Сама себе фея

 Сначала Маруся думала: «До начала кошмара примерно двенадцать часов… одиннадцать… десять», – и всё в таком духе. Потом её осенило: «Каждая минута приближает меня к концу этого кошмара. О, на пятнадцать минут меньше! Уже на два часа ближе к выписке. Теперь на три, пять…», – так она, успокоившись, уснула.

 Никто не любит ждать. Особенно, если ожидается что-то неприятное. Хотя Мария и воспринимала теперь ситуацию иначе со своим отсчётом до выписки, легче было не намного.

 Операция проходила под местным наркозом, в народе известным, как «эпидуралка». Укол в область поясницы, в позвоночник – и ты будто не чувствуешь ничего, но при этом чувствуешь всё, просто не больно.

У Манюни воспоминания после кесарева с Гришей были не очень радужными. Тогда долго не отпускал этот чУдный наркоз. Медсестра заходила к ней в ПИТ много раз, колола иголкой ноги выше колен, смотрела на часы, покачивала недовольно головой и уходила, чтобы вернуться снова через какие-то пятнадцать минут.

– У меня проблемы? – не выдержала в её очередное появление Маша.

– Пока нет. Так иногда бывает. Не переживайте, я не буду спать и буду рядом. Всё будет хорошо.

 Большего Марусе не надо было. Она безоговорочно верила хорошим людям. Медсестра была хорошим человеком, это чувствовалось на расстоянии. Гриша появился на свет в седьмом часу вечера, а наркоз окончательно отступил ближе к шести утра. За это время Мария уже придумала, что она будет делать, если так и останется без чувствительности в ногах.

 В этот раз женщина уже знала, что её ждёт, и от этого было тревожно.

 У Марии Александровны была способность в критических ситуациях видеть себя со стороны. Будто раздваиваешься и понимаешь, и чувствуешь, что происходит с телом, но одновременно можешь видеть, что с тобой, откуда-то сбоку или чаще сверху.

 Скальпель прошёл чётко по траектории, которую несколько раз впечатала вчера доктор в смотровом кабинете. Две женщины справа, одна – слева. Анестезиолог ушёл. Бестелесная Маша смотрела со стороны и видела две нагнувшиеся спины, слышала негромкий разговор, слов было не понять, но по ритму – всё спокойно. Все действия как будто натренированы специально для её случая. Спокойно, уверенно, слаженно – именно так, как нужно. Всё хорошо, беспокоиться не о чем.

 Перед лицом Марии была шторка, но она всё чувствовала. Ощущения ещё те. Машка была очень терпеливая, но тошнило нещадно. Стало страшно и неудобно, что может вырвать.

– Девочки, что-то очень тошнит.

– Это нормально. Мы вам насколько возможно подняли желудок и кишечник. У вас лопнула киста. Нужно побольше места. Потерпи, милая. Где этот козёл?

 Про козла было тише, почти шипяще. Маруська представила, насколько хватило фантазии, как это возможно, – подняли желудок и кишечник, – и, если бы во рту было бы что-то, что можно выплюнуть, её бы точно стошнило. Женщине казалось, что операция бесконечная. Было плохо во всех смыслах, казалось, что силы на пределе, и вот-вот… Что? Ну, уже никак невозможно больше терпеть, вообще невозможно. Но всему приходит конец.

– Вы – большая молодец! Киста, конечно, громадная, и хорошо, что лопнула, когда уже разрезали. Мы всё убрали. Не переживайте, теперь всё точно будет хорошо.

Это были именно те слова, что сейчас были так нужны Маше. Скорее всего, улыбающиеся женщины в белом, похожем на промокашку, облачении знали об этом.

 Всё закончилось. Всё было позади. Самое страшное.

 В палате интенсивной терапии Маруся прошла все стадии отхода от наркоза. Рядом лежали ещё женщины, которые вели себя по-разному. Одна из послеоперационных просто вымотала медсестричку. Звала через каждые пять минут, требовала бесконечного обезболивания, катетер не так, холодно, жарко, кажется…

Когда Машке бывало очень плохо, она старалась остаться одна, замирала и прислушивалась к каждому сигналу организма. Струны были или очень сильно натянуты, или наоборот безжизненно обвисали. Нужна была тишина и уединение. Сейчас она чувствовала себя киселём. Живот, вернее разрез вдоль живота, пульсировал сильной болью.

– Вам сделать обезболивающее? Холодно? Что ж вы молчите? – было заметно, что медсестра уже на грани.

Укрыла отстукивающую дробь зубами Манюню ещё одним шерстяным одеялом и сделала укол.

 «Тебя ж эта сука уже всю вымотала, что ж я ещё дёргать стану?», – про себя подумала, Маша, а вслух сказала: – Большое спасибо. Может, ей очень больно, что она так кричит?

– Не больнее, чем вам. У неё «лапра», просто дури больше, чем у всех здесь вместе взятых.

 Истеричка снова начала кричать, что ей нужно сделать ещё один укол обезболивающего, что она всех засудит, а лучше бы все передохли. Медсестра засунула руки в карманы и в каком-то сверх-профессиональном спокойствии металлическим голосом ответила, что она и так уже сделала этой особе два укола, когда можно только один, и что может принести бумагу и ручку, чтобы та написала жалобу, если ей станет легче после этого. Её перебила женщина в годах, похожая на учительницу:

– Замолчите сейчас же, ради Бога! Сил нет слушать! Не слышно боли в ваших воплях, перестаньте, пожалуйста, имейте совесть!

– Я так хочу уснуть, но не могу из-за ваших криков, – прошелестело откуда-то из-под горы одеял с другой кровати.

– Не мешайте другим людям приходить в себя после операций! – строго подытожила медсестра. – Кому-то что-то нужно? – не получив ответа, вышла.

 В палате установилась тишина. Кто-то тихо стонал. Истеричка достала телефон и, судя по всему, набрала мужу. Начала жаловаться на врачей, медсестёр, женщин и жизнь вообще отборным матом и внезапно запнулась:

– И ты туда же. Понятно с тобой всё.

После этого стало тихо-тихо. Хорошо.

На третий день после операции в стране были выборы. Ещё при оформлении на стационар Марии дали на подпись бумагу, что она в обязательном порядке примет участие в избрании нового Президента.

Третий день после того, как тебе разрезали весь живот – не самый подходящий, чтобы через длинный больничный коридор добраться до лифта, подняться на три этажа, снова пройти весь коридор в обратном направлении и попасть в актовый зал больницы. Мария Александровна еле доползла до пункта назначения. Там долго сидела с отчетливым ощущением, что живот расходится по шву, но верила, что пластырь, если что, спасёт. Проголосовала, обняла живот руками и поползла обратно.

Больничные коридоры не предполагают, что кто-то решит в них посидеть. В тот день Маша ближе к ночи впервые поднялась с кровати в туалет.

 Путь домой за рулём тоже оказался не из лёгких. Маруся доехала через весь город на свой родной Левый берег и остановилась на обочине. Наверно, после лапароскопии ехать было бы легче. По родным улицам получалось проще и быстрее.

 Дома, с бандажом на животе, ещё в полусогнутом состоянии, Манюня сидя делала много всего: гладила, готовила, вязала – только бы не лежать. Живот рос. В животе рос Мишутка. Беременность проходила нормально.

 Со шрамом во весь живот Маша смирилась почти сразу. После кесарева Гришей женщина год не могла принять выбор рождения сына. Она ненавидела эту полосу внизу живота. Как они ни занималась физкультурой, как ни качала пресс, складка никуда не исчезала. В ванной или перед зеркалом она отводила глаза от шва и вычёркивала эту часть тела из себя. Пока как-то вдруг, обнимая Гришуню, не осознала до каждой клеточки, что сын выбрал прийти к ним с Сашей именно так. Это его выбор, который нужно уважать и принимать безусловно, как любишь. После этого осознания складочка внизу живота незаметно пропала как бы сама собой.

 Шов во всю высоту живота принёс Марии намного больше неудобств. Мышцы были разрезаны и сшиты – естественно, не идеально, не как до операции. С прессом дела обстояли ещё сложнее. Но Маша была уже в другом принятии, более тотальном. Она постоянно в течение дня занималась доступными упражнениями. Идеально плоского живота, как до беременности Гришей, не получилось, но вес она скинула, бока не висели, хотя в платье в обтяжку просматривалась вертикальна линия. Кстати, просматривалась только Маней. Как часто мы придаём значение неважным мелочам, размышляя, что подумает и скажет кто-то, кому на самом деле до нас никакого интереса!

 Эта история о том, как велики у страха глаза. Насколько всё зависит от нашего настроя и восприятия ситуации. Мы сами выбираем: быть сильными или слабыми. Вихрь от этого выбора расставляет вокруг нас людей, создаёт события и даёт право играть главную роль без подготовленного текста и сценария. Жить и импровизировать здесь и сейчас, в доверии к себе и Миру.