Полная версия
Формула деда Асана
Владимир Корольков
Формула деда Асана
Глава 1. Новый поворот
Толстобрюхая неуклюжая сигара флегматично рулила по лётному полю, повторяя траекторию движения суетливой легковушки с мигалкой на крыше. Загнутые вверх концы непропорционально тонких крыльев мелко подрагивали на стыках бетонных плит. Неприлично пузатые бочонки-турбины, каким-то чудом технической мысли державшиеся под плоскостями, лохматили столичную пыль, жадно глотали по-летнему сладкий воздух и сплевывали в атмосферу смрадный выхлоп сгоревшего керосина.
Рождённый летать аппарат полз по рулёжной дорожке к уже выделенной ему взлётной полосе.
Лёхе всегда была интересна авиация. Когда-то он собирался поступить в лётное училище и выучиться «на Мимино». Но сейчас, растёкшись по пассажирскому креслу, он просто закрыл глаза. Лёха был с крепкого бодуна. Ему казалось, что мозги раскручиваются по спирали, а черепная коробка, не выдержав напора, вот-вот лопнет и прошьёт своими осколками фюзеляж. Неизвестно, где гудело громче: в турбинах или в Лёхиной голове.
Под дежурные фразы командира корабля две стройные стюардессы плыли по салону:
– Ремешок, пожалуйста! Столик поднимите… У Вас всё хорошо, молодой человек?
Лёха, словно сдаваясь, поднял обе руки вверх, демонстрируя защёлкнутый замок и тут же провалился в тяжелое забытьё.
Самолет на несколько мгновений задержался на старте, словно думая о чём-то важном, потом, наконец, решился, дрогнул всем телом, сорвался, будто с цепи, и отважно, теперь уже безо всяких сомнений, начал разбег, чтобы, наконец, пробиться сквозь облака от серой земли к манящему свету, покою и синеве. Шевельнув элеронами, лайнер заложил плавный вираж и взял курс на северо-восток нашей страны.
Рядом с Лёхой привычно коротали полётное время северяне – горняки и металлурги, учителя, врачи, водители, продавцы и даже охотник-промысловик из далёкого посёлка. Лёхе предстояло стать для них земляком года на два – на три. А, может, и больше – кто знает, как дело пойдёт?
В Лёхиной душе было пусто и звонко до гулкого эха. Да и в кармане, признаться, тоже – там шаром катались остатки последней университетской стипендии. Брать у родителей деньги на старших курсах он уже сильно стеснялся, а подрабатывать только ради заработка ему было неинтересно. Вчерашний студент геофака, нынешний пассажир самолета, известный раздолбай, спортсмен и романтик, летел к месту будущей работы.
«Нормальные люди дома сидят, – думал сквозь дремоту Лёха, – а дураки летят на край географии.» Напрягать извилины было тяжеловато, поскольку вчерашняя прощальная вечеринка удалась на славу. Финал «ночера» Лёха не помнил. Пить много он так и не научился.
…Утром Лёха кое-как продрал глаза, дополз до душа, затем принял из чьих-то рук спасительную бутылку кефира, на «автопилоте» собрался, спустился с друзьями в метро, а потом, после жарких объятий и проводов на вокзале, уже самостоятельно вполз в аэроэкспресс.
Лёха был «первой ласточкой», порхнувшей в жизнь из факультетского гнезда. Его однокурсники остались дожидаться выдачи дипломов и торжественного банкета. Лёха же сорвался на следующий день после защиты. Его будущая работа ждать не могла. Самые опасные снежные лавины в Заполярье сходили строго «по расписанию» – в конце мая или начале июня. Если бы Лёха задержался в Столице на пару недель, то рисковал бы пропустить самое интересное и, в принципе, потерять целый научный сезон. А заветную «корочку» с синей обложкой учебная часть пообещала выслать позже, ценным письмом.
…У Лёхиных ног в рюкзачке мерно и мирно посапывал полуторамесячный щенок немецкой овчарки, которого друзья вручили ему на вокзале. Вернее, всучили – щенок оказался девочкой.
– Это тебе от нас! Сюрпрайз! – огорошили однокашники.
– Чё? – не понял Лёха.
– Подарок! Держи! Сам же хотел.
– Хотел. Но не так ведь сразу. Собака не игрушка! Ей дом нужен. А у меня сейчас ни кола, ни двора.
– Ну, вот тебе ищейка, вместе дом и найдёте.
– Ей до ищейки, как мне до академика, – вяло возразил Лёха.
– Есть собака, будет и дом. Бери, давай, мозги не делай! Будет тебе на Северах не так одиноко!
– Я ж в город лечу. В большой, – пытался сопротивляться Лёха.
– Знаем. Говорят, там белые медведи по улицам ходят. Вот, будет тебе заодно и защита.
– Теперь понятно, откуда выражение «медвежья услуга» пошло – от таких балбесов, как вы. Заберите собаку! – взмолился Лёха. – Ну, куда я с ней?
– Бери, не думай. На самолёт опоздаешь. Это ж подарок. От всей души. Зря мы, что ли, щенку прививки делали? И в общаге неделю прятали? Вот тебе документы, вот справки…
Отказывать друзьям Лёха не привык. Вот и в этот раз не вышло.
…За иллюминаторами значительно ниже «ватерлинии» воздушного судна плыла ярко-белая «вата». Вспомнить название этих облаков у Лёхи никак не получалось – общую метеорологию сдавали на первом курсе, то есть (включая два армейских года) – шесть лет назад. «Как же быстро летит время!» – изумился про себя Лёха.
С недавних пор его стала подтачивать какая-то непонятная хандра. Вроде бы всё было нормально, не хуже, чем у других. Но нет! Лёхе казалось, что где-то вдали без него происходят какие-то очень важные события. Где-то играет симфония настоящей жизни. А он пока даже не слышал увертюру к ней.
Все годы учёбы Лёха жил ожиданием чего-то большого и значимого, того, чему он был предназначен с рождения. Он был уверен в этом, готовился и терпеливо ждал своего часа.
«Пусть будут альтокумулюсы», – решил про облака Лёха.
– Девушка, а можно водички? – обратился он к проплывавшей мимо бортпроводнице. Та оказалась понятливой, и, судя по характерному блеску в глазах, незамужней. Она кокетливо улыбнулась Лёхе и, в нарушение правил, незаметно сунула ему пол-литра минералки. И Лёхина жизнь стала постепенно налаживаться.
За окном не было ничего интересного: внизу облака, как белый снег в бескрайней зимней тундре; а наверху иссиня-чёрная перевёрнутая чаша бездонных небес. Одинокий самолёт скользил между ними, как зримый символ иррациональности и абсурдности бытия.
Лёхе удалось задремать. Ему снилась стюардесса с платочком на шее, потом друзья, протягивающие ему каких-то противных морских свинок или хомячков, а после – седобородый дедуля в чем-то белом, с восточным разрезом глаз, который хитро поглядывал в сторону Лёхи, сперва будто бы сторонясь перегара, а потом всё пристальнее всматриваясь в его лицо.
Предложение завтрака по громкой связи вернуло Лёху к действительности. Он даже поискал глазами приснившегося деда – настолько тот показался ему реальным.
Против завтрака Лёха не возражал. Молодой организм, даже после «вчерашнего», требовал калорий. Порция с подноса, по-самолётному пустяковая, моментально улеглась на дне Лёхиной ямы желудка. Стюардесса незаметно принесла вторую. Этого оказалось достаточно. Лёха окончательно ожил.
Мысли потекли плавнее: «А что? Болтаясь между небом и землей, между прошлым и будущим, самое время подумать о жизни…»
Ему вспомнился Университет, геофак и кафедра на девятнадцатом этаже, которая готовила специалистов по льдам и снегам, скучные лекции и обожаемые практики и экспедиции, научный руководитель, горные ледники и триумфальная (без дураков!) защита диплома. Лёхе пригрезился даже запах Универа – то ли рассохшейся за полвека мебели, то ли истоптанного до дыр пыльного паркета. Вспомнились близкие друзья и немногочисленные подруги.
«Что я сейчас имею? – спросил себя Лёха. – Молодость и здоровье – это раз. Образование – тоже неплохо, – загнул мысленно он второй палец. – Есть родительский дом – «надёжный причал» на всякий пожарный случай. Это три. Что-то умею делать руками. Четыре. Стартовая площадка есть. Ну, а дальше, по плану – автономный полёт.»
В рюкзачке пошевелилась «незапланированная» собака. Её хозяин тяжело вздохнул, осознав, что не всё в жизни можно предугадать и предусмотреть.
«Ну, вот, предположим, самолет сейчас разобьётся? Что от меня останется? Какая память? Мокрое место и холмик на кладбище. Если соберут. Родители погорюют, ну, может, друзья… В шкафу на кафедре останутся две курсовые работы и диплом, понятные трём сотням людей на планете. А лет через двадцать пять их сдадут в макулатуру. Ну, останется ещё пара статей про таяние в ледниковых трещинах, изданных смешным тиражом. И всё.»
Лёха искал и пока не находил в своей жизни какого-то глубокого смысла. Ему не нравилось быть «как все». Условно говоря, он не хотел жить, чтобы есть. Он предпочитал есть, чтобы жить. Пока же, кроме мусора, вытоптанной травы и углекислого газа, Лёха ничего на планете не оставил. Его это напрягало.
А тут ещё эта псина, которой надо придумать кличку на букву «Б» (поскольку она из второго приплода), заботиться о ней, растить и учить! Сейчас Лёхе было решительно не до этого.
От тягостных дум его отвлёк вид за окном. Облака волшебным образом расступились, и на горизонте, посреди бескрайней, залитой солнцем равнины, открылись до боли знакомые горы! Проталин еще не было, хребты и долины покрывал ослепительно-белый снег. Дивный свет, исходивший от него, заставил Лёху зажмуриться.
Два года назад Лёха побывал в этих местах в лыжном походе и сейчас, именно со стороны его иллюминатора, можно было разглядеть и железную дорогу, от которой начинался их маршрут; и озеро, где Лёха в тумане чуть не навернулся с обрыва; и долину, куда их не пустила через перевал жуткая апрельская пурга; и полярную метеостанцию, где они один-единственный раз за весь поход переночевали в тепле.
Горный хребет, через который Лёхина группа шла на лыжах двадцать дней, самолет пересек за четыре с половиной минуты. Дальше на тысячу километров потянулись скучные плоские равнины.
Обалдевший от увиденного Лёха с трудом оторвался от иллюминатора и задумчиво откинулся на спинку кресла. От хандры не осталось и следа. Ему вдруг подумалось: «А ведь ничего в жизни не происходит случайно».
Глава 2. В неведомое
Остаток воздушного пути до Северного Города Лёха выдумывал собачье имя. Щенок, будто бы чуя броуновское движение хозяйской мысли, тоже вертелся в рюкзачке. Лёху мучил вопрос: насколько плотно его питомца покормили перед вылетом. «Терпи, бродяга! Пилот из-за тебя на вынужденную посадку не пойдёт.»
Шевеление в рюкзачке усилилось, из приоткрытой «молнии» высунулась любопытная черная мордашка. Пришлось брать подругу на руки. Что-то подозрительно она принюхивалась и озиралась вокруг себя…
– Ну, привет! Ещё наделай мне тут делов! – Лёха подхватил похожее на крупного хомячка создание и потащил в туалет. Размотав четверть рулона бумаги на пол, он замер в ожидании. Собачка оказалась сообразительной, «дело» сделала быстро и точно по центру бумажной кучи.
– Вот и славненько! – недовольно воротя нос, пробурчал Лёха и отправил собачье «добро» с пола в унитаз. – Но учти! Еды до посадки не дам!
Вернувшись на своё место, Лёха стал перебирать существительные женского рода на букву «Б»: «Барракуда, Бродяга, Бабариха, Бандитка, Барабашка, Багира, Биссектриса, Базука, Бифуркация… Тьфу ты, всё не то. Собачья кличка должна быть короткой, звучной, и со смыслом. Может, географическое название? Балашиха, Балаклава, Британия, Бухара, Буркина-Фасо, Басра – город в Ираке. Нет, фигня какая-то: Басра, Басра!.. Басма! Краска для волос, и, кажется, тёмная!»
– Ну-ка вылезай, чёрная морда, дай я на тебя посмотрю: Басма ты или нет?
Толстопузый щенок с висячими ушками и маленькими глазками меньше всего в этот момент походил на немецкую овчарку. Но на слово «басма» отреагировал положительно: внимательно посмотрел на Лёху и тихонечко тявкнул.
– Ну, будешь Басмой, если не придумаю ничего лучше!
На радостях Лёха тут же нарушил собственное обещание, скормив собаке кусок плавленого сыра и маленькую плошку сливок, заначенные от завтрака.
Тем временем скучные болотистые равнины затянула плотная облачность, и смотреть в окошко стало незачем.
– Как у Вас дела? – пропела над ухом миловидная стюардесса, которая давеча отпаивала Лёху водой.
– Да ничего, спасибо. Ожил.
– Очень рада. Меня Аллой зовут.
– А я Лёша.
– Мы часто в Город летаем. А Вы?
– Я на работу.
– На вахту?
– Да нет, насовсем.
– На всю жизнь? – не поняла Алла.
– Как пойдёт. На несколько лет – это точно.
– Понятненько, – кокетливо подмигнула Алла, разглядывая широкоплечего Лёху с белобрысой густеющей бородой, – не вижу кольца на Вашем безымянном пальце.
– Рано ещё…
– Ещё не нагулялись?
– Скорее, ещё не наработался.
– А-а-а, – протянула стюардесса, – первым делом – самолёты, ну, а девушки – потом?
– Это у Вас самолёты, – парировал Лёха, – а мы – люди сухопутные.
– Ну и что же? Ходите. А я прилетать к Вам буду, как фея. Мы в Городе часто ночуем.
– Я это понял. И догадался, что телефонами предлагаете обменяться…
– Конечно, – простодушно улыбнулась Алла, – ведь в гостинице иногда бывает очень скучно и одиноко.
– И вы, наверное, не замужем?
– Это не имеет значения…
– И всё-таки? – настаивал на своём Лёха.
– Была. Неофициально. Несколько раз. Ну, так как? Телефончик дадите?
– Можно, Алла. Только не обещаю, что на звонок отвечу. Про свою работу толком ничего не знаю. Где жить буду и как…
– Как загадочно! Вы случайно не секретный агент? – захлопала ресницами Алла.
– Всё прозаичнее: я снег в горах изучать буду.
– Тоже чудесная профессия. Расскажешь потом?
– Про снег?
– Про то, как устроился, как работа… Ой, всё, мне пора бежать! Пиши быстрее… И я пишу… Всё, до встречи, Лёш!
Самолет заходил на посадку, из яркой небесной синевы проваливаясь сквозь низкие тучи к черно-белой земле. Меж холмов, утыканных, словно горелыми спичками, редкими кривыми лиственницами, появилась поперечная полоса Большой Реки. В фарватере ледокол крушил двухметровый лёд, оставляя за собой на белом поле рваную рану черной воды с торосами по краям. Караван судов следовал за ним по пятам. Ушлые местные рыбаки уже спешили к полынье на снегоходах.
Мелькание чахлых лиственниц заметно ускорилось и приблизилось, слева пронеслась стоянка какой-то военной техники. Через мгновенье, ощетинившись спойлерами на крыльях, самолёт коснулся земли, задрожав всем телом взревел турбинами, сбросил скорость и, подпрыгивая на стыках бетонных плит, своим ходом подкатил к серому зданию аэровокзала со словами «Добро пожаловать в Заполярье» на фасаде.
«Кругом лежал снег» – сказать так было бы неверно. «Кругом возлегало Его Величество Снег» – так было бы правильней. Сугробы по краям лётного поля достигали в высоту и два, и три человеческих роста.
Пассажиры после столичной жары и зелени печально озирались по сторонам. Не грустил один только Лёха: ему всё здесь было ново и интересно. Снег – друг, снег – враг, снег – предмет изучения. Чего ж тут грустить?..
Геофак на гляциологов посматривал как на вымирающих ящеров: все разумные люди на факультете стремились попасть на кафедры географии зарубежных стран или морей. И работать потом в каком-нибудь тёплом (во всех смыслах слова) местечке. Но никак не в полярных широтах.
Лёха выделялся даже на фоне этих «долбоящеров». Он выбирал для практик самые труднодоступные районы и самые сложные темы для курсовых работ и диплома.
Раньше студентов распределяли по рабочим местам, теперь же направляли только по желанию. Хочешь в Заполярье – езжай, не хочешь – ищи «ближе и теплее». Но «тепло» было Лёхе не по душе. Не зря же он отучился на гляциолога и связал свою жизнь со снегом и льдом!
Когда на факультет пришла заявка с вакансией руководителя снеголавинной группы, Лёха не раздумывал ни минуты. Тем более, что зарплату обещали хорошую.
…Раньше в Северном Городе Лёха не бывал. Совершенно не представлял, где будет жить и как работать. А вдруг не встретят? Куда он подастся с рюкзаком, лыжами и «грудной» собакой? И денег на гостиницу нет. «Да ладно тебе переживать, – осаживал себя Лёха, – встретить-то обещали… Ведь не в чистое поле лечу.»
Стоял легкий морозец, но приближение весны чувствовалось во всём: в мельчайших каплях влаги, висящих в туманном воздухе и размывающих очертания далеких предметов, в ледяной корке, покрывавшей бетонные плиты лётного поля и в изморози, причудливыми пятнами выступавшей на оконных стеклах и фасадах домов. «Да уж, взлётную полосу чем-то полили, – подумал, поскользнувшись, Лёха. – А то б угнали нас на запасной аэродром. Тогда б меня точно не встретили!..»
Лёха немного постоял на площади перед зданием аэровокзала. Здесь, как и в любом другом городе страны, таксисты навязчиво уговаривали ехать в Город «на иномарке и недорого».
– Меня встречают, – отбивался от них Лёха, прикидывая, что сейчас вряд ли наскребёт денег даже на автобус.
Повертев головой, он догадался, что выдавать багаж будут за правым углом здания. Но пока, вроде, не объявляли.
Вокруг сновали материально обеспеченные северяне-отпускники, разодетые по последней столичной моде. В расходах они себя, похоже, не ограничивали. Лёха в выцветшей и протёртой на рукавах куртке на их фоне выглядел если не бомжом, то их дальним бедным родственником.
Отойдя в сторонку, он извлёк Басму из рюкзачка и дал ей немного прогуляться по снегу. Через пару минут бедная зверушка, видимо, осознав, в какую переделку попала, запросилась «на ручки». «Да уж, если весна в этих широтах такая, то какая же здесь зима? – подумалось Лёхе. – Придется прибарахлиться от длинного северного рубля…»
– Динь-динь-дилинь. Внимание! Пассажира Геннадия Ковалева, прибывшего рейсом из Столицы, просят подойти к справочному бюро. Повторяю…
«Ага, – сообразил Лёха, – это, наверно, меня. По крайней мере, фамилия моя, а отчество с именем, они, видимо, перепутали. Пойдём, Басма, поглядим.»
У справочного бюро, подпирая плечом колонну, которая и так не собиралась падать, стоял брутально пузатый мужчина лет пятидесяти пяти. Одет он был в сильно замасленный водительский комбинезон, подбитый искусственным мехом, и унты, наподобие лётных. Видавшая виды шапка-ушанка залихватски располагалась ближе к затылку, обнажая огромные залысины. Мужчина совершенно не вписывался в интерьер современного аэропорта и, также как Лёха, выделялся среди отпускного люда.
– Студент? Из Столицы? – спросил он глухим басом, выпячивая нижнюю губу и излучая одновременно любопытство и легкое презрение. Его обветренное красное лицо с крупными чертами казалось немного монументальным.
– Ну, я, – ответил Лёха, – только не Геннадий, а Геннадьич.
– А звать как?
– Алексей, Лёша. Кстати, спасибо, что встретили.
– Ну, тогда здорово, я – Марк Григорьич, Шнейдер моя фамилия, – и он протянул огромную, тоже красную, пятерню.
– Очень приятно! – пожал не очень чистую ладонь Лёха и немного застеснялся. – Я, это, багаж еще не получил. Щас, я быстро.
– Мешок-то мне оставь. Не съем.
– У меня там собака.
– Ты чё хоть? Болонка?
– Не, овчарка.
– Шо, карманная? – заржал Шнейдер.
– Немецкая.
– Ну и ну, – хлопал себя по ляжкам Григорьич.
– Щенок она ещё. Подарили…
– Ну, вы, столичные, даёте! С собаками в такую даль! Своих тут, что ли, нету?
– Говорю ж, подарили перед вылетом. Нельзя было отказаться, – немного обиделся Лёха.
– Ладно, не дуйся! Иди давай. И щенка своего выгулять не забудь. Чтоб не напачкал там у меня. Убирать сам будешь.
– Где Вас потом найти?
– Где-где? На бороде. Грузовик на площади увидишь. Он там один такой. И давай шустрее. Шевели поршнями. Ехать далеко.
– Ладно, найду, – постарался не обидеться Лёха и ретировался в зал выдачи багажа с большой скоростью и облегчением. Что-то в этом Григорьиче ему показалось неприятным. Что – он пока не разобрал.
Глава 3. Нелегкая ноша
Получив свой нехитрый скарб (видавший виды альпинистский рюкзак и горные лыжи в драном самодельном чехле), Лёха выбрался из тесного здания аэровокзала. Площадь была запружена автомобилями всех рангов и сословий: от классических «Жигулей» до навороченных японских праворульных джипов. Слева дизелями портили воздух междугородние автобусы. Единственный грузовик, наверно, ровесник Григорьича, развернувшись капотом к шоссе, уже готовился выехать с площади. Водитель, стоя на подножке, нетерпеливо махал рукой.
– Лыжи, шмотки – в кузов, сам – в кабину. Давай, уже, поехали, дорога дальняя, – покрикивал привыкший командовать Григорьич.
Лёха недовольно пробурчал себе под нос что-то вроде «сам знаю», упруго взлетел на подножку и устроился на драном светло-коричневом дерматине. В противоположную дверь за «баранку», кряхтя, протиснул свое крупное тело Шнейдер. ЗИЛ завёлся не сразу. Стартер с минуту крутил коленвал, пока после нескольких «вздохов» и «чихов», поршни не завели свою привычную партию басовых. Со скрежетом воткнулась передача, и грузовик нехотя пополз по шоссе. Басма в рюкзачке вела себя на удивление пристойно.
Обочина асфальтированной дороги, усыпанная черным шлаком, изрядно протаяла, но в тундре снег выглядел совсем ещё по-зимнему.
За окном потянулись бесконечные линии электропередач и трубопроводы, действующие и не очень. Позади осталась стела со словом «Север», двумя стилизованными чумами и закорючкой, ожидаемо выкрашенной в цвета государственного флага.
– Налево пойдёшь – порт на Реке найдешь, направо поедешь – в Город приедешь, – начал «экскурсию» Григорьич, – а впереди у нас поселок Аэропорта. Бывший.
Перед Лёхиным взором проплыли печальные остовы брошенных панельных девятиэтажек с пустыми глазницами дверей и окон.
– Конец света в одном отдельно взятом поселке, – прокомментировал Григорьич.
– А почему бросили?
– Содержать нерентабельно.
Общаться со Шнейдером было интересно. Вот только манера говорить через выпяченную вперед губу слегка напрягала, как и вечно задранный кверху нос.
– Вы, наверно, целый день за рулём, Марк Григорьич? – поинтересовался Лёха, чтобы поддержать разговор. – Сколько нам ещё ехать?
– До Экспедиции-то? Ещё часов пять пилить будем, если не больше. Вот и считай, когда я к бабке своей под бочок попаду.
– Да уж, ненормированный рабочий день получается, – посочувствовал Лёха.
– Это точно. Ну, не едет она быстрее, хоть ты чё делай!
– Единственный транспорт в Экспедиции, что ли?
– Щас – да. А так ещё «буханка» имеется, УАЗик.
– Сломалась или занята?
– Машины не ломаются сами. Их люди ломают.
– Кто посмел?
– Михпетыч, олух царя небесного! Мы б щас на той «буханочке» живо бы доскакали. А так – приходится на этом драндулете трястись, – и Григорьич картинно хлопнул ладонями по рулю. – Ну, мог бы ещё на вездеходе тебя встретить…
На «шутку» Лёха вежливо улыбнулся.
– А кто это – Михпетыч?
– Да, начальник наш, Михал Петрович, тот еще кадр. Алкаш конченый. Третьего дня нажрался и «буханку» по брюхо в снег засадил. Пока газовал, сцепление сжег, паскуда. Я его вездеходом дёрнул… Так бы и сидел в сугробе до понедельника, чудак на другую букву. Теперь мне на неделю работы: сцепление менять, с раздаткой тоже чё-то случилось – не пойму пока. Разбирать надо. Как портить, так начальство, как чинить, так Григорьич…
Шнейдера, похоже, понесло. От него Лёха узнал поименный состав Экспедиции (своего будущего места работы) – всего с десяток человек, не считая сторожей вневедомственной охраны. На каждого Лёха получил от Григорьича полный комплект компромата с нелестными характеристиками, приправленный изрядной порцией рабочих склок и бытовых конфликтов. Выходило, что в Экспедиции есть только один достойный работник, на котором держится буквально всё – это Марк Григорьевич Шнейдер. А остальные – так, только получают зарплату.
– Шо, студент, думаешь, какой я злыдень? – глянул весело на Лёху Шнейдер.
– Ну, почему…
– А я не злой. Я справедливый. Так и запиши!
– Какая тут разница по времени со Столицей? – прикинулся простачком Лёха, чтобы сменить тему.
– Чему тебя учили, студент? Плюс четыре!
«Интересно выходит, – подумал Лёха, – когда летишь на восток, время "исчезает". Сколько часовых поясов пересёк, столько и потерял. Как будто не жил это время… Зато обратно возвращаться прикольно: во сколько вылетел, во столько и приземлишься. Как на машине времени!»
…Грузовик усердно разменивал часы на километры в пропорции примерно один к тридцати пяти. Позади ЗИЛа порой собирался внушительный хвост из вечно спешащих куда-то легковушек. Когда сплошная линия разметки рассыпалась на пунктир, они обгоняли шестиколёсного «монстра», иногда нервно сигналя и обдавая фонтанами талой влаги и грязи, которые, впрочем, едва долетали до середины его колёс. ЗИЛ без особых «понтов» продолжал делать свою работу. В отличие от водителя, который с «понтами» не расставался, похоже, никогда.