Сама себе фея

Сначала Маруся думала: «До начала кошмара примерно двенадцать часов… одиннадцать... десять», — и всё в таком духе. Потом её осенило: «Каждая минута приближает меня к концу этого кошмара. О, на пятнадцать минут меньше! Уже на два часа ближе к выписке. Теперь на три, пять…», — так она, успокоившись, уснула.

Никто не любит ждать. Особенно, если ожидается что-то неприятное. Хотя Мария и воспринимала теперь ситуацию иначе со своим отсчётом до выписки, легче было не намного.

Операция проходила под местным наркозом, в народе известным, как «эпидуралка». Укол в область поясницы, в позвоночник — и ты будто не чувствуешь ничего, но при этом чувствуешь всё, просто не больно.

У Манюни воспоминания после кесарева с Гришей были не очень радужными. Тогда долго не отпускал этот чУдный наркоз. Медсестра заходила к ней в ПИТ много раз, колола иголкой ноги выше колен, смотрела на часы, покачивала недовольно головой и уходила, чтобы вернуться снова через какие-то пятнадцать минут.

— У меня проблемы? — не выдержала в её очередное появление Маша.

— Пока нет. Так иногда бывает. Не переживайте, я не буду спать и буду рядом. Всё будет хорошо.

Большего Марусе не надо было. Она безоговорочно верила хорошим людям. Медсестра была хорошим человеком, это чувствовалось на расстоянии. Гриша появился на свет в седьмом часу вечера, а наркоз окончательно отступил ближе к шести утра. За это время Мария уже придумала, что она будет делать, если так и останется без чувствительности в ногах.

В этот раз женщина уже знала, что её ждёт, и от этого было тревожно.

У Марии Александровны была способность в критических ситуациях видеть себя со стороны. Будто раздваиваешься и понимаешь, и чувствуешь, что происходит с телом, но одновременно можешь видеть, что с тобой, откуда-то сбоку или чаще сверху.

Скальпель прошёл чётко по траектории, которую несколько раз впечатала вчера доктор в смотровом кабинете. Две женщины справа, одна — слева. Анестезиолог ушёл. Бестелесная Маша смотрела со стороны и видела две нагнувшиеся спины, слышала негромкий разговор, слов было не понять, но по ритму — всё спокойно. Все действия как будто натренированы специально для её случая. Спокойно, уверенно, слаженно — именно так, как нужно. Всё хорошо, беспокоиться не о чем.

Перед лицом Марии была шторка, но она всё чувствовала. Ощущения ещё те. Машка была очень терпеливая, но тошнило нещадно. Стало страшно и неудобно, что может вырвать.

— Девочки, что-то очень тошнит.

— Это нормально. Мы вам насколько возможно подняли желудок и кишечник. У вас лопнула киста. Нужно побольше места. Потерпи, милая. Где этот козёл?

Про козла было тише, почти шипяще. Маруська представила, насколько хватило фантазии, как это возможно, — подняли желудок и кишечник, — и, если бы во рту было бы что-то, что можно выплюнуть, её бы точно стошнило. Женщине казалось, что операция бесконечная. Было плохо во всех смыслах, казалось, что силы на пределе, и вот-вот… Что? Ну, уже никак невозможно больше терпеть, вообще невозможно. Но всему приходит конец.

— Вы — большая молодец! Киста, конечно, громадная, и хорошо, что лопнула, когда уже разрезали. Мы всё убрали. Не переживайте, теперь всё точно будет хорошо.

Это были именно те слова, что сейчас были так нужны Маше. Скорее всего, улыбающиеся женщины в белом, похожем на промокашку, облачении знали об этом.

Всё закончилось. Всё было позади. Самое страшное.

В палате интенсивной терапии Маруся прошла все стадии отхода от наркоза. Рядом лежали ещё женщины, которые вели себя по-разному. Одна из послеоперационных просто вымотала медсестричку. Звала через каждые пять минут, требовала бесконечного обезболивания, катетер не так, холодно, жарко, кажется…

Когда Машке бывало очень плохо, она старалась остаться одна, замирала и прислушивалась к каждому сигналу организма. Струны были или очень сильно натянуты, или наоборот безжизненно обвисали. Нужна была тишина и уединение. Сейчас она чувствовала себя киселём. Живот, вернее разрез вдоль живота, пульсировал сильной болью.

— Вам сделать обезболивающее? Холодно? Что ж вы молчите? — было заметно, что медсестра уже на грани.

Укрыла отстукивающую дробь зубами Манюню ещё одним шерстяным одеялом и сделала укол.

«Тебя ж эта сука уже всю вымотала, что ж я ещё дёргать стану?», — про себя подумала, Маша, а вслух сказала: — Большое спасибо. Может, ей очень больно, что она так кричит?

— Не больнее, чем вам. У неё «лапра», просто дури больше, чем у всех здесь вместе взятых.

Истеричка снова начала кричать, что ей нужно сделать ещё один укол обезболивающего, что она всех засудит, а лучше бы все передохли. Медсестра засунула руки в карманы и в каком-то сверх-профессиональном спокойствии металлическим голосом ответила, что она и так уже сделала этой особе два укола, когда можно только один, и что может принести бумагу и ручку, чтобы та написала жалобу, если ей станет легче после этого. Её перебила женщина в годах, похожая на учительницу:

— Замолчите сейчас же, ради Бога! Сил нет слушать! Не слышно боли в ваших воплях, перестаньте, пожалуйста, имейте совесть!

— Я так хочу уснуть, но не могу из-за ваших криков, — прошелестело откуда-то из-под горы одеял с другой кровати.

— Не мешайте другим людям приходить в себя после операций! — строго подытожила медсестра. — Кому-то что-то нужно? — не получив ответа, вышла.

В палате установилась тишина. Кто-то тихо стонал. Истеричка достала телефон и, судя по всему, набрала мужу. Начала жаловаться на врачей, медсестёр, женщин и жизнь вообще отборным матом и внезапно запнулась:

— И ты туда же. Понятно с тобой всё.

После этого стало тихо-тихо. Хорошо.

На третий день после операции в стране были выборы. Ещё при оформлении на стационар Марии дали на подпись бумагу, что она в обязательном порядке примет участие в избрании нового Президента.

Третий день после того, как тебе разрезали весь живот — не самый подходящий, чтобы через длинный больничный коридор добраться до лифта, подняться на три этажа, снова пройти весь коридор в обратном направлении и попасть в актовый зал больницы. Мария Александровна еле доползла до пункта назначения. Там долго сидела с отчетливым ощущением, что живот расходится по шву, но верила, что пластырь, если что, спасёт. Проголосовала, обняла живот руками и поползла обратно.

Больничные коридоры не предполагают, что кто-то решит в них посидеть. В тот день Маша ближе к ночи впервые поднялась с кровати в туалет.

Путь домой за рулём тоже оказался не из лёгких. Маруся доехала через весь город на свой родной Левый берег и остановилась на обочине. Наверно, после лапароскопии ехать было бы легче. По родным улицам получалось проще и быстрее.

Дома, с бандажом на животе, ещё в полусогнутом состоянии, Манюня сидя делала много всего: гладила, готовила, вязала — только бы не лежать. Живот рос. В животе рос Мишутка. Беременность проходила нормально.

Со шрамом во весь живот Маша смирилась почти сразу. После кесарева Гришей женщина год не могла принять выбор рождения сына. Она ненавидела эту полосу внизу живота. Как они ни занималась физкультурой, как ни качала пресс, складка никуда не исчезала. В ванной или перед зеркалом она отводила глаза от шва и вычёркивала эту часть тела из себя. Пока как-то вдруг, обнимая Гришуню, не осознала до каждой клеточки, что сын выбрал прийти к ним с Сашей именно так. Это его выбор, который нужно уважать и принимать безусловно, как любишь. После этого осознания складочка внизу живота незаметно пропала как бы сама собой.

Шов во всю высоту живота принёс Марии намного больше неудобств. Мышцы были разрезаны и сшиты — естественно, не идеально, не как до операции. С прессом дела обстояли ещё сложнее. Но Маша была уже в другом принятии, более тотальном. Она постоянно в течение дня занималась доступными упражнениями. Идеально плоского живота, как до беременности Гришей, не получилось, но вес она скинула, бока не висели, хотя в платье в обтяжку просматривалась вертикальна линия. Кстати, просматривалась только Маней. Как часто мы придаём значение неважным мелочам, размышляя, что подумает и скажет кто-то, кому на самом деле до нас никакого интереса!

Эта история о том, как велики у страха глаза. Насколько всё зависит от нашего настроя и восприятия ситуации. Мы сами выбираем: быть сильными или слабыми. Вихрь от этого выбора расставляет вокруг нас людей, создаёт события и даёт право играть главную роль без подготовленного текста и сценария. Жить и импровизировать здесь и сейчас, в доверии к себе и Миру.

Дед Мороз и Маша (2018 год, декабрь)

У Маруси в машине всегда звучало авторадио или её собственная музыкальная подборка. Слушала она под настроение. Дэва Премал дарила гармонию и одухотворённость, Король и Шут заряжали безумным в прямом и переносном смысле драйвом, под Моргенштерна она чувствовала себя развязной, без всяких ограничений, охрененно смелой сучкой. Под сорок пятую симфонию Гайдна Мария проживала весь доступный спектр чувств от улыбки до слёз просто так, «потому что я сегодня какая-то трепетная…».

В то декабрьское утро 2018 года в машине было спокойно и по-семейному уютно. Маня с уже большим животом, в котором предпоследний месяц жил Миша, везла Дашу в поликлинику, по пути захватив Сашу с работы.

Сели в машину, повернулся ключ зажигания, включились все вентиляторы на печке на полную мощность и голос «Авторадио»:

«Итак, мы напоминаем, что у нас в гостях Дед Мороз из Великого Устюга, и вы можете написать нам на номер хххх, какой подарок вы хотите на Новый год от дедушки. Кто знает, может, именно вам повезёт!».

Почему-то в этот раз утреннее шоу «Поехали» привлекло внимание Маши. Быстренько припарковавшись, она загуглила номер «Авторадио» и настрочила: «Здравствуй, мой дорогой Дедушка Мороз. Меня зовут Маша, мне тридцать восемь годиков, скоро у меня будет пятый детёнок. Я очень хорошо вела себя весь год, да и в принципе всю жизнь. А пишу тебе впервые в этом году. Я очень хочу на Новый Год электрическое пианино. Моё в прошлом году сгорело в пожаре вместе с домом и со всем добром. Я, если честно, не знаю, когда мы сможем купить пианино сами, да и сможем ли. Я писала тебе письмо и не успела отправить, ты же знаешь, видишь, как оно у меня в последнее время… Авторадио, люблю вас навсегда».

И отправила. Даша с заднего сиденья гранты посомневалась в чудесах такого масштаба.

Через восемь минут сообщение Маруси звучало в прямом эфире «Авторадио». Она выиграла кружку!

Машка улыбалась от счастья во весь рот:

— Видишь? Видишь?! А ты говорила, кто читать будет? Во-о-от!

Женщина была абсолютно счастлива: её письмо прочитали самому главному и самому настоящему Деду Морозу в стране! В детстве у неё не было никаких подарков под ёлкой, и в Деда Мороза никто не верил. Она помнила, как совсем маленькая пошла с дедушкой на ёлку на площадь, и там приехал к сцене самый настоящий Дедушка Мороз. На лошадях, пар из ноздрей, копытом бьют, и он из белых саней встаёт огро-о-омный такой, с большой бородой, в красном тулупе, со сверкающим посохом, и широким размашистым шагом идёт к сцене. Она тогда спросила у дедушки, мол, настоящий, что ли? И тот сказал ей на ухо, что это — самый настоящий Дед Мороз приехал, сказал, чтобы только она знала эту тайну. А дедушка не врал никогда! Но тридцать первого декабря Маняня никогда не ждала Деда Мороза.

А вот дети у них с Сашей с самого крошечного возраста знали, что Дед Мороз существует, да и доказательства были — то шапку забудет за ёлку зацепится, то следы оставит, то окно раскроет, а как-то раз и сам на Жигулях красных, «под цвет шубы», сказал — и приехал. Письма пишет всей семье каждый год. Даша чуть не побила в шестом классе одноклассника, который доказывал ей, что этого могучего волшебника не бывает. Учительница шла мимо и сказала:

— Дашуля, ты веришь, значит, для тебя и существует, а кто не верит, к тем он и не приходит!

Когда Георгий и Даша подросли, они стали помогать делать сказку для младших братьев.

Мария тяжело выгрузилась из-за руля, зашла домой и, пока раздевалась, услышала сообщения в мессенджере: «Здравствуйте, это Сергей Демидов, шоу «Поехали». Я насчёт пианино. Вы где живёте?».

Потом Сергей Демидов позвонил:

— Вы там не родите до Нового Года?!

— Не должна…

Поговорили.

Булькнуло СМС: «Оплата по чеку. О доставке — в следующем сообщении».

Маша плакала и смеялась. Написала об этом чуде всем-всем, ей хотелось поделиться этим невероятным счастьем со всей планетой! Повторяла бесконечно:

— Я же говорила вам, и не устану повторять: Дед Мороз существует! Он существует по-настоящему! Понимаете? Вы мне верите?!

Саша принёс две таблетки но-шпы и четыре таблетки валерианы, запивала это Маруся настойкой пустырника. Муж ласково поцеловал мокрые щёки жены:

— Конечно, и верили, и верим, моя хорошая, ты полежи, поспи.

Машуня так и уснула со счастливыми слезами на лице, доставка пианино задержалась — инструмент приехал к Рождеству. Но это такие мелочи…

Если бы в тот же миг (2019 год, сентябрь)

Мария Александровна ехала на машине и пела песни под магнитолу во весь голос. Солнце сияло и проникало под каждый листик и в каждую клеточку любого организма. Наполняло счастьем и удовольствием от простого бытия человека. Не потому что, не за что-то, а просто так: хорошо жить, потому что живёшь. В такие моменты замечается даже самая малозаметная красота природы, как, например, прекрасный окрас сороки или невероятный иссине-чёрный ворон, который, кажется, задорно тебе подмигивает, понимая и разделяя твоё счастливое настроение. На фоне абсолютно голубого неба увидишь слегка желтеющий лист клёна — и охватит восторг от чувства любви, с которым создан каждый штрих этой жизни для тебя.

Она уже почти подъехала к дому, когда позвонил Саша:

— Машуль, ты далеко?

— Рядом почти, а что?

— Антон упал с дерева. Наверное, надо будет поехать травмпункт.

— Что сломал?

— Непонятно, вроде целый. Лежит на диване, не шевелится. Его Георгий принёс с улицы.

— Сейчас подъезжаю.

У Манюни ледяным ножом резануло выше пупка по всему животу при первых же словах мужа. Она немного ускорилась. Дорога была отвратительная, как обычно, яма на яме, и не вспомнишь, когда здесь проходил грейдер. Очень плохое предчувствие подстёгивало и заставляло забыть о подвеске автомобиля.

Залетела лёгким шагом домой и села на краешек дивана в гостиной рядом с Антошкой. У кареглазого мальчугана тихо текли слёзы по щекам.

— Мамочка. — глаза молили о помощи.

— Рассказывайте! — Манюни не было, включилась Мария Александровна. Собранная, строгая, готовая абсолютно ко всему и умеющая доставать необходимую информацию непонятно из каких глубин мозга в экстренных ситуациях.

— Мы гуляли на нашей площадке…

Георгий был очень серьёзным и ответственным парнем. В свои семнадцать он уже почти построил дом. Наравне с отцом отстраивал новый дом после пожара. Успел поступить в строительный институт на бюджет. Георгий всегда был опорой после отца, а бывали времена, что и вместо него.

Мария очень гордилась своим красавцем сыном. Крупные серо-зелёные глаза на точёном аристократическом лице, под густыми орлиными бровями вразлёт. Волосы лежали аккуратной волной, слегка закрывая уши. Полноватые губы растягивались в очаровательную улыбку силы и превосходства. Высокий, стройный, он рассказывал и сочувственно смотрел на маму — в этих глазах Маруся прочла приговор.

— Они с Кириллом залезли на тополь, что над площадкой растёт. Ты представь, почти на самую верхушку!

Маруся прикинула: метров пять-шесть.

— И под Антоном ломается ветка. Он летел, как кукла, ударяясь о все ветки на пути.

У Мани огромный комок подкатил к горлу, и она начала дышать кончиками ноздрей, чтобы не задохнуться от боли.

— Упал на землю и не шевелился. Без сознания. Я подошёл, смотрю — дышит. Позвал, и он открыл глаза. Спрашиваю: «Встать можешь?», а он как будто не понимает. А потом попытался повертеть головой, что, мол, не могу, но не получилось. Я взял его на руки и занёс домой.

Мария Александровна поняла, что, скорее всего, спина сломана, и это полный пи*дец! Что завтра ей отвозить Сашу на объект за триста километров. На две недели. Что Мише восемь месяцев, и она останется одна в этом аду. А что будет ад— она была уверена стопроцентно.

Антона положили на заднее сидение в «Гранту», и Маша поехала по неблагополучной дороге так аккуратно, тихо и бережно, что машина только поскрипывала рессорами от удивления. Антон лежал и беспрерывно негромко стонал. Между стонами фоном звучало постоянным звуком: «Мамочка, мамочка, мамочка, мамочка, мамочка…». Машке казалось, что она вся заполнилась слезами, но плакать было нельзя. Оборачивалась ежесекундно, улыбалась и говорила, говорила, говорила…

Говорила, что всё будет обязательно хорошо, если не сейчас, то значит позже, сейчас врачи поймут, что случилось, и обязательно помогут, что у нас самые лучшие врачи! Вон сколько раз спасали Георгия. Ему самому сколько операций сделали хороших. Говорила, говорила, говорила, чтобы не дай бог, не остановиться, не задуматься, не заплакать.

В травмпункте всё было, как обычно. Шумно и больно. Мария тихонько провела сына и постаралась устроить максимально комфортно, но сидеть он не мог. Тогда, пробиваясь сквозь переломы, травмы, тихий вой и громкий плач, она смогла найти каталку. После рентгена их вызвали без очереди. Областная детская хирургическая больница, где располагался единственный детский травмпункт в городе, была очень хорошо оборудована. После того, как сделают рентген, не надо сидеть и ждать бумагу с результатами. Итог обследования автоматически перемещается в компьютер доктора в другой кабинет. Маша всегда задавалась вопросом, почему так нельзя сделать во всех поликлиниках?

— У вашего сына перелом восьми позвонков, от шейного отдела до поясничного. Ещё и сотрясение мозга, скорее всего. Сейчас в приёмное отделение перемещаетесь, там вас посмотрят ещё доктора — и на стационар. Ходить нельзя категорически ориентировочно в течение полугода.

Каждое слово падало в область солнечного сплетения и разрасталось ледяными наростами во все стороны. Женщина сидела, понимающе кивала, во рту ощущался вкус пепла.

В приёмном отделении хирург подтвердил сильное сотрясение мозга. Удивился шёпотом: «Как жив остался?». Маруся всё слышала. Она хотела плакать от всего: Антоша тихонько беспрерывно стонал, они претерпели очередь в неизвестно сколько человек. Горе затуманило всегда разумную Маню. «Почему нас нельзя принять без очереди? Мой сын лежит весь переломанный! Нам нужно быстрее всех! Ему больнее всех!».

Мария ненавидела сейчас серой злобой детей и родителей, находящихся в травмпункте. Она не испытывала сочувствия, не хотела видеть чужой боли, не хотела понимать никого. Её разрывало изнутри. «Как жив остался!», — горчило и першило, радовало и ужасало.

А если бы сейчас её сын лежал мёртвый? Она вернулась домой, а там ледяное тело и где-то рядом душа, которую не обнять, не поговорить, не отдать любви, сколько можешь и хочешь? «Когда же я смогу проплакаться?», — Маша улыбалась и гладила сыночка по голове:

— Сейчас поедем на этаж и тебе сделают обезболивающий укол. Скоро станет легче, сынок. Подожди капельку, — и снова аккуратно поцеловать всё лицо. Тёплое, живое, родное, любимое.