Пепел вместо поцелуя

Алисия Морэ

Пепел вместо поцелуя

Пролог

Огонь не спрашивает разрешения.

Он не стучится. Не умоляет. Не ждёт, пока ты будешь готова.

Он просто приходит – в виде взгляда, который видит тебя насквозь. В виде прикосновения, которое не ласкает, а отмечает территорию. В виде боли, которая не ломает – а освобождает.

Сначала – искра.

Маленькая, почти незаметная. Взгляд в коридоре. Буква на полях чужого блокнота. Жест пальцем по губам – не поцелуй, а обещание того, что поцелуи больше не будут лгать.

Потом – пламя.

Тихое, вначале. Тлеющее под кожей. В каждом прикосновении, в котором нет нежности. В каждом слове, в котором нет правды. В каждом взгляде, который видит тебя не такой, какой ты хочешь быть – а такой, какая ты есть на самом деле. Холодные руки на твоей коже. Шёлковый шарф на запястьях. Приказы, которые ты выполняешь не из страха – а потому что впервые за пять лет *хочешь* подчиниться. Потому что в его глазах ты видишь не жалость. Не спасение. А отражение собственного огня.

И наконец – пепел.

То, что остаётся, когда сгорело всё: иллюзии, надежды, обещания. То, что остаётся, когда ты понимаешь: поцелуи лгут. Они обещают вечность, а дают только мгновение. Они обещают любовь, а оставляют шрамы.

Но из пепла можно вырасти.

Не такой, как прежде. Не той, кем тебя сделали другие. А новой. Обожжённой. Свободной.

Это не история спасения.

Это история того, как легко сломать человека – и как трудно собрать его заново, когда на губах не сладость поцелуя, а горечь пепла.

Он не спасал её.

Он сжигал.

А она – горела.

И в этом была её сила.

Глава 1 «Искра»

Поцелуи лгут. А правда остаётся на губах в виде пепла

Э.Р.

28 сентября. 06:30. Дом Эмили. Эмили

Крик вырвался раньше, чем я успела понять, где нахожусь.

Горло жгло, воздух будто резал изнутри, как ржавое лезвие. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось выломать рёбра и убежать из моей груди – подальше от этой комнаты, этого дома, этого прошлого.

Простыня подо мной была мокрой. Прилипала к спине, к бёдрам, к коленям, ощущалась не как ткань, а как грязь, которую не смывает ни один душ.

Кошмар был старым, как ободранные стены.

Отец в дверях – чёрный силуэт на фоне жёлтого света в коридоре.

В руке ремень. Потёртая кожа скрипит, когда он сжимает его сильнее, пряжка блестит тускло, как глаз животного в темноте.

Мама рядом – ладони прижаты к лицу, пальцы дрожат, ногти впиваются в кожу. Слёзы падают на линолеум, шлёпая тихо, как мелкий дождь по крыше.

А я – маленькая, лет шесть, свернувшаяся в комок под тонким одеялом, пропитанным пылью и солью детского ужаса.

Зажимаю рот кулачком, чтобы не кричать. Шепчу в подушку, захлёбываясь воздухом:

«Уйди… пожалуйста, уйди…»

Каждый шорох за дверью – как свист ремня.

Каждый скрип пола – как шаг к кровати.

Комната сжимается до размеров коробки без воздуха.

– Эмили? – голос матери из‑за двери. Уже из настоящего. – Всё в порядке?

Я села рывком. Обхватила колени руками так сильно, что ногти впились в кожу бёдер, оставили красные полумесяцы. Эта боль была реальной, удерживающей в сегодняшнем.

Дрожь шла по телу волнами – от ступней до макушки. Пот на спине остывал и превращался в ледяные дорожки.

Воздух в комнате стоял. Тяжёлый, застойный. Пах сыростью из угла, где когда‑то протекал потолок и теперь ползло бурое пятно; вчерашней картошкой с тушёнкой, запах которой впитался в занавеску; моим потом, страхом и сном, который не до конца отпустил.

– Нормально, мам! – выдавила я, голос сорвался на хрип. – Просто сон… всё окей, ложись!

Ручка двери не щёлкнула. Шаги не зашуршали по линолеуму. Она не вошла.

Она никогда не входила после таких криков. Просто замирала за стеной, как тень.

Мы обе знали: в моих глазах она увидит своё прошлое. А его она боится больше, чем любых монстров.

Старый электронный будильник мигал тусклыми цифрами: 6:30. Серый сентябрьский свет просачивался через щель в шторе, окрашивая всё в цвет мокрого асфальта.

Новый день. Тот же сценарий.

Дилан должен был быть у дома к семи. Вчера он сказал по телефону своим привычно грубым голосом:

«Заеду в семь. Будь готова».

«Заеду» у него всегда означало только одно: «когда захочу». Короли не опаздывают. Короли заставляют ждать.

Годами – одно и то же: просыпаюсь с крошечной искрой надежды, что сегодня он не накричит, не схватит, не ударит. Засыпаю с новым синяком, запахом его злости в волосах и привкусом крови во рту.

Заевшая пластинка под названием «любовь».

Я резко скинула простыню. Она тяжёлым влажным комком шлёпнулась на пол, впитав мою ночь.

Ноги коснулись холодного линолеума – ступни свело, мурашки побежали вверх по ногам.

Комната маленькая, но каждый шаг давался так, будто я пробираюсь через вязкое болото.

Двигайся, Эм, – приказала себе. – Иначе кошмар дотянется сюда.

В ванной лампочка мигнула пару раз и загорелась жёлтым светом.

Зеркало показало то, чего не хочешь видеть утром: девчонка с тёмными кругами под глазами, русые волосы, сбитые в тугой узел, губы искусаны, на скуле – желтоватый след старого синяка, под майкой на ребре – свежий, синеватый.

Включила воду. Сначала потекла ржавая, потом – холодная и прозрачная. Зачерпнула ладонью, плеснула в лицо.

Ледяные капли впились в кожу, стекали по шее под майку. Тело покрывалось мурашками.

В зеркале мои глаза казались старше, чем семнадцать. Усталые, настороженные. Такие же, как у мамы, когда она смотрит в окно, а не на людей.

Провела пальцем по нижней губе. Лёгкая боль от трещинки. Соль собственной крови смешалась с вкусом вчерашнего страха.

Пять лет, Эм. Пять лет глотаешь его дерьмо и называешь это «отношениями». Может, этот день – не просто следующий круг, а первый шаг наружу?

Я почистила зубы, смывая изо рта хоть часть ночи.

Натянула форму: белая блузка, которая никогда не выглядит так, как на картинках в каталогах, серая юбка до колен, чулки, которые он называл «по‑людски, а не как бомжиха».

Дилан ненавидел, когда я приходила в джинсах.

– Ты моя, Эм, – говорил. – Не позорь меня.

Расчёска зацепилась за узел в волосах, я дёрнула сильнее, чем нужно. Боль полоснула кожу головы, к глазам подступили слёзы, но я только выдохнула сквозь зубы.

Больно? Привыкай. В этом виде спорта ты давно профессионал.

На кухне пахло чёрным кофе и чуть сыростью от старого окна.

Мама сидела за столом, перед ней кружка. Она медленно, почти машинально размешивала сахар. Ложка стучала о стенки с монотонным звоном. Она смотрела не на меня, а на потрёпанную этикетку на банке.

Полоса от обручального кольца на её пальце посветлела – она сжала ручку ложки чуть сильнее.

– Кофе будешь? – спросила, не поднимая глаз.

– Нет, – ответила, беря рюкзак. – Я побегу, не хочу опоздать.

Пауза повисла между нами, тяжёлая, как влажное одеяло.

«Скажи что‑нибудь, – попросила я её мысленно. – Скажи: „Брось его, он тебя убьёт“. Скажи: „Я не дам ему трогать тебя“. Скажи хоть что‑нибудь, кроме „кофе будешь“».

Но она смотрела в кружку. Пальцы дрожали. Её собственная история стояла между нами как стена.

– Хорошо, – сказала она наконец.

Я кивнула – она этого не увидела. Открыла дверь, хлопнула – звук разлетелся по коридору, как выстрел.

Снаружи воздух был влажным. Дождь моросил мелко, почти невидимо, но достаточно, чтобы за пару минут волосы стали влажными, а асфальт блестел, как мокрое чёрное стекло.

До школы – минут тридцать пешком.

Иногда я мечтала просто идти – под дождём, в наушниках, без него. Но сегодня, как почти всегда, я стояла у подъезда и ждала.

Зонт раскрылся над головой, ткань быстро покрылась каплями.

Телефон завибрировал в кармане.

Дилан: Опаздываю минут на пятнадцать. Жди.

Конечно. Король опаздывает на свой же трон.

Сердце даже не ускорилось.

Это было не про тревогу. Про привычку.

«Жду, – подумала я. – Я всегда жду. Когда он проснётся. Когда он отыграется. Когда „извинится“. Когда ударит. Даже задержку удара я тоже жду».

Вспомнилось первое свидание. Тогда всё было до смешного другим: парк, липы, лавочка, пластиковый стакан с мороженым, которое таяло слишком быстро. Шоколадная крошка на моём подбородке.

Он тогда улыбался мягче, по‑подростковому. Смахнул крошку пальцем, лизнул, усмехнулся:

«Ты особенная, Эм».

Сейчас это слово звучало как плохая шутка.

Внутренний таймер отсчитывал минуты.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Зонт прогибался под дождём, вода стекала по краю прямо на мои ноги. Чулки промокли у щиколоток.

На двенадцатой минуте с хвостиком я услышала знакомый звук – кашель мотора. Серебристая Toyota с вмятиной на боку.

Сердце ухнуло вниз.

«Новый раунд».

Машина остановилась у крыльца. Дворники лениво скребли стекло.

Дверь хлопнула – вышел Дилан.

Волосы влажные, прилипшие ко лбу. Куртка пропитана смесью бензина, вчерашнего пива и его дешёвого одеколона, который только усиливал остальное.

– Сорян, детка, – бросил он, засовывая телефон в карман так резко, будто хотел проткнуть ткань. – У Тайлера тачка сдохла. Толкал его ведро под дождём. Руки до локтей в грязи.

Он был злым, уставшим, раздражённым. Раскаяния в голосе не было, извинение было просто словом.

Я кивнула. Любая другая реакция могла бы вскрыть в нём что‑то, что потом пришлось бы носить на себе.

– Погнали, – бросил он. – Сегодня после уроков мамка ужин сделает. Ведите себя прилично, мисс Росс.

Его рука нашла моё колено в машине позже – слишком быстро, слишком сильно.

Но это будет потом.

Сейчас я просто села рядом, закрыла дверь, и мир снаружи сузился до тесного салона.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Лукас

Меня зовут Лукас Вейленд.

Мой отец владеет сетью «Вита‑Мед». Деньги текут по его жилам так же уверенно, как кровь, а власть для него – не слово, а рефлекс.

Мать когда‑то играла Баха, сейчас её пальцы дрожат, когда он громче обычного ставит стакан на стол.

Младшая сестра София – имя, которое до сих пор режет изнутри. Тонкая девочка с серыми глазами, которую сломали не кулаками, а словами в сети и чужой улыбкой на аватарке.

Я здесь не потому, что меня «перевели» ради дисциплины.

И не потому, что подросток из богатой семьи захотел «сменить обстановку».

Я здесь, потому что кто‑то должен поставить точку в истории, которую начал не я.

Я выехал в 7:47.

Чёрный Porsche 911 скользил по мокрым улицам, как хищник в тумане. Низкий рык мотора реагировал на каждое моё движение, фары разрезали серый воздух, брызги от шин разлетались веером.

Город вокруг жил по своим правилам: мамы с колясками в телефонах, офисные люди в одинаковых пальто, бегуны в одинаковых кроссовках.

Они все двигались, но мало кто жил.

За ужином вчера отец говорил о новой клинике за границей. О партнёрах. О процентах. О том, как важно «держать людей в тонусе».

Его вилка стучала по тарелке размеренно, как метроном.

Мама держала стакан обеими руками, будто это единственное, за что она ещё могла ухватиться.

– Ты здесь не ради развлечения, Лукас, – сказал он, переводя разговор на меня. – Ты здесь с задачей. Дисциплина. Результат.

Задача, – повторил я тогда про себя. – Найти его. Найти её. Поджечь. И смотреть, как он горит.

Парковка была уже почти заполнена.

Я заглушил двигатель, посмотрел на своё отражение в зеркале. Голубые глаза смотрели холодно. Давно не искал в них ничего мягкого.

Сегодня я должен стать тем, кого боятся и не понимают.

Монстр, у которого есть план, вызывает меньше вопросов, чем жертва, у которой его нет.

Я открыл дверь.

Шоу началось.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Эмили

Porsche въехал на парковку так, как в фильмах показывают «того самого»: с небольшим замедлением – или это у меня внутри всё замедлилось.

Мотор рычал низко.

Чёрный корпус блестел от дождя, капли скатывались по нему, как по коже.

Дверь открылась.

Он вышел.

Высокий, широкоплечий. Чёрная футболка сидела на нём так, как на моделях в рекламе: обрисовывая мышцы, но не превращая его в карикатуру. Джинсы тёмные, мокрые по коленям. Волосы чуть длиннее, чем у других, цвета тёмного мёда, влажные, падают на лоб.

Лицо было тем, от чего у многих вокруг, кажется, буквально перехватило дыхание: чёткие скулы, подбородок, нос, губы, которые выглядели слишком мягкими для таких глаз.

Глаза.

Голубые, холодные, с тёмной каймой.

Он смотрел на парковку так, как будто сканировал всех сразу.

Кейт рядом несколько раз дёрнула ярко‑розовую прядь в волосах.

– Господи, Эм, – прошептала. – Это кто? Новый учитель греха?

– Новенький, – сказала я. Горло пересохло.

Он пошёл в нашу сторону. Не спеша. Не оглядываясь. Словно ему не нужно было привлекать внимание – оно само липло.

Запах его одеколона долетел до нас ещё до того, как он прошёл мимо: свежий, со сдержанной горечью.

Наши взгляды встретились.

Только на секунду.

Но этого хватило.

Внутри будто чиркнули спичкой.

Мелькнула искра.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто посмотрел – прямо, спокойно – и пошёл дальше.

За спиной раздался голос:

– Лукас Вейленд, – Дилан произнёс это имя так, будто выплюнул косточку.

Его рука легла мне на локоть – привычно, слишком крепко.

– Богатый мудак, – проговорил почти в ухо. – Батя держит «Вита‑Мед». Говорят, брата родного за проигрыш в карты выкинул.

Я не знала, правда это или нет.

Знала только одно: когда Дилан говорил о тех, у кого денег больше, чем у него, его голос становился темнее.

– Шевелись, не тормози, – рявкнул он, сжав пальцы сильнее.

Я пошла.

Потому что так было легче, чем вырывать руку.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Дилан

Я увидел эту тачку ещё издалека.

Чёрный Porsche.

Тачка, которая даже в этом сером муравейнике выглядит как чужой хищник.

Вейленд вылез – уверенный, ровный, будто мир ему что‑то должен.

И тут я вижу её.

Эмили.

Стоит, застыв, как олень в свете фар.

Зонт, влажные волосы, глаза – на него. Не на меня. На него.

Блеск в этих глазах я давно не видел.

Ни когда приходил, ни когда уходил, ни когда поднимал голос. Ни разу.

И от этого внутри что‑то рвануло.

Моя девчонка, а смотрит на богатого ублюдка, как на кино?

Подхожу. Беру под локоть – не нежно. Так, чтобы запомнила пальцы.

– Лукас Вейленд, – говорю ей, глядя на него. – Богатый мудак. Батя клиники держит. Говорят, брат его родной бабки проиграл – старик выкинул его из дома, как мусор.

Половина того, что я говорю, может быть байкой. Но ей не надо знать, где ложь. Ей надо знать: этот – враг.

– Шевелись, – бросаю и тащу к школе.

Она идёт. Молчит.

Как её учили.

Он проходит мимо.

Не задерживает взгляд.

Но я чувствую – он заметил нас. Её.

В груди неприятно чешется: если сунется – порву.

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Эмили

Кабинет литературы всегда был моим убежищем.

Полки с книгами вдоль стен, старые карты, запах бумаги и пыли. Дождь стучал по стёклам, как кто‑то, кто не успел к уроку.

Миссис Грейвз рассказывала про мистера Дарси.

– Ненависть, – говорила она, – часто бывает маской чувств, которые мы боимся признать.Гордости. Вины. Желания. Словно мистер Дарси,который прятал своё влечение за холодностью и резкими словами.

Я смотрела на капли на стекле. Они сливались, стекали вниз, оставляя чистые полосы.

В голове всплыли холодные глаза с парковки.

– Росс! – голос миссис Грейвз вытянул меня из мыслей. – Как вы думаете, мог ли мистер Дарси поступить иначе в Меритоне, когда пренебрежительно отозвался о мисс Беннет?Заслуживал ли он после этого второго шанса?

Двадцать пар глаз повернулись ко мне.

– Зависит, – сказала я, чувствуя жар в щеках. – от того, насколько искренним было его раскаяние. Если гордость мешала ему признать чувства, но в глубине души он осознавал свою неправоту… Тогда, возможно, он заслуживал прощения. Ведь даже самые закоренелые предубеждения могут рухнуть перед лицом истинной любви.

Класс хихикнул. Не потому, что смешно. Потому что кто‑то должен был отреагировать.

– Философ хренов, – громко протянул Дилан. – Будешь мне потом это объяснять, пока посуду моешь.

Смех стал громче, грубее.

Я опустила взгляд в тетрадь. На полях уже успела написать:

«Иногда ненависть – это не маска любви.

Иногда – маска страха выйти из клетки».

Миссис Грейвз говорила дальше о шансах, гордости, ошибках, когда дверь распахнулась.

Не открылась – именно распахнулась.

Резкий толчок, звук о стену – и класс замолчал, как если бы кто‑то выключил звук.

Он стоял в дверях.

Лукас.

Свет из коридора падал ему на плечо, подчеркивая линию шеи. На фоне серых парт и старых плакатов он выглядел так, будто попал сюда из другого фильма.

Сердце у меня споткнулось.

– Мистер… – миссис Грейвз заглянула в журнал. – Вейленд? Представьтесь, пожалуйста.

– Лукас, – отозвался он. Голос ровный, низкий, без попытки «понравиться».

Он оглядел класс.

Спокойно, неторопливо.

И остановился на мне.

Одна секунда.

Две.

Внутри снова чиркнули спичкой.

– Свободное место… – миссис Грейвз поискала глазами. – За Росс.

Он пошёл вдоль рядов.

Когда его рюкзак чуть задевал мой стол, запах его одеколона накрыл меня на секунду.

Он сел за мной.

Я чувствовала его присутствие кожей, как будто за спиной включили невидимый источник тепла.

Я сделала вид, что записываю слова учительницы. Рука чуть дрожала. На полях тетради, между строчками, сама собой появилась одна слово:

«Искра».

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Лукас

Коридоры я уже успел отсканировать: входы, выходы, камеры, учителя.

Класс литературы – ещё одна площадка.

Я вошёл без стука. Не из неуважения, а потому, что тишину нужно ломать, если хочешь, чтобы тебя заметили.

Голоса стихли.

Все повернулись.

Я увидел её сразу.

У окна. Вторая парта. Спина ровная, плечи чуть напряжены. Руки на парте.

Эмили Росс.

Я уже знал её тексты. Под псевдонимом E.L. Grey.

Её герои боялись своих желаний и делили мир на тех, кто приказывает, и тех, кто подчиняется.

Она писала о клетках так, словно давно жила в одной.

– Лукас, – представился я.

Этого было достаточно.

– Садитесь… за Росс, – сказала учительница.

Я пошёл к заднему ряду.

Проходя мимо, отметил: на шее у неё маленькая родинка слева, там, где в одном из её рассказов герой оставлял «метку».

Сел. Положил блокнот. Открыл.

Написал на полях одну букву:

«Э».

Через пару минут, когда класс провалился в голос миссис Грейвз, я протянул руку вперёд.

Кончиками пальцев трижды провёл по её спине через тонкую ткань блузки.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Медленно. Так, чтобы это нельзя было принять за случайность.

Под пальцами мышцы резко напряглись.

Дыхание – сбилось, хотя я его не слышал, только видел, как чуть приподнялись плечи.

Она обернулась быстро.

Глаза расширены, зрачки чуть больше.

Я смотрел в окно.

Лицо спокойно. Руки лежали на парте.

Она повернулась обратно.

Я опустил взгляд в блокнот и дописал:

«Она живёт не только страхом. Искра есть. Дилан бросает на неё грязь, но огонь ещё не потух».

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Кейт

Телефон под партой завибрировал. Я одним глазом смотрела на учительницу, вторым – на Эмили.

Она сидела слишком прямо.

Это у неё всегда так, когда она внутри не в порядке

.

Я быстро набрала:

Кейт: Он тебя трогал или мне показалось?

Эмили: Он написал «Э» в блокноте.

Кейт: Я видела, как он смотрел на тебя на парковке

Кейт: И как ты на него

Кейт: Это был не «новенький» взгляд, Эм

Эмили: Он просто новенький

Кейт: А я – скромная домохозяйка

Она прочитала. Не ответила.

Лицо стало ещё бледнее, только щёки горели.

Я знала это выражение.

Так она выглядела, когда внутри у неё ураган, а снаружи – ровное море.

Пахло грозой.

28 сентября. 14:30. Школьная парковка. Эмили

Голова гудела, как улей.

Дилан ждал у дверей, как всегда.

Его рука нашла мой локоть, как всегда.

Мы шли к его Toyota, как всегда.

Но «внутри» уже не совпадало с «как всегда».

На полях осталась буква «Э».

На спине – память от трёх касаний.

Где‑то между лопатками будто лежала невидимая монета – тёплая и тяжёлая.

– Вейленд, – сказал Дилан уже в машине, сжимая моё колено так, что кожа под его пальцами заныла. – Держись от него подальше. Богачи любят ломать таких, как ты.

Он чуть усилил хватку, будто хотел подчеркнуть каждое слово:

– Ты моя. Не забывай.

Я смотрела в окно.

Дождь почти закончился, но земля ещё не успела высохнуть. Лужи отражали школу вверх ногами, людей – обрывками, машины – как кляксы.

У выезда со школьной парковки я увидела его.

Лукас стоял, облокотившись о свой Porsche.

Рядом – две девчонки из старших классов. Они стояли слишком близко, смеялись слишком громко, поправляли волосы так, как будто он был камера, а не человек. Он отвечал им короткими кивками, взгляд скользил мимо, словно он был здесь и одновременно где‑то ещё.

Toyota потянулась к выезду, и в какой‑то момент наши машины поравнялись.

Он перестал делать вид, что слушает тех, кто был рядом с ним, и повернулся.

За стеклом – его лицо.

Глаза – всё тот же холодный лёд.

Он поднял руку.

Коснулся пальцем своих губ – один короткий, отточенный жест.

И опустил.

Не улыбнулся.

Не подмигнул.

Ничего лишнего.

Не для них.

Для меня.

Я почувствовала, как в груди перехватило воздух, будто кто‑то изнутри сжал лёгкие.

Это не был поцелуй.

Это был знак.

Код, который я ещё не понимала.

Я смотрела на него до последней секунды – пока дорога не заставила нас повернуть, пока его силуэт не исчез из бокового зеркала, растворившись в зеркальном мокром асфальте.

И в этот момент особенно ясно стало видно: мир, в котором я «его» (Дилана), уже начал трескаться по швам от одного чужого жеста, сделанного через стекло.

28 сентября. 14:30. Школьная парковка. Лукас

У выезда со школьной парковки я увидел знакомую серебристую Toyota Дилана.

Они уже сидели в машине: он за рулём, она рядом, рюкзак на коленях. Мотор урчал, дворники лениво водили по стеклу. Девчонки возле моего капота всё ещё что‑то щебетали про плейлисты и вечеринки, но их голоса уходили в фон.

Toyota медленно потянулась к выезду и поравнялась с моим Porsche.

Я перестал делать вид, что слушаю разговор, развернулся чуть в сторону и сделал то, что собирался ещё утром.

Провёл пальцем по губам – один короткий жест, который они рядом со мной могли принять за любую привычку.

Но адресован он был не им.

Я посмотрел прямо на неё через стекло.

Она увидела. Это было видно по тому, как на долю секунды замерла и встретила взгляд, вместо того чтобы спрятаться в телефон или уткнуться в панель.

В этом взгляде не было ещё ни понимания, ни доверия.

Только вопрос и маленькая, почти невидимая искра интереса.

Этого пока достаточно.

28 сентября. 22:30. Комната Эмили. Эмили

К ночи дом наполнился привычными звуками: телевизор у мамы, кашель, вода в трубах.

Моя комната была единственным местом, где звук можно было выключить.

Я закрыла дверь, рухнула на кровать. Матрас заскрипел. Ноутбук лёг на колени, экран вспыхнул.

Папка с текстами под псевдонимом E.L. Grey – единственное место, где мой голос был громче чужих.

Открыла новый документ.

Пальцы сами набрали:

«Он смотрел на неё так, будто видел не то, что с ней сделали, а то, кем она ещё могла стать.

А она смотрела на него так, будто он – спичка, от которой можно поджечь всю жизнь.

Иногда хочется не поцелуя.

Иногда хочется гореть и стать пеплом».

Я перечитала.

В этих строках было слишком много правды.

Сохранила в черновики.

Закрыла ноутбук – экран погас, но образ ледяных глаз под закрытыми веками никуда не делся.

Я легла, уставившись в потолок.

Дилан за пять лет касался меня только там и так, как считал правильным.

Он решал, что «прилично», а что «для шлюх». Где моё тело «свято», а где «доступно».