Имперский пёс. Первая кровь.

Виталий Держапольский

Имперский пёс. Первая кровь.

Глава 1

02.05.2003 г.

Тысячелетний Рейх.

Берлин. Рейхстаг.

– Вольф Путилофф! – звонкий девичий голос заставил вздрогнуть бывалого офицера-пса, затерявшегося в большой приемной рейхсляйтера[1] среди истинных арийцев.

– Я! – хрипло выкрикнул Вольф, вытягиваясь во фрунт.

– Следуйте за мной, – отрывисто приказала девушка, – фюрер примет вас лично!

Покидая приемную, Вольф чувствовал, как за спиной вытягиваются от удивления холеные лица аристократов – не каждый высокородный удостаивается личной встречи с фюрером. Даже для истинного арийца попасть на прием к главе Тысячелетнего Рейха высокая честь, о чем он будет восторженно рассказывать на старости лет внукам. А уж чтобы этой чести удостоили Пса, которого и за человека-то не считают – вообще нонсенс.

Шагая следом за девушкой, Вольф тщетно старался успокоиться, подавить страх перед неизбежным: шутка ли, первое лицо планеты, почти бог, снизойдет до встречи с ним, неполноценным, славянином. Страх, поселившийся где-то в районе живота, заставлял сердце биться в истерике. Липкий пот холодной струйкой сбегал по позвоночнику. Руки тряслись.

Он, прошедший огонь, воду и медные трубы, бравший штурмом Пекин и Вашингтон, усмирявший дикие народы Кавказа, волновался словно необстрелянный рекрут перед первой боевой операцией. Путилофф незаметно взглянул на провожатую: не заметила ли она его подавленного состояния, но девушка шагала не оборачиваясь.

Вольф помимо воли оценил соблазнительно оттопыренную попку и стройные ножки аристократки. Строгая черная форма оберштурмфюрера СС не могла скрыть её точеной фигурки. Хотя не такая уж и строгая, – отметил про себя Путилофф, – юбка на ладонь короче положенной длины, туфли явно неформенные – на высокой шпильке, да и роскошные волосы уложены не по уставу.

Как ни странно, созерцание прелестей девушки отвлекло Вольфа от мрачных мыслей. Миновав многочисленные посты и подвергнувшись всевозможным проверкам, они, наконец, приблизились к святая святых – личному кабинету фюрера. Приемная вождя против ожидания оказалась маленькой: два обшитых черной кожей кресла, диван и стол, заставленный многочисленными телефонными аппаратами.

– Дора, – неожиданно раздался голос из селектора, – пёс прибыл?

– Да, мой фюрер! – отчеканила в микрофон секретарша.

– Пусть войдет! – раздраженно произнес фюрер, видимо утомленный долгим ожиданием.

Дора вскочила со своего места и распахнула тяжелую резную дверь в кабинет главы Тысячелетнего Рейха. У Вольфа вмиг вспотели ладони, а ватные ноги отказались подчиняться, но он заставил себя сделать шаг. Переступив порог, Путилофф быстро обежал глазами просторный кабинет, нашел ежедневно мелькающее в сводках новостей знакомое лицо.

Истово выбросив в приветствии руку, Вольф с фанатичным блеском в глазах проревел:

– Хайль Гитлер!

– Хайль, – отозвался Карл Лепке, первый после Бога – канцлер и фюрер Великой Германии.

Фюрер с одобрением пробежался по подтянутой фигуре Вольфа.

– Доннерветтер, – выругался он, – если бы не регалии пса, я бы сказал, что передо мной истинный офицер-ариец! Слишком долго мы прибываем в мире: настоящие арийцы, опорный стержень Рейха, все чаще и чаще начинают прятаться за спины неполноценных! Хотя, – Лепке вновь окинул оценивающим взглядом Вольфа, – если копнуть глубже, то в твоей родословной, Пес, могут найтись и арийские корни. Скорее всего, так оно и есть – даже капля арийской крови может сделать из неполноценного отличного солдата, хотя и не поставит его на одну ступеньку с чистокровными немцами.

С задумчивым видом Лепке прошелся по кабинету. Он остановился напротив гигантского полотна, вольготно раскинувшего во всю стену. Изображенный на нем отец-основатель Третьего Рейха Адольф Гитлер, попирал зеркально начищенными сапогами земной шар. Взглянув на Великого Вождя, фюрер горестно вздохнул.

– Учитель не предполагал, насколько далеко мы зайдем. "Дранг нах остен" – лозунг, служивший нам верой и правдой со времен Карла Великого сегодня не актуален! Нет больше ни востока, ни запада! Вся планета у наших ног… но я боюсь, – фюрер понизил голос, – боюсь, что в таком положении Рейху не продержаться даже сотни лет!

Путилофф продолжал преданно пучить глаза, глядя на первое лицо целой планеты, а фюрер делился с ним, неполноценным славянином, своими проблемами!

– Уже среди истинных арийцев бродят пацифистские настроения! – негодующе произнес Лепке. – Да, Рейх растоптал всех врагов… Нам больше не с кем воевать… Это победа? А, быть может – поражение?

Фюрер резко остановился напротив Вольфа и заглянул ему в глаза. Что он там хотел увидеть – Бог его знает, но Путилофф уже проникся его словами.

– Армия не может жить без врага, без внешней угрозы! Тебе ли этого не знать, пёс? Даже, если угрозы нет – нужно её выдумать! Но слава богу, есть еще светлые головы, – фюрер кивнул в сторону маленького лысого человечка, восседающего в большом кресле, – и благодаря им, Рейх незыблемо простоит не одну тысячу лет. Тебе, пёс, выпала уникальная возможность послужить Рейху! – торжественно произнес фюрер, пристально глядя в глаза Вольфа. – Тысячи арийцев без колебаний заняли бы твое место, но… в общем, это твоя миссия. Доктор Штрудель объяснит тебе, в чем она заключается. Вы знакомы?

– Да, мой фюрер! – отрапортовал Вольф. – Научная группа доктора Штруделя проводит исследования в районе вверенного мне блока[2].

– Ах, да, – запоздало вспомнил фюрер, – ты же занимаешь пост блокляйтера[3], пёс. В случае удачного завершения миссии тебя ждет повышение – примешь под командование весь дальневосточный гау[4].

– Гауляйтер[5] – неполноценный?! – не сдержавшись, ахнул Штрудель. – Но это же нонсенс, майн фюрер…

– Да, – холодно подтвердил Лепке, – но ради процветания Рейха я готов на все. Исполняйте свой долг! С нами Бог! – Пес понял, что аудиенция закончилась.

Покинув кабинет главы Тысячелетнего Рейха, профессор безапелляционно заявил Вольфу:

– С сегодняшнего дня ты переходишь в полное мое подчинение!

– Так точно, господин Штрудель! – Вольф щелкнул каблуками, почтительно наклонив голову.

– Дальнейшие инструкции получишь в моем институте. Машина нас уже ждет.

Мощный комфортный "Мерседес" домчал их до института в мгновение ока.

– Итак, – инструктировал Вольфа Штрудель, вольготно расположившись в большом кресле личного кабинета, – основная твоя задача – разведка. Ни во что не вмешивайся! Методично собирай сведения и возвращайся обратно!

– Куда меня забросят? – поинтересовался Путилофф.

– Как тебе сказать, – зашел издалека доктор, – ты слышал что-нибудь о параллельных мирах или альтернативных вселенных?

– Профессор, – едко ответил Вольф, – неполноценным не запрещено читать фантастику! Я, знаете ли, на досуге увлекаюсь…

– Отлично! – беспардонно перебил Пса Штрудель, церемониться с неполноценными он не привык. – Это существенно облегчает нашу задачу. Параллельные вселенные не плод больного воображения фантастов, а самая что ни на есть реальная действительность!

– Даже так? – покачал головой Вольф.

– Именно! В посмертных записках Эйнштейна – этого, нужно признать, гениального еврея, было несколько прозрачных намеков. Потратив двадцать лет, я воплотил намеки в четкую формулу перехода между мирами. Но для того, чтобы открыть дверь в параллельный нам мир, требуются колоссальные затраты энергии! Ты даже не можешь представить себе, насколько колоссальные…

Штрудель помолчал, давая псу осознать, насколько колоссальными будут затраты.

– Человечество еще не научилось вырабатывать её в таком количестве, но… – Штрудель вновь сделал многозначительную паузу, – на планете существуют так называемые аномальные зоны. В них частенько случаются самопроизвольные открывания переходов, и, если чуть-чуть подстегнуть процесс, мы сможем сами открывать эти врата, затрачивая минимальное количество энергии. Но все равно эти затраты остаются значительными.

Штрудель поднялся со своего места и подошел к карте Новой Германии, занимающей целую стену огромного кабинета:

– Вот здесь самое перспективное место – в районе поселка Терехоффка. В начале девяностых команде ученых под моим руководством удалось собрать и запустить в этом районе сложное оборудование. Ценой неимоверных усилий уже через год нам удалось пробить пятисантиметровый тоннель в альтернативную вселенную.

Вольф реально опешил – то, о чём говорил ему толстяк, действительно было фантастично.

– И что там, герр профессор? – не удержался он от вопроса.

– Опытным путем было установлено, – продолжал вещать Штрудель, – что физические законы и атмосфера там схожи с нашими. В противном случае подопытные крысы, используемые нами на первых порах, не выжили бы. Через пару лет проход в параллельный мир увеличили настолько, чтобы переход совершали специально обученные собаки. На сегодняшний день мы имеем портал, через который легко может пройти человек. Тебе выпала уникальная возможность первым пройти сквозь него и оказаться в альтернативной вселенной!

– Но почему я? – Вольф задал давно крутящийся на языке вопрос.

– Есть одно обстоятельство, – не стал скрывать профессор.

Он пошел к небольшому сейфу, вмурованному в стену. Повозившись немного с ключами и кодом, Штрудель распахнул толстую дверь несгораемого ящика. Достал из него тонкую папку, снабженную грифом "совершено секретно".

– В девяносто пятом году, – продолжил прерванный разговор профессор, – одна из собак, используемая в опытах, принесла оттуда вот это… Охотничий патронташ с несколькими патронами. – Он кинул папку на стол, предлагая Вольфу ознакомиться с её содержимым. – Вместо пыжей в гильзах были использованы обрывки старой газеты.

Вольф открыл папку. В ней, запаянные в прозрачный пластик, лежали мятые обрывки газеты. На пожелтевшей бумаге гордо красовался звездный орден почившей страны Советов. На ордене был изображен лысоватый мужчина с куцей бородкой-эспаньолкой, лукаво усмехающийся в усы.

– Это "Правда", – подтвердил догадку Пса Штрудель. – А вот на этом кусочке четко видно дату выпуска – 19 ноября 1989-го года! Тогда как в нашем мире последний выпуск этой газеты был в шестидесятых.

– Не может быть! – произнес пес, рассматривая обрывок с разных сторон.

– Возможно, это звучит как крамола, но видимо там до сих пор, – Штрудель скривился, словно проглотил слизняка, – русишьвайн, коммуньяки. Поэтому мы остановили свой выбор на твоей кандидатуре. Ты – русский. Никто из истинных арийцев не будет мараться, изучая язык и обычаи неполноценных, только для того, чтобы разведать обстановку. С языком у тебя проблем не будет, насколько мне известно, в своем кругу унтерменши общаются на родном языке. Твое происхождение лишь одна из причин…

– Что же еще, герр профессор?

– Как повернулась история в том мире – мы можем только гадать. А ты стреляный воробей, доказавший верность Рейху личным мужеством. Да и в голове у тебя, несмотря на твою неполноценность, кое-чего водиться! Ты сможешь раздобыть необходимые сведения о противнике. Так что когда я предложил твою кандидатуру фюреру, проблем не возникло.

– Когда в путь? – по-военному коротко осведомился Путилофф.

– Сегодня в двенадцать будь на аэродроме, – бросив беглый взгляд на часы, ответил Штрудель. – Вылетаем на личном самолете фюрера! На операцию тебе дается ровно месяц. Если не вернешься к намеченному сроку, следующий раз «дверь» будет открыта ровно через два месяца. Затем через три. Если ты не вернешься через полгода, значит, не вернешься уже никогда. Постарайся оправдать оказанное тебе доверие! Зиг Хайль!

Время до вылета пролетело незаметно, а момент, когда небольшой самолет главы Тысячелетнего Рейха разогнался и мягко оторвался от земли, Вольф банально прозевал, развалившись в большом кожаном кресле. И только когда заложило уши, он, выглянув в иллюминатор, понял, что самолет стремительно набирает высоту. Потягивая из высокого стакана, украшенного вензелями Рейха настоящую русскую водку, Вольф блаженно расслабился и принялся рассматривать окружающую его роскошь.

– Не очень-то налегай! – сварливо окликнул Вольфа Штрудель. – Завтра ты должен быть в форме!

– Яволь! – поспешно отозвался Вольф, залпом допивая водку. – Завтра с утра буду в форме! Меня одним стаканом водки не пронять!

– Все вы, славяне, дикари, – презрительно фыркнул Штрудель, но к Вольфу больше не приставал.

Это вполне устраивало Пса. Он нацедил себе еще стаканчик и вновь развалился в кресле. Под воздействием алкоголя мысли бежали вяло. Он вновь и вновь проигрывал в мозгу встречу с фюрером. Неполноценный – гауляйтер! Вольф старался не думать о предстоящем задании и трудностях.

Это будет потом, и он обязательно справиться. Ведь у него появился фантастический шанс – возможность подняться до сверкающих вершин Рейха. И он не упустит его. Судьба всегда относилась к Вольфу благосклонно, не взирая на его происхождение. Сколько раз она выводила его живым и невредимым из таких заварушек, где люди попросту задыхались под грудами мертвецов.

Но судьба судьбой, а жизнь унтерменша[6] в Рейхе тяжела.

Родителей своих Вольф помнил смутно: их разлучили, когда ему исполнилось семь. Много позже он пытался разыскать их, но безрезультатно. Все дети мужского пола, достигшие семилетнего возраста, согласно Генеральной Генетической Директиве[7] определялись в специальные детские интернаты.

Волею случая Вольф попал в «Хундъюгендс», на «псарню», как говорили немцы. «Псарня» была первым военизированным интернатом для неполноценных детей. Из них растили воинов – псов, готовых по взмаху руки хозяина рвать врага на куски. Выпускники «Псарни» не раз оправдывали вложенные в них средства: Азия, Африка, Австралия, Америка, Япония – где только не воевали фанатически преданные хозяевам псы.

Частенько они служили пушечным мясом: поднимались первыми на штурм, их заградотряды прикрывали отступления элитных войск, обороняли заведомо проигрышные позиции. Они умирали сотнями и тысячами, но на освободившиеся места тут же прибывали новые воспитанники многочисленных «Псарен».

После мировой победы Рейха их отряды бросали на подавление мятежей в диких провинциях Новой Германии. Свирепые, с детства натасканные на убийства, они не знали жалости. После их профилактических рейдов вероятность рецидивов восстаний в ближайшие пять-десять лет сводилась к нулю – взрослое население мятежных областей истреблялось поголовно.

Их эмблема – собачья голова над скрещенными метлами, карикатурно повторяющая элитную эмблему «Тотенкопф» («Мертвая голова»), стала мировым символом насилия. Их ненавидели. Их боялись. Неполноценные народности приходили в ужас, едва заслышав, что за порядком в регионе будут наблюдать псы.

Именно карательные отряды «собакоголовых» уничтожали последних евреев, выискивая их по всему миру, уменьшали многочисленные поголовья китайцев, вьетнамцев и корейцев.

А после утверждения Рейхом мирового господства, псы остались единственными по-настоящему боеспособными подразделениями, ибо элитные части уже давно не участвовали в боевых операциях, превратившись в атавизм военной машины Вермахта. И опасения фюрера по поводу вырождения боевого духа в рядах настоящих арийцев имели под собой твердую почву.

Участившиеся в последнее время массовые выступления пацифистски настроенных аристократов стержневой нации, превысили все допустимые пределы. Пацифисты требовали от фюрера сократить расходы Рейха на военные нужды, мотивируя это отсутствием внешнего врага. С полицейскими функциями отлично справляются послушные псы, не требующие больших денежных вливаний, говорили они.

Поэтому фюреру как никогда нужен был реальный враг. Враг, который поможет Рейху не рассыпаться под гнетом внутренних проблем. А тот, кто поможет фюреру, а вместе с ним и всей Великой Германии, может рассчитывать на солидное вознаграждение. С этой приятной мыслью Вольф заснул. Но его подсознание, сделало неожиданный финт, вернув его во сне туда, откуда всё и началось – в стылую и ветренную весну 1962 года.

[1]Рейхсляйтер (нем. Reichsleiter – «Имперский руководитель») – высший партийный функционер, руководивший одной из главных сфер деятельности НСДАП. Как правило, рейхсляйтер возглавлял одно из главных управлений нацистской партии в системе Имперского руководства НСДАП («Рейхсляйтунге»). Ранг рейхсляйтера присваивался по усмотрению лично Адольфом Гитлером и не был напрямую увязан с занимаемой функционером партийной должностью. Это был своего рода титул, обозначавший принадлежность его носителя к высшей элите нацистской партии.

[2]Блок – см. гау.

[3]Блокляйтер – см. гау.

[4]Гау – (Gau), основная административно-территориальная единица в гитлеровской Германии. Вся территория страны была поделена на 42 гау (в 1933 – 32 гау), во главе каждого стоял гауляйтер. К отдельному гау приравнивалась организация "Заграничных немцев". Область делилась на районы (Kreise), район – на местные группы (Ortsgruppe), группа – на ячейки (Zellen), а ячейка – на блоки. Во главе каждой территориальной единицы стоял соответственно гауляйтер, крайсляйтер, ортсгруппенляйтер, целленляйтер и блокляйтер.

[5]Гауляйтер – см. гау

[6]Унтерменш – (Untermenschen – "Недочеловеки"), термин, который нацистские идеологи использовали в отношении "неполноценных" славянских народов на Востоке, прежде всего населения СССР. В "недочеловеке" нацистско-расистская пропаганда в течение 20-ти лет видела антипод ницшеанскому сверхчеловеку. Расистская доктрина нацизма изначально повесила этот ярлык на якобы расово неполноценных евреев, в дальнейшем в тот же класс попали поляки и русские. Строгая приверженность расовой доктрине лишила немцев поддержки миллионов людей в других странах, отвергавших коммунистический режим и большевизм.

[7]Генеральная Генетическая Директива – основной документ Тысячелетнего Рейха, регулирующий вопросы жизнедеятельности неполноценных народностей.

Глава 2

1962 г.

Тысячелетний Рейх.

Рейхскомиссариат

«Уральский хребет».

Блок «Сычи».

Пронизывающий ледяной ветер выдул из драного, видавшего виды пальтишка последние остатки тепла. Мальчишка остановился, зябко передернул плечами, втянул голову в плечи, просунув нижнюю часть лица в большой вырезворота. Некоторое время паренек глубоко дышал, стараясь согреть теплым дыханием озябшее тело.

Наконец, немного согревшись и уняв дрожь, мальчишка вновь побрел, смешно шлепая огромными стоптанными валенками по закорженевшему насту. Местами застывшая корка снега ломалась, тогда паренек спотыкался или падал, проваливаясь в рыхлый рассыпчатый снег, скрывающийся под плотным настом.

Ругаясь не по возрасту «солеными» словечками, он поднимался на ноги, вытряхивал из валенок снег и продолжал свой путь. Изредка останавливаясь, мальчишка бросал взгляды, полные надежд, в сторону заснеженного леса, оставшегося позади. В лесу было хорошо, теплее, чем в поле: большие деревья защищали от пронизывающего ветра, а еще за ними легко можно было схорониться в опасный момент.

А таких моментов в недолгой Вовкиной жизни было предостаточно. К тому же он не без оснований считал лес своим домом. Родителей своих Вовка помнил смутно, их лица уже почти стерлись из его памяти – его отобрали у родителей четыре года назад согласно ненавистной «Генетической директиве», предписывающей воспитывать малолетних унтерменшей с семи лет в детских интернатах для неполноценных.

Вовка до сей поры вздрагивал от ужаса, вспоминая бьющуюся в истерике мать, когда за ним пришли из комендатуры по делам несовершеннолетних унтерменшей. Лица матери он вспомнить не мог, а вот её истошные крики и вопли, когда она бросалась грудью на автоматы полицаев, до сих пор преследовали его по ночам.

Но добраться до интерната Вовке было не суждено – колонна машин, что везла малолетних недочеловеков, собранных по окрестным деревням и селам в ближайший районный крайсинтернат, попала в засаду, устроенную партизанами. На свою беду партизаны не знали, кого везут немцы, поэтому действовали крайне жестко: в перестрелке практически никто не выжил, ни немцы, ни дети. Вовка оказался счастливчиком – его даже не зацепило ни осколками мин, ни шальными пулями.

Из конвоируемых ребят их выжило двое: он, да его сосед – Сашка Золотухин. Но к Сашке судьба оказалась не столь благосклонна: он умер от пневмонии той же зимой, простудившись в выстуженной землянке. Так и остался Вовка в отряде в роли «сына полка». Возможность посетить родную деревню выпала Вовке только полтора года спустя.

Но на месте родного дома, как, впрочем, и всего поселения, мальчишка нашел лишь старое пепелище. Только закопченные печные трубы, да оголтелое воронье приветствовали «блудного сына», так некстати вернувшегося в родные пенаты. Что приключилось с его родными, мальчишка так и не узнал. С годами горечь утраты затерлась, спряталась где-то глубоко-глубоко в сознании мальчугана, а на первый план вышло чувство всепоглощающей ненависти к захватчикам, тем, кто разрушил его личное маленькое счастье.

Теперь все его помыслы и мечты крутились вокруг того, как бы побольше досадить фрицам. Он был готов к борьбе, но на боевые вылазки и операции его не брали. Не дорос, – говорили в отряде, чем сильно оскорбляли мальчишку. Но он не отчаивался и, в конце концов, добился своего. Нет, автомата ему так и не дали, отказали и во владении даже самым захудалым пистолетиком, но, тем не менее, пользу отряду он приносить начал.

Его обряжали в рванину, и засылали в какой-нибудь населенный пункт, где планировалась очередная акция. Память у Вовки была феноменальная, как не однократно говаривал командир. Мальчишка безо всяких записей и пометок умудрялся запоминать массу полезной информации, помогающей партизанам планировать боевые операции: где располагаются основные формирования немцев, их численность и состав, какой техникой оснащены и тому подобные сведения.

Мальчишка несколько дней играл роль побирушки, а сам приглядывал и примечал, что, где и как. Обычно фрицы на него не обращали внимания – мало ли беспризорных сопляков побирается нынче на огромных просторах некогда великой страны. Хотя и существовала Директива Департамента Оккупированных Территорий, предписывающая собирать таких вот беспризорников низшей расы в специальных приемниках-интернатах, но на деле это распоряжение выполнялось из рук вон плохо – немцы не желали мараться, а у уполномоченных на местах полицаев и без того хватало забот.

Так что Вовка, практически ничем не рискуя, шатался по деревням и поселкам, высматривая, выслушивая и вынюхивая. Собрав достаточное количество сведений, мальчишка возвращался в отряд. Его разведданные всегда были на вес золота, ибо кроме него справиться с таким заданием не мог никто из взрослых.

Паренек вновь остановился и еще раз посмотрел в сторону леса. Среди заснеженных деревьев на опушке он сумел разглядеть маленькие фигурки людей, одобрительно машущие ему вслед. У Вовки сразу потеплело на душе: его любят, ценят и ждут! Он уже давно и искренне считал партизанский отряд своей родной семьей.

Он представил, как выполнив задание (а что он его выполнит, Вовка ни капельки не сомневался), вернется в отряд. Как Кузьмич – начхоз отряда, приготовит ему сладкий горячий чай, а командир – Митрофан Петрович – будет терпеливо ждать, пока он – Вовка, неторопливо и с чувством собственного достоинства не выдует кружку-другую. И лишь потом начнутся вопросы… А после будет банька, чистое белье и сон, сладкий сон в жарко натопленной землянке…

– Размечтался! – шикнул сам на себя парнишка, отворачиваясь от леса и продолжая путь. – Сделай дело, а уж затем и мечтай на здоровье!

Порыв ветра бросил ему в лицо горсть колючего снега. Щеки защипало, словно по ним прошлись грубым наждаком, а из глаз потекли слезы. Зима в этом году никак не хотела отдавать бразды правления благодатной весне. Мальчишка грязно выругался и по привычке втянул голову в плечи – за такие слова ему в отряде часто перепадало – рука у Кузьмича была тяжелой, и мартешину он на дух не переносил. Но сейчас Кузьмича рядом не было – Вовка довольно ухмыльнулся и прибавил ходу. Широкие голенища растоптанных валенок противно захлопали по худым Вовкиным голяшкам. Но мальчишка уже приноровился к своей безразмерной обувке.

– Главное тепло, а из больших не выпаду, – здраво рассуждал он, ловко семеня ногами по снежной корке.

Примерно через час он пересек поле и выбрался на разбитую проселочную колею, ведущую в Сычи. Посреди колеи, укатанной автомобилями, идти стало легче. Через пару-тройку километров колея уперлась в стандартный контрольно-пропускной пункт, оборудованный будкой и полосатым шлагбаумом. Возле шлагбаума прохаживался субтильный фриц.