилось почти в самом центре поселка. Возле крыльца стоял, лениво потягивая цигарку, хмурый мужик в форме «шума» (Schutzmannschaft – охранная команда).

– О! Георгич, а мы до тебе! – обрадовано произнес Жека.

– А вы где сейчас быть должны! – накинулся на патрульных Георгич. – Я вам чё сёдни приказал?

– Георгич, мы по делу! – обиженно засопел Жека. – Рябой мальца поймал. Бродягу. Вот мы его и притараканили…

– Нахрена мне этот побродяга сдался? Тащите его сразу в интернат! Да, кстати, где сам Рябченко? Опять на кочерге?

– Да не… Вроде нормальный он… – промямлил Жека, глядя в сторону. – Обход у него…

– Чё ты мне горбатого лепишь? – Георгич бросил окурок на землю и с ненавистью раздавил его каблуком сапога. – Обход у него… Нажрался, небось, как свин… Ох и допрыгается он у меня. Да и вы тоже!

– А мы-то здесь причем? – уязвлено заявил Жека.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! Чё я, не чую, что ль? Перегарищем от вас тоже за версту несет! Вы вот это читали? – Георгич ткнул пальцем в большой плакат, висевший над входом в участок.

Надпись на плакате гласила: «Помни, что алкоголь не меньший твой враг, чем большевики!»

– Так греемся мы, Георгич! Холод собачий – даром, что апрель на дворе!

– Достали вы меня, во, как достали! – главный полицай чиркнул себя большим пальцем по горлу. – Мне уже господин комендант давно на вид поставил, всю плешь из-за вас проел, алкаши несчастные!

– Да герр гауптманн сам выпить не дурак! – возразил старшему Жека. – Вспомни, как он отметил очередную годовщину взятия Сталинграда? Мало никому не показалось! Весь поселок на уши поставил…

– Ты начальству-то в задницу не заглядывай! – поставил на место подчиненного Георгич. – Он пусть что хочет, то и творит – он ариец – высшая раса.

– Ага, что позволено Юпитеру…

– Поумничай еще у меня! Герр Янкель хоть и надирается безмерно, но лишь по большим праздникам, а вы – кажный божий день глушите!

– Так то он – ариец, а мы-то – недочеловеки, унтерменши паршивые, нам можно, – вновь парировал выпад Георгича Жека.