Пепел вместо поцелуя

Кулаки у меня сжались. Костяшки стали белыми. В голове вспыхнул образ: я спускаюсь, подхожу, бью в челюсть.

Звук хруста кости я знаю хорошо.

Я сделал шаг к двери.

Потом остановился.

Рано.

Если выйти сейчас – вся конструкция рухнет.

Он станет жертвой. Я – агрессором.

Она – тем самым инструментом, которым я ударил слишком рано.

Я вернулся к столу. Открыл блокнот.

«Минет в машине.

Она не сопротивлялась. Не потому, что согласна.

Потому что научилась отключаться.

Он бьёт.

Она стоит.

В её глазах – не только страх.

Там – злость.

Огонь сжигает не только того, кто держит факел».

Закрыл блокнот. Пальцы всё ещё зудели.

Шаги Софии всегда были тихими.

Сначала тень в щели двери, потом она сама – тонкая, как линия на кардиограмме.

– Можно? – спросила уже, стоя в проёме.

Шестнадцать лет. Худая, как тростинка. Волосы – тёмные, как у меня, но глаза – серые, не голубые.

– Заходи, – сказал я.

Она села на край кровати, оставив пространство между нами – безопасную дистанцию.

Дверь не закрыла до конца, оставила тонкий луч коридорного света.

– Ты видел его? – спросила. – В школе.

– Видел, – ответил. – Такой же, как на фотографиях. Только живой. И слишком уверенный, что ему можно всё.

Она кивнула. Пальцы сцепились в замок так крепко, что побелели.

– Ты хочешь его сломать, – сказала. Не спрашивая.

– Да.

Она подняла глаза.

– Не становись, как он, – тихо. – И как отец.

Я отвёл взгляд в окно.

– Отец ломает всех подряд, – сказал. – Я – одного конкретного человека.

– Между „одним“ и „всеми“ разница только во времени, – сказала она. – Не в способе.

Я взял её руку. Лёгкая, холодная.

– Я не позволю ему делать с кем‑то ещё то, что он сделал с тобой, – сказал.

Она сжала пальцы в ответ.

– Я верю, – сказала. – Но ещё я вижу, как ты смотришь на неё.

Имя можно было не называть.

– Эмили, – всё равно сказал я.

– Да, – кивнула она. – Она не он. И не ты. Она… мост между вами.

Она перевела дыхание.

– Убедись, что, переходя по этому мосту к нему, ты не сожжёшь мост вместе с человеком.

Я хотел ответить «я знаю, что делаю».

Промолчал.

София встала. Дошла до двери. Рука на ручке задержалась.

– Если станет слишком темно, – сказала, не оборачиваясь, – это не значит, что ты обязан идти до конца только потому, что начал.

Дверь тихо закрылась.

Я остался один – с её словами, своим отражением в стекле и планом, в котором всё больше места занимала не только месть, но и девочка с русыми волосами и запиской в кармане.

29 сентября. 17:00. Комната Эмили. Эмили

Вечер закрашивал комнату в грязно‑жёлтые оттенки.

Я сидела перед зеркалом.

Синяк на щеке потемнел.

Губа припухла.

На шее – пятно от его зубов.

Я смотрела на себя и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала жалость к этому лицу, а не раздражение.

Взяла тетрадь, ту, которую не выкладывала в сеть. Чистая страница.

«Он снова ударил.

Заставил отсосать ему.

Но сегодня самое страшное было не это.

Самое страшное – что я впервые подумала: „Я не обязана больше так жить“.

Страшно не от его кулаков.

Страшно от своей готовности однажды уйти.»

Рука дрожала, но строчки вышли ровными.

Я закрыла тетрадь и засунула её под подушку.

Сегодня я не рыдала перед сном.

Слёзы ушли в воду в ванной.

Остался только пепел.

И где‑то под ним – первый упрямый росток.

29 сентября. 21:00. Дом Лукаса. Лукас

Ночь легла на город плотным чёрным.

С холма огни казались далекими.

Её дом – ещё одним прямоугольником внизу.

Я лежал в темноте, не включая свет.

Образ её лица сам всплывал под веками – не «идеальной красавицы», не «иконки». Девочки, которая держится на ногах после ударов и которая держит в кармане мои слова.

Я потянулся, включил настольную лампу. Открыл блокнот.

«Она заперлась в ванной. Включила воду – громко, чтобы заглушить звуки.

Я не видел, что она делала.

Но я знаю её рассказы.

После унижения она ищет контроль через тело.

Это её способ сказать: „Я существую. Это моё тело. Моё право“.

Она не его. Она ещё не знает. Но скоро узнает».

Закрыл блокнот.

Погасил свет.

В темноте комната казалась меньше.

– Завтра, – сказал я себе. – Завтра я сделаю следующий ход.

И тогда игра начнётся по‑настоящему.

Глава 3 «Танец с огнём»

Спрятанный огонь горит дольше

Э.Р.

30 сентября. 06:50. Комната Эмили. Эмили

Проснулась не от будильника – от ощущения тяжёлой крышки над головой.

Потолок давил, будто на дом положили бетонную плиту. За окном висело низкое серое небо; вчерашний день размазали по сегодняшнему, даже не потрудившись сменить оттенок. Асфальт во дворе блестел влажным стеклом, в лужах отражались фонари – искривлённые, как в кривом зеркале, где любая реальность становится чуть уродливее.

Села. Тело отзывалось тупой, знакомой болью: синяк тянул кожу под глазом, живот ныл после вчерашнего удара, горло помнило чужой вкус и чужие слова. Простыня сбилась в ком, пахла потом, стыдом и дешёвым мылом, , которым я отмывала вчера то, что не отмывается.

В ванной свет ударил в глаза резко.

Зеркало выдало вердикт:

Синяк под левым глазом расползся фиолетовым пятном, по краям уходящим в желтизну. Сегодня он казался ярче. Может, действительно расплылся. А может, я просто впервые смотрела на него прямо, не уводя взгляд в сторону.

Провела пальцем по коже – боль отозвалась пульсом.

Рука сама опустилась ниже, к шее. Там горело розовое пятно – его вчерашняя «метка».

«Мои следы – мои», – всплыло в памяти.

Твои следы – на моей коже. Но шрамы – мои.

Тональный крем лёг плотным слоем, забивая синяк под маску. Щёлкнула тюбиком, будто задвигая на замок не только косметику, но и всё, что она прячет.

Синяк не исчез.

Просто ушёл в тень.

Открыла шкаф.

Платья, которые он любил, висели рядком: чёрное, красное, ещё чёрное. Вырезы, обтягивающий крой, всё, что превращало меня в витрину его вкуса.

Пальцы прошли мимо.

Остановились на серых джинсах и тёмной водолазке.

Ткань мягкая, простая. Не «красивая». Своя.

Натянула джинсы, затянула ремень. Водолазка закрыла шею, спрятала метку. В зеркале смотрела другая я – непривычная, но странно реальная.

– Ты опоздаешь, – сказала себе. – Двигайся.

На кухне пахло подгоревшей яичницей и растворимым кофе.

Мама стояла у плиты с поднятыми плечами, будто боялась самого воздуха. Поставила передо мной тарелку.

– Ешь, – коротко.

– Спасибо, – автоматически.

Яичница была пересоленной, желток – резиновым. Я жевала послушно, как по протоколу.

Ни одного вопроса о лице. Никакого «что случилось?». Её взгляд, когда всё‑таки скользнул по мне, был пустым и отработанным: «я не вижу, значит, этого нет».

Наш домашний договор: я падаю, она не замечает, мы обе делаем вид, что живём.

Тарелка с глухим звуком встала в раковину. Вода смыла остатки желтка, забрала в слив, как будто так просто можно смыть то, что прилипло под кожу.

– Я пошла, – сказала я.

– Ладно, – отозвалась она, не отрываясь от экрана.

На пороге хотелось сказать хоть что‑то другое: «Если он придёт, ты встанешь за меня?» или: «Ты тоже когда‑то выбирала молчать?»

Губы не послушались.

Дверь щёлкнула.

Снаружи воздух пах мокрым асфальтом и чем‑то похожим на свободу.

Первый шаг. Ветер коснулся лица – холодный, честный.

На секунду показалось, что мир снаружи готов увидеть меня не только как «его девушку», а как просто человека.

Вопрос был один: надолго ли.

30 сентября. 07:25. Школа. Лукас

Сегодня выехал раньше. Не потому, что «спешил увидеть её».

Потому что не выносил завтрак с отцом.

Слова «доля рынка», «контрольный пакет», «партнёры» в его устах означали одно: власть. Над людьми, над их телами, над их страхами.

Porsche мягко спускался с холма. Шины шуршали по мокрому асфальту, дворники смахивали остатки ночного дождя. Рёв мотора совпадал с пульсом.

В 7:47 парковка была почти пустой. Пикап охранника. Серебристая Toyota с вмятиной – Дилана, переоценённая, как её хозяин.

Они стояли у капота – он и Тайлер. Сигареты, дым, дешёвый смех.

Я опустил стекло.

– …вечером у меня, – говорил Тайлер, выпуская дым через нос. – Дилан, Росс придёт?

Дилан затянулся медленно, глядя куда‑то мимо. Потом ухмыльнулся.

– Придёт, – сказал. – В чёрном. И будет улыбаться. Потому что я так сказал.

Тайлер заржал.

– А если выебнётся? – сипло.

Дилан выдохнул дым кольцом, скинул окурок на асфальт, раздавил его подошвой.

– Не выебнётся, – уверенно отрезал Дилан. – Она правила знает.

Они рассмеялись. Смех был коротким, безрадостным, больше похожим на лай собак. Дилан кивнул в сторону дороги.

– Ладно, поехал за ней. Не хочу, чтобы опоздала и меня опозорила.

Сел в машину, хлопнул дверью, мотор Toyota закашлял и, дёрнувшись, выехал со стоянки.

«Правила». Для неё.

Интересно, знает ли она вообще текст этих правил.

Пошарил рукой в бардачке, достал блокнот. Перелистнул страницы с заметками – обрывки мыслей, наблюдения. Чистый лист. Ручка легла в пальцы легко, знакомо.

Написал фразу, которая всплыла сама, как будто давно ждала:

«Ты пишешь про кандалы. Но застёгиваешь их на себе сама».

Строка легла слишком ровно.

Это не угроза и не комплимент. Зеркало.

А в зеркало больно смотреть тем, кто привык закрывать глаза.

Сложил лист пополам. Убрал во внутренний карман.

Вышел из машины.

Шоу начиналось раньше звонка.

30 сентября. 07:55. Дорога. Эмили

Машина Дилана, как всегда, появилась внезапно – фары вырезали наш фасад дома из тумана, как прожектор. Дверь пассажира щёлкнула изнутри, приоткрылась сама. Не приглашение. Команда.

Я села. В нос ударил запах табака, дешёвого освежителя и старого кожзама. Он даже не посмотрел – завёл мотор, воткнул передачу, вывел Toyota со двора.

Мы ехали молча. Он – уставившись в дорогу, сжатые пальцы на руле, челюсть подёргивается. Я – в окно, на одинаковые серые дома, облезлые балконы, мокрое бельё на верёвках. Всё это казалось одним и тем же днём, размотанным на повтор.

У школы он припарковался, заглушил двигатель, но не отпустил меня. В салоне стало тихо и тесно.

– Ты сегодня какая‑то, – протянул он, не глядя. – Молчащая.

– Просто устала, – ответила.

Он усмехнулся, коротко, без радости.

– Устала, – передразнил. – Ты не устаёшь. Ты начинаешь думать. А вот это нам не надо.

Повернул голову, прищурился:

– О ком думаешь, а?

«О нём» вспыхнуло в голове слишком ярко. Я сглотнула.

– О себе, – выдавила.

Он фыркнул, как будто я пошутила неудачно.

– О себе, – повторил, растягивая слова. – Эм, мы с тобой пять лет вместе, а ты всё ещё не въехала, что думать о себе – не твой участок работы.

Его рука резко вцепилась в мои волосы, дёрнула голову, заставляя смотреть ему в глаза.

– На кого ты там пялишься в школе? – прошипел он тихо, но так, что внутри всё сжалось. – На этого новенького, да? На его тачку?

Перед глазами на секунду всплыло лицо Лукаса – спокойные глаза, холодный взгляд. Я утопила этот образ так глубоко, как смогла.

– Я смотрю на тебя, – сказала, заставляя себя не зажмуриться.

Он некоторое время просто сверлил меня взглядом, выискивая ложь, как ищут дефект на товаре.

Потом отпустил, резко, отчего голова дёрнулась назад к подголовнику.

– Запомни, – сказал, чуть склонившись ближе. – Никто не будет сносить твои истерики, твою тупую депру так, как я. Никто не будет таскать тебя по своим тусовкам. Никто не будет закрывать глаза на твои странности. Никому ты так больше не нужна. Только мне.

Слово «нужна» прозвучало, как нож к горлу.

– Не опаздывай после уроков, – сказал, не глядя. – Буду ждать у машины. У Тайлера надо быть вовремя. Не позорь меня перед пацанами.

– Хорошо, – автоматически.

Я вышла. Дверь хлопнула так громко, что на секунду заглушила шум школьного двора. Холодный воздух ударил в лицо, и только тогда я заметила, как сильно трясутся пальцы.

Внутри школы, в толпе, я сразу заметила Кейт. Она протиснулась ко мне, взгляд тут же упал на джинсы.

– Ого, – протянула. – Наш человек сбежал из его дресс‑кода. Ноги видят свободу, чувствуют джинсу.

– Иллюзия, – ответила я. – Просто штаны.

– С иллюзий всё и начинается, – хмыкнула она.

У шкафчика набрала код. Металл щёлкнул, знакомый звук неожиданно успокоил. Я потянулась за учебниками – и увидела его.

Белый лист, аккуратно сложенный пополам, спрятанный не сверху, а между страниц, туда, где его точно найду только я. Пальцы сами потянулись, сжали бумагу.

Развернула.

Почерк узнаю сразу.

«Ты пишешь о кандалах, но боишься признать: ты сама надела их первой».

Сердце на мгновение остановилось. Мир сузился до этой строчки. Потом ударило снова – резко, больно, как если бы кто‑то ударил по груди изнутри кулаком.

Сердце на секунду споткнулось. Потом ударило с такой силой, что заложило уши.

Эти слова били точнее, чем его кулаки. Потому что были правдой, которую я сама себе не говорила.

Я медленно подняла голову.

Коридор жил своей шумной жизнью: хлопали шкафчики, кто‑то смеялся, кто‑то ругался. А в конце, у окна, в полосе тусклого света стоял он. Лукас. Прислонившись плечом к стене, руки в карманах. Смотрел в окно – но я чувствовала, как его внимание цепляет меня краем взгляда.

Наши глаза встретились. Всего на мгновение. Он ничего не сделал – не кивнул, не улыбнулся. Просто позволил мне понять: это от него.

Я сложила лист в маленький квадрат, сжала в ладони так, что ногти впились в кожу, и сунула в карман джинсов. Руки дрожали так, что почти выронила ключ.

Он знает.

Он читал.

Он видит.

И от этого было страшно иначе. Не как от удара. Как от света, который включили в комнате, где ты привык сидеть в полной темноте.

30 сентября. 09:30. Двор школы. Эмили

Перемена разлилась по школе шумом.

Я вышла во двор. Воздух был влажным, пах мокрыми листьями и сигаретным дымом. Старый фонтан с мутной водой был центром двора.

Села на его бортик. Камень был холодным, пробирал через джинсы. В испачканной чаше тускло поблёскивали монеты – чужие желания на дне застоявшейся воды.

Подошла к автомату рядом, купила стаканчик кофе с надписью «Latte» – но внутри была просто горячая горечь. Пар поднялся, заколол глаза. Сделала глоток. Обожгло язык, нёбо, горло – неприятно, но зато отвлекало.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем увидела.

Обернулась.

Он стоял по другую сторону фонтана. Лукас. В тёмном свитере, без рюкзака, руки в карманах. Поза ленивая, но глаза – нет. Глаза были внимательными и собранными.

Он смотрел прямо мне в глаза, и в этот момент шум двора ушёл куда‑то на второй план.

Я не отвела взгляд.

Он обошёл фонтан, толпу, будто она состояла из дыма.

Остановился в двух шагах от меня – достаточно близко, чтобы я чувствовала его запах, достаточно далеко, чтобы не считать это нарушением пространства.

Запах его одеколона достиг меня первым – сандал, бергамот, лёгкая горечь пачули.

– Что значит эта записка? – спросила я первой. Голос чуть дрогнул, но не сломался.

– Ты сама знаешь, – ответил он спокойно.

– Нет, – пальцы сжали стакан так сильно, что тонкий пластик прогнулся. – Не знаю.

Он чуть склонил голову набок, будто разглядывал меня под другим углом.

– Ты пишешь рассказы, где героиня хочет быть связанной, – произнёс он медленно, чётко, будто зачитывал диагноз. – Где боль становится частью свободы, потому что она выбрала, кому её отдать. А в жизни ты стоишь под его кулаком и называешь это любовью.

Горячий кофе плеснул через край, обжёг пальцы. Я даже не дёрнулась.

– Откуда ты… – слова застряли, как кость в горле.

– Я читал E.L. Grey, – сказал он, не отводя взгляда. – Все рассказы.

– Ты не имеешь права… – слова сорвались почти шёпотом. Нарушение было не в чтении, а в том, что он понял.

– Права нет, – согласился он. – Но я прочитал. И понял ещё кое‑что.

Он сделал небольшой шаг, не приближаясь, а скорее обозначая серьёзность сказанного.

– Ты не жертва, Эмили. Ты соучастница. Ты сама выбрала эту клетку. Сама протянула руки за кандалами. Потому что свобода пугала тебя больше, чем знакомый ад. Потому что в твоих рассказах есть всегда «стоп‑слово», а в твоей жизни – только его «ты моя».

Слова резали. Но не его голосом. Мои собственные тексты вставали перед глазами

– строчки, в которых героиня закусывает губу и шепчет «ещё», потому что хочет, а не потому что боится отказать.

Я резко поднялась. Кофе плеснул на кроссовки.

– Ты ничего не понимаешь, – выдохнула я, сжимая кулаки.

О— Понимаю достаточно, – не отступил он. – Разница между тем, что ты пишешь, и тем, что живёшь, простая. Там – выбор. Здесь – страх. Ты всё время меняешь их местами.

Он говорил без крика. Без истерики. Каждый его аргумент ложился ровно, как шахматная фигура на доску.

– Зачем ты это говоришь? – спросила я. – Зачем тебе… это всё?

Он не искал красивого ответа.

– Потому что ты – его слабое место, – честно. – Он держится за тебя как за доказательство своей власти. Я хочу эту власть из-под него выбить.

– Значит, ты используешь меня, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна тошнотворной ярости.

– Да, – не стал отрицать он. – использую.

Пауза повисла между нами, как тугая струна.

– И почему я должна верить тебе, а не ему? – спросила. – Вы оба…

– Ты не убежала, – перебил он. – Не притворилась, что не слышишь. Не начала мне врать. Ты стоишь здесь, дрожишь, но слушаешь. Потому что впервые за пять лет кто‑то сказал тебе правду. Не «терпи, он изменится». Не «он просто вспыльчивый». А правду: ты сама надела кандалы. И пока не признаешь этого – ничего не изменится.

Сердце било так громко, что казалось – его слышно во всём дворе. Голова кружилась от смеси стыда, гнева, облегчения и ужаса.

Самое страшное было не в том, что он обвиняет. В том, что я узнаю себя.

– Вечером у Тайлера, – сказала я вдруг. – Будь у дальнего окна в гостиной. В девять.

Он чуть приподнял бровь.

– Для чего? – спросил.

– Чтобы показать, что я не вещь между вами, – сказала. – Что я ещё могу выбирать, к кому подойти.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся.

– Я вижу тебя, Эмили, – произнёс тихо. – И именно это тебя пугает больше всего.

Он развернулся и ушёл, растворившись в шуме.

Я осталась сидеть на бортике фонтана, с пустым стаканом в руках и запиской в кармане.

Он прав.

Я сама надела кандалы.

И теперь, если хочу их снять, придётся признать, что ключ – тоже у меня.

30 сентября. 09:45. Двор школы. Лукас

Отошёл за угол школы, туда, где кирпичная стена облупилась, а граффити наполовину смыло дождём.

Прислонился спиной к холодному кирпичу. Закрыл глаза.

Что ты делаешь, Лукас?

Сердце стучало чаще. Не как после драки – иначе.

Не адреналин, а остаточный шум после разговора.

Она стояла передо мной и не отводила взгляд.

Сжимала стакан так, что побелели пальцы, но ноги оставались на месте.

Не жертва. Человек, который слишком долго ползал и внезапно вспомнил, что умеет стоять.

Телефон завибрировал в кармане.

Мартин.

– Я говорил с ней, – сказал я вместо «привет».

– Быстро, – отозвался он. На фоне – шум улицы, кто‑то смеётся, проезжает машина. – Ну?

– Она пригласила меня на вечеринку, – произнёс я медленно.

На той стороне повисла пауза. Не из‑за связи – из‑за мысли.

– И как ты? – спросил он. – Всё ещё смотришь на неё как на инструмент?

Формулировка была аккуратнее, чем «часть плана», но смысл тот же.

Я поднял голову, посмотрел в серое небо, будто ответ мог быть написан там.

– Я пока вообще на неё не смотрю, – честно. – Я смотрю сквозь. На него.

Почти правда. Почти достаточно.

– «Пока», – повторил он. – Вот это меня и тревожит.

Он помолчал и добавил тише:

– Старайся, чтобы не получилось так, что инструмент станет важнее того, против кого ты его взял.

Я усмехнулся одними губами.

– Чувств у меня к ней нет, если ты об этом, – сказал. – Но если она пойдёт со мной до конца, это не останется без последствий. Ни для неё, ни для меня.

– Именно, – сказал он. – Мне не нужна ещё одна сломанная жизнь в счёт твоей войны. Ни её, ни твоя.

Я сжал телефон крепче.

– План я всё равно выполню, – тихо. – Вопрос только в том, сколько нас до финиша дойдёт без лишних повреждений.

На другом конце провода кто‑то крикнул, хлопнула дверь.

– Тогда следи за собой, – сказал Мартин. – Ты любишь думать, что управляешь огнём. Но ты знаешь, чем это уже заканчивалось.

Звонок оборвался.

Я остался один. Туман над школьным двором растворялся, а внутри, наоборот, сгущалось – как дым, который ещё не превратился в пожар, но уже въедается в стены.

30 сентября. 19:30. Дом Эмили. Эмили

День протёк, как вода в ржавой трубе.

Уроки, звонки, Кейт, домашка. Всё было как обычно. Кроме того, что внутри всё время шуршала сложенная записка.

К половине восьмого я стояла перед зеркалом. Джинсы и водолазка лежали на стуле. На мне было чёрное платье – то самое, которое он любит. Обтягивающее, чуть короче, чем прилично, с вырезом.

Шея открыта.

На ней – его след.

Десять минут назад:

– Чёрное платье, – сказал он в трубку. – То, что я люблю. И без этих твоих «свитеров для бабок».

– Хорошо, – ответила я.

Теперь я стояла перед зеркалом и смотрела на себя – лицо с синяком, спрятанным под макияжем, шея с отметиной, платье, в которое он меня упаковал, как товар.

И где‑то глубоко внутри всё равно ощущала странное: это последний раз, когда я надеваю на себя его выбор.

Во дворе посигналили. Коротко, нетерпеливо.

Я взяла куртку. Вышла из комнаты.

В коридоре пахло старыми коврами и жареным луком – мама что‑то готовила на кухне, телевизор фоновой болтовнёй заливал квартиру.

– Я с Диланом, – бросила я ей, стоя уже в дверях.

– Только не поздно, – ответила она, не отрываясь от экрана.

«Слишком поздно было вчера», – подумала я, захлопывая дверь.

Он сидел за рулём, оглядел меня быстро: ноги, вырез, шея.

Удовлетворённый кивок.

– Норм, – сказал. – Понимаешь, что такое благодарить.

Я села, захлопнув дверцу.

Он не заводил машину. Тишина в салоне была вязкой. Потом он резко расстегнул ремень безопасности, откинулся на спинку сиденья, рука скользнула к ширинке.

– У нас есть немного времени, – произнёс. – Ты же знаешь, как меня успокоить.

Молния шипнула. Член показался из‑под ткани – полувялый, уставший, но требовательный. В горле тут же поднялась волна отвращения, но тело, натренированное годами, уже знало, что делать.

Я наклонилась. Закрыла глаза.

Одна секунда. Две. Три… – привычный внутренний счёт включился автоматически, как таймер в телефонном приложении.

Мой рот двигался механически – губы, язык, дыхание через нос. Вкус был тем же – смесь табака, соли и чего‑то прогорклого.

Телефон на приборной панели завибрировал.

Дилан дернулся.

– Чёрт, – прошипел он, выдергивая член из моего рта, мокрый, уже набухший, но всё ещё не удовлетворённый. – Тайлер.

Он схватил телефон.

– Да?… Что?.. – голос сменил тон на веселый. – Ладно, еду.

Отключился. Застегнул ширинку, бросив на меня взгляд, в котором не было ни желания, ни стыда. Только раздражённое недовольство.

– Тайлер говорит, что нужно приехать быстрее, – сказал он, заводя двигатель. – В следующий раз доделаешь.

Машина тронулась.

Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. Небо уже успело темнеть, фонари зажглись оранжевыми кругами света. Во рту всё ещё стоял его вкус.

Я даже для минета недостаточно важна, – подумала я неожиданно ясно.

И в груди что‑то дрогнуло. Не боль. Не обида.

Ненависть. Чистая, холодная, как лезвие.

30 сентября. 20:00. Дом Тайлера. Лукас

Дом Тайлера стоял на тихой улице чуть дальше от центра. Типичный дом в спальном районе: два этажа, крыша, маленький сад. Но сегодня он выглядел иначе.

Музыка гремела так громко, что стёкла дрожали, свет мигал из всех окон, входная дверь постоянно распахивалась и захлопывалась, выплёвывая то новые порции людей, то облака дыма и смех.

Я припарковался в конце улицы. Чёрный Porsche растворился в ряду машин – блестящая, но неприметная тень.