Ключ от времени. Память и камень

Анатолий Шигапов

Ключ от времени. Память и камень

Посвящается Казани, городу-лабиринту, городу-сфинксу. Городу, который отпустил меня в путь, не дав карты, но научив главному: что самая дальняя дорога всегда начинается у порога родного дома. И что самые крепкие ворота – те, что ведут не наружу, а вглубь.

Память – это не архив. Это живая, дышащая ткань, на которой золотыми и багровыми нитями зашифрованы все наши возможные будущие и все наши альтернативные прошлые. Порой, чтобы понять, кто ты, нужно найти единственную, почти невидимую нить, связывающую тебя с тем, кого никогда не знал. И потянуть за неё, не зная, распустится ли клубок или затянется удавка.

Дорогой читатель,

Перед вами – история о точки опоры. Но не той, что ищут под ногами, на твёрдой, предсказуемой земле. Нет. Это история о попытке устоять в мире, где сама почва истории, та самая, на которой стоят империи и выросли наши дома, внезапно обрела свойства зыбучего песка. Она коварно, беззвучно и непрестанно уходит из-под ног, увлекая в трясину всё, что казалось незыблемым: смыслы, идентичности, само понятие «завтра». Прошлое отказывается быть просто страницей в учебнике – оно встаёт за твоим плечом, и его дыхание холодом веет в затылок. Будущее же не желает быть проекцией – оно множится, ветвится, предлагая кошмарные и прекрасные варианты, за разгадку которых с тебя спросят по самому страшному счёту. Они смешались, эти три времени, в один плотный, колючий и бесконечно тяжёлый клубок. В нём нить личной правды не отличить от мифа, сотканного государством, а простым, ясным ответам попросту не осталось места. Особенно теперь, в середине 2020-х, когда эпоха, начавшаяся в детстве Александра, обрела свои, отлитые в бетоне и стали, пугающие черты зрелости.

Это история Александра Зорина. Человека, чья дата рождения – не просто цифры в паспорте, а сам по себе пограничный столб, воткнутый в ещё дымящуюся трещину между мирами. Он родился на самом стыке, на разломе. Но в нём самом, в самой его крови и семейной истории, не было разлома – там царила удивительная, прочная гармония. Его фамилия, Зорин, вела род от русского деда-танкиста, прошедшего всю войну от Сталинграда до Берлина и осевшего в Казани восстанавливать город. Папина фамилия, которой он гордился не меньше, а в жилах его татарской бабушки, Алии, струилась кровь волжских булгар, степных мудрецов и казанских ремесленников, умевших вышивать сказочные узоры и печь элеши с невероятно воздушным тестом. Александр был плотью от плоти того, что называли «дружбой народов» – не лозунгом из учебника, а самой что ни на есть живой реальностью его семьи. За одним столом в их доме мирно уживались русские блины с икрой и татарские эчпочмаки, звучали тосты за Победу и поздравления с Ураза-байрам.

Его первые крики заглушались не колыбельными, а грохотом одной эпохи, рушащейся в августовском телеэфире, и треском возведения другой – наспех, с лихорадочным блеском в глазах. Его сознание формировалось в странный, сюрреалистичный интервал, когда монументальные мифы Советского Союза осыпались, как штукатурка с потолка в коммуналке, а на острых, ещё тёплых обломках уже лепили новые идолы – из рекламных баннеров, зелёных долларов и старой, перелицованной гордости.

Он взрослел под аккомпанемент: хриплые крики парламента по телевизору, вспышки войн на экранах, сладкий яд первых компьютерных игр, гул уезжающих в неизвестность родителей и тихий, медленный ржавеющий звук затихающего за вокзалом заводского гудка. К своим годам он, вроде бы, освоил правила игры в этом новом, цифровом мире, но не просто освоил правила игры – он, казалось, написал для них новые главы. Его карьера была не пёстрой, а многослойной, как та самая культурная прослойка под его домом. Каждый этап был не случайным зигзагом, а осознанным шагом, выстраивающим уникальную компетенцию.

Он начинал слесарем КИПиА на заводе, где учился не просто чинить датчики, а чувствовать живое дыхание машин, понимать логику материи, скрытую за схемами. Потом была юридическая практика – школа безупречной аргументации и тонкого понимания того, как буква закона ложится на неровную ткань человеческих отношений. Годы в коридорах Министерства стали для него университетом большой системы: он научился видеть не отдельные детали, а сложные причинно-следственные связи, управлять процессами, где на кону стояли судьбы тысяч людей. И наконец – руководящие посты в коммерческих структурах. Здесь, в стеклянных башнях, паривших над городом, он оттачивал главное искусство: искусство превращать идеи в реальные проекты, объединять и вести за собой самых разных людей, добиваясь результата там, где другие видели лишь риски.

Его путешествия – от вулканических ландшафтов Камчатки до бирюзовых заливов Гавайев – никогда не были бегством. Это была стратегическая разведка реальности. Он изучал не достопримечательности, а людей, их модели поведения, неочевидные культурные коды. Каждая поездка давала не просто впечатления, а бесценный опыт для будущих переговоров, для понимания мотивации, для поиска нестандартных решений. Он учился говорить на языке геолога в Магадане и финансиста во Франкфурте, находить общий интерес с рыбаком на Сахалине и министром в Астане. Этот накопленный капитал знаний и связей позволял ему реализовывать проекты такой сложности и масштаба, которые другим казались невозможными.

Всё это – опыт, связи, репутация, финансовый успех – давало ему ощущение неуязвимости и полного контроля. Каждая из его работ, каждая должность была не просто занятостью, а идеально отлаженным механизмом, отчуждающим его от навязчивых внутренних вопросов. Казалось, он построил не просто островок, а целый неприступный архипелаг стабильности, возведённый на фундаменте личных достижений и глобальной мобильности. Это был впечатляющий, прочный мир.

Но это был мир, построенный на вечной мерзлоте коллективной памяти, которую он так тщательно игнорировал. И в одно не самое прекрасное утро, когда казалось, что все риски просчитаны, а все переменные взяты под контроль, мерзлота дрогнула. Первая трещина прошла не где-то там, вовне. Она прошла прямо под ногами успешного менеджера и гражданина мира, по самому фундаменту его безупречно выстроенной идентичности.

Он, как и многие из его «промежуточного» поколения – не героев-строителей и не бесстрашных покорителей рынков, – чувствовал себя вечным сиротой при живых, но уставших от перемен родителях. И тем острее он ценил тот прочный, многослойный мир, что подарила ему семья. Мир, где не было «своих» и «чужих», а были просто «родные» – со своим говором, своими песнями, своей памятью. Он искал что-то столь же прочное в большом мире. Незыблемое. Настоящее. И поначалу находил его в простых, почти языческих, ритуалах мужской дружбы: в молчаливом понимании после работы, в крепком, как корабельный канат, рукопожатии школьного друга, с которым больше не о чём говорить, кроме прошлого. В чистой, ледяной, выжигающей душу до хруста скорости на снежном склоне, где есть только ты, доска, свист ветра и летящая навстречу белая бездна. В хлёстком, обжигающем до слёз пару русской бани, где с кожи и души смывается вся липкая паутина цифрового мира. Эти островки были временными пристанищами, но в них бился тот же жизненный нерв подлинности, что и в бабушкиных рассказах о старом Татар-слободе. Они не давали ответа на главный, ночной вопрос, стучавший в виски: где твоё место в истории, большей, чем история одной семьи? Что связывает тебя, Александра Зорина, внука русского солдата и татарской учительницы, с этой землёй, помимо семейных преданий и вкуса домашней выпечки?

Он был героем не в эпическом смысле. Его героизм был тихим и внутренним. Это была стойкость моста между культурами, который он собой воплощал, даже не задумываясь об этом. Это было мужество искать целостность там, где система настойчиво предлагала выбрать что-то одно – одну идентичность, одну версию прошлого, одну точку зрения. Его поиск был попыткой не потерять ни одной из своих золотых нитей, сплетённых в одну крепкую, красивую в своей сложности верёвку. И эта верёвка в итоге и стала его спасительным канатом, когда почва начала уходить из-под ног.

Но самая прочная, самая невероятная и единственно настоящая точка опоры ждала его не где-то за тридевять земель. Ей не торговали на рынках духовных практик. Её не было в модных книгах по саморазвитию. Она не была записана золотыми буквами в древних фолиантах – хотя именно к ним, в пыльные архивы и к забытым текстам, всё в итоге и привело.

Она ждала его. Совсем рядом. Всего в двух шагах от его собственного порога, за которым пахло котлетами и усталостью.

Она пряталась в молчаливых, замшелых руинах старой монастырской стены на улице Нагорной – в двухстах метрах от сияющего куполами и шпилями Кремля, который он, спеша в офис, перестал замечать, как не замечают обои в собственной квартире. Лежала в холодной, сырой тени древней кладки, под которой он каждую ночь засыпал, не подозревая, что спит на культурном слое в пятнадцать метров – целой исчезнувшей цивилизации черепков, монет, костей и праха. Покоилась в самой земле, на которой стоял его пятиэтажный, типовой, «хрущёвский» дом. Дом-близнец, точная копия таких же коробок, что стоят на противоположном конце необъятной страны.

Эта книга – о внезапном, как разрыв снаряда, переплетении. О том, как тихая, частная история одного человека – хранителя уникального, многонационального кода, с его маленькими радостями, ностальгией по общим семейным праздникам и невысказанной тоской по гармонии большего масштаба – неожиданно и навсегда сплелась с Историей. Не с той, что в учебниках, гладкой и последовательной, а с живой, шершавой, пахнущей порохом, конским потом, полынью степей и вековой пылью библиотек историей огромного, растрёпанного ветрами Евразийского края. Его личный «Татарстан», уместившийся в одной квартире, стал ключом к пониманию этой истории. Она вела свой отсчёт от пронзительного звона сабель в ставке казанского хана и страстных споров православных миссионеров на пепелище, через скрип фахверковых балок и запах немецкой черепицы, через леденящий тихий ужас военных лет и грохот тракторов на целине, через энтузиазм первых строителей микрорайонов, верящих в коммунизм, – и прямо, по проводу словно бы натянутой струны, к его, Сашиной, потрёпанной куртке, треску льда под ботинком и назойливому писку уведомления в смартфоне.

Это книга о том, что происходит, когда прошлое перестаёт быть картинкой. Когда ты можешь не просто читать о нём, а шагнуть в него. Вдохнуть его воздух – густой, непривычный, состоящий из запахов, которых больше нет: дёгтя и конской сбруи на Волжском торгу, воска горящих свечей в монастырской келье, сладковатой вони разворошённой земли в крестьянской избе. Потрогать его руками, ощутив под пальцами не гладкий экран, а шероховатость камня, вытесанного мастером, чьё имя стёрло время, но чья ярость или смирение навсегда вмурованы в сколы. Услышать его голоса – не дикторский текст в аудиогиде, а сдавленный шёпот заговора в боярских палатах, ликующий крик на ярмарочной площади, плач матери по утраченному дому в вагоне-теплушке и гимны новой, непонятной тебе, но такой пьянящей надежде.

И, наконец, это книга о самой страшной ноше – о грузе ответственности, который обрушивается на плечи, когда прозрение наступает. Когда ты понимаешь, что ты не просто зритель. Что одно-единственное твоё действие там, в толще времени, один неосторожный шаг, одно брошенное в сердцах слово – может стать тем самым камнем, что сорвётся с горы и вызовет лавину, меняющую всё. Реки повернут вспять. Города не родятся, а на их месте вырастут болота. Люди, которые должны были жить, любить, страдать, – никогда не появятся на свет. Их не-существование ляжет твоей виной на совесть. И тогда встанет главный, раздирающий душу вопрос: имеешь ли ты право что-то менять? Даже из самых лучших побуждений? Или твой высший долг – лишь быть немым, бесстрастным свидетелем, архивариусом уходящей навсегда реальности, даже если она ведёт к пропасти?

Добро пожаловать в это путешествие. Путешествие человека, который, сам того не ведая, с самого начала нёс в себе формулу будущего – не конфликта, а синтеза. Не выбора между «или-или», а мудрого «и».

Оно началось не в туманном, меланхоличном парке, у заросшего ряской пруда, где плавали лебеди-шипуны. Оно началось гораздо раньше – в пыльном, пропитанном солнцем и опьяняющим запахом цветущей черёмухи казанском дворе конца девяностых. Там, где маленький мальчик Саша вместе со своими друзьями – будущим бизнесменом Динаром и мечтающим стать танкистом Ильдаром – часами исследовал границы своей вселенной. Они строили шалаши из старых досок, разрисовывали мелом асфальт, превращая его в карты невиданных земель, и, сидя на корточках, с важным видом первооткрывателей спорили, куда ведёт самая таинственная и извилистая трещина в асфальте. Вместе они фантазировали, что она могла бы привести в подземное царство, к корням мира или к кладу. Он тогда ещё не знал, что трещины бывают не только в асфальте. И что одна из них, невидимая и глубокая, уже тогда пролегала прямо через время, связывая их детские игры с тишиной архивов и эхом далёких выстрелов. Поехали. Держитесь крепче. Дорога будет неровной.

С уважением и трепетом перед той тропой, которую нам предстоит пройти вместе. Сила не в слове – Сила в уме, который слово понимает…

Анатолий Шигапов

В этой книге важны и количество страниц, и строгий порядок глав, и каждая выверенная пауза между событиями – ведь хронология здесь не служанка сюжета, а его скелет и нерв. Но истинный её смысл, подобный скрытому рисунку на обороте старинной гобелены, нельзя ухватить одним лишь последовательным чтением. Он не лежит на поверхности строк, а проступает лишь после того, как последняя буква будет прочитана, последняя точка поставлена, а сознание, отяжелевшее от пройденного пути, начнёт самопроизвольно сводить воедино разрозненные сцены. Тогда замысел проявится внезапно, как узор, который виден только с определённого расстояния, – и станет ясно, что…..

Глава 0. Уровни времени Город не молчит. Он шепчет. Но чтобы услышать, нужно замедлить шаг до скорости, с которой растёт камень.

«Между «когда-то» и «сейчас» лежит не пропасть, а мост. Мы просто разучились видеть его перила в тумане повседневности».

Вечер после работы был для Александра ритуалом перезагрузки. Он сбегал из капсулы офиса с его стерильным воздухом, вечным полумраком от жалюзи и немым гулом серверов – в мир, который имел вес, запах и возраст. Его маршрут был прост и гениален: от стеклянных дверей бизнес-центра – прямо к тяжёлым, низким воротам Спасской башни. Это занимало семь минут. Семь минут, чтобы перейти из эпохи в эпоху.

Первый уровень – Каменный. Стены Кремля. Он не просто шёл вдоль них, а проводил ладонью по шершавому, тёплому от закатного солнца известняку. Под пальцами оживали неровности – следы зубила мастера, имя которого кануло в лету, выщерблины от пуль давно отгремевших боёв. Он вдыхал запах старого камня – пыльный, сухой, с примесью сладковатой плесени. Это была не история из учебника. Это была тактильная, обоняемая история. Он представлял, как здесь, у этих самых стен, кипела жизнь давно исчезнувшего ханского двора: звенели сабли, шелестели шёлковые халаты, слышалась гортанная речь. Он закрывал глаза – и шум машин на площади Тукая превращался в гул восточного базара. Это был его личный, маленькая машина времени, работавший на силе воображения и усталости от цифрового настоящего. Спускался вниз, к воде.

Второй уровень – Водный. Река Казанка. Она была старше любого камня, любой стены. Она текла лениво, неся в своих коричневатых водах отражения и древних стругов, и современных яхт. Александр останавливался на мосту, опирался на перила, смотрел, как солнце, уже коснувшись горизонта, зажигает огнём золотые маковки Благовещенского собора и тут же отвечает ему холодными бликами на стёклах небоскрёбов «Мира» на противоположном берегу. Река была философом. Она принимала всё: и дождь, и талый снег, и историю, и мусор. Она ничего не хранила и ничего не забывала. Просто текла, стирая границы между эпохами в своём неспешном движении. Дыша этим влажным, свежим воздухом, Александр чувствовал, как смывается с него налёт офисной суеты, стресс, мелкие дневные обиды. Река уносила их, как уносит щепку. И затем – подъём.

Третий, и самый странный, уровень – Современный. Парк у Дворца земледельцев. Здесь время вело себя иначе. Оно не наслаивалось пластами, а кричало, выпячивалось, требовало внимания. Сам Дворец, огромный, помпезный, с его гигантским бронзовым деревом, был памятником совсем иной эпохе – эпохе нефтяного бума, гигантомании и поиска новой, яркой идентичности. Александр проходил мимо, и дворец всегда вызывал в нём смешанные чувства. Он был нелеп, как доспехи, надетые на офисного клерка. И в то же время – свой. Привычный. Часть пейзажа его взрослой жизни.

Это была история, которая случилась с ним самим, с его поколением. История из 2000-х, ещё пахнущая свежей краской и деньгами, но уже стремительно уходящая в прошлое, обрастая мифами и анекдотами. И вот, пройдя этот концентрированный курс истории – от тихого величия средневековых стен, через вечную мудрость реки, к крикливому пафосу недавнего прошлого – Александр выходил к своему дому. Его сознание, очищенное этой прогулкой, было наполнено образами.

Он чувствовал себя не просто жителем города, а наблюдателем напластований. Он видел, как одна эпоха прорастает сквозь другую, как древний вал виднеется под асфальтом современной дороги, как стиль одной архитектуры неловко пытается «диалогировать» с другой. В эти минуты он был счастлив. Он находил ту самую точку опоры – в ощущении связи. Он был звеном в этой цепи. Его жизнь, с её офисами и смартфонами, была всего лишь ещё одним, очень тонким слоем на этом гигантском «пироге времени». Это знание успокаивало. Делало мелкие проблемы незначительными.

Он поднимал глаза на свой пятиэтажный дом, обычную «хрущёвку», зажатую между дворцом-гигантом и Церковь Святой великомученицы Параскевы Пятницы. И его взгляд, скользнув по знакомому фасаду, по привычному маршруту от подъезда к лавочке, неизменно натыкался на неё. На разрушенную башню из красного кирпича. Она стояла там, в глубине двора, наполовину скрытая разросшимися деревьями. Не памятник, не объект культурного наследия с табличкой. Просто руина. Остаток чего-то, что когда-то было нужно, а потом перестало.

Сторожевая вышка? Водонапорная башня завода, которого уже нет? Фрагмент монастырской ограды, которую снесли при строительстве района? Он, как и все, давно перестал её замечать. Она была частью фона. Как трещина в асфальте, которую обходят, но не чинят. Как старый тополь, который все привыкли видеть из окна. Она не вписывалась в его красивую концепцию «уровней времени». Она была дырой во времени. Местом, где время остановилось, обвалилось внутрь себя и забыло продолжить течение.

Иногда, в особенно ясные вечера, он ловил себя на мысли: «Вот же она, самая настоящая история. Непарадная. Неотреставрированная. Просто тихо гниющий кирпич». Но мысль эта была мимолётной. Он отворачивался, доставал ключи от квартиры и возвращался в своё настоящее – к ужину, к новостям на ноутбуке, к планированию завтрашнего дня. Он ещё не знал, что эта башня – не дыра. Она – шов. Шов между всеми теми уровнями времени, которые он так любил созерцать. И что для того, чтобы увидеть этот шов, нужен не взгляд философа, а всего лишь особый угол падения солнечного луча в определённый вечер, когда усталость от настоящего достигает своего пика, а жажда настоящего – подлинного, нецифрового, не приукрашенного – становится невыносимой.

Но в тот вечер что-то было иначе. Может, свет. Атмосфера после короткого дождя была кристально чистой, и заходящее солнце, уже спрятавшееся за крышами, выслало вперёд один-единственный, косой и невероятно концентрированный луч. Он пробился сквозь листву клёнов и ударил не в фасад дворца, а в боковую, глухую стену башни. И Александр увидел. Он уже прошёл мимо, сделав пару шагов. Но что-то зацепило периферийное зрение. Не просто луч. Отблеск. Не тот, что даёт влажный кирпич. Это был иной, глубокий, металлический, почти жидкий отсвет, будто внутри стены горела лампа. Он остановился, обернулся. Луч плясал по кладке, высвечивая неровности, следы старого раствора, пучки травы, проросшей между кирпичей. И там, на уровне его груди, в месте, где когда-то, возможно, была дверь или ниша, а теперь была лишь грубая заделка более тёмным, поздним кирпичом, сияло пятно света размером с ладонь.

Свет был не на поверхности. Он словно исходил изнутри кладки, из самой толщи стены. Александр подошёл ближе, испытывая лёгкое, дурацкое смущение, будто подглядывает за чем-то интимным. Он оглянулся – на скамейке дремал старик, девушка с собакой увлечённо смотрела в телефон. Никто не видел этого театра света и камня. Он протянул руку. Кирпич под светящимся пятном был холодным и шершавым. Но в эпицентре… там, где был отблеск, камень казался тёплым. Не физически, а как-то иначе, на уровне смутного ощущения, идущего не от кожи, а прямо в мозг. Будто здесь вибрировала какая-то иная частота. «Галлюцинация. Переутомление. Игра света», – пронеслось в голове. Но его рука, будто движимая собственной волей, уже нащупала край того самого тёмного кирпича в заделке. Он был не просто вставлен. Он сидел неплотно. При лёгком нажатии вглубь раздался тихий скрежет, и кирпич… провалился. Не наружу, а внутрь стены, как клавиша гигантского механизма. Александр отпрянул.

В стене, прямо перед ним, с глухим, каменным скрипом, начала разворачиваться трещина. Нет, не трещина. Линия. Чистая, ровная, светящаяся изнутри тем самым металлическим светом. Она описывала в воздухе правильную арку, шириной в дверной проём. Кирпичи внутри этой линии не распадались, а как бы стирались, растворялись, открывая за собой не черноту внутреннего пространства башни, а некую густую, мерцающую дымку. Она переливалась, как масляная плёнка на луже, и в её глубине мелькали отражения, которые не могли быть отражениями этого двора, этого вечера. Промелькнул силуэт сосны, полоска незнакомой реки, бегущие тени. Из арки пахнуло. Не запахом сырости и голубятни, который он ожидал. Пахнуло ветром. Холодным, свежим, пахнущим хвоей и свободой. Тем самым ветром, которого не бывает в городе. Разум Александра кричал, отказывался верить. Инстинкт самосохранения тянул назад. Но было в этом зрелище что-то помимо ужаса.

Неизъяснимая, магнитная тяга. Тяга к тому, что было по ту сторону привычного, по ту сторону скучных истин, по ту сторону экрана компьютера и стены из старого кирпича. Он сделал шаг. Не вперёд – это был бы прыжок в неизвестность. Он шагнул вбок, прижимаясь спиной к холодной стене дворца земледельцев, и стал наблюдать, затаив дыхание. Арка светилась, дышала, манила. Она была похожа на щель между мирами, на только что зажившую рану, которая вдруг снова разошлась.

Через минуту, может, две, свет начал меркнуть. Дымка внутри арки закрутилась, потемнела. Линия стала стираться, и на её месте снова проступала грубая кладка заделанного проёма. Последним исчез тот самый тёмный кирпич, мягко вставший на своё место с тихим щелчком. Во дворе было тихо. Девушка увела собаку. Старик что-то бубнил себе под нос. В окнах его дома зажигались привычные жёлтые квадраты.

Глава 1. Охотники каменного века. 30 000 лет до н.э.

«Мы думаем, что открываем миры. На самом деле, мы возвращаемся домой. Только дом этот забыт настолько давно, что в нём приходится заново учиться дышать».

Дверь-арка не открылась – она швырнула его. Это был не переход, а выброс, как выстрел из пращи. Ощущение вдавливания во что-то плотное, резиновое, и мгновенный хлопок разряжённого воздуха в ушах.

И вот он лежит на склоне холма, выдыхая боль. Воздух ворвался в лёгкие – не воздух, а субстанция. Холодная, острая, как лезвие, насквозь пропитанная запахами. Запахами, которых не бывает в его мире: терпкая, почти одуряющая смола хвойных гигантов, кислинка прелой листвы, сладковато-гнилостный дух влажной земли и – далеко, но явственно – запах дичины. Не мяса из супермаркета, а живого, тёплого, пугливого зверя.

Александр поднял голову. Перед ним, в седой дымке утра, лежала широкая, незнакомая река, неспешно катившая свинцовые воды. Не Волга. Совсем не Волга. Это был её древний, дикий предок. Вместо знакомой степной дали с островками леса по берегам – стеной стоял первобытный лес. Такой густоты и мощи он не видел даже в сибирской тайге. Гигантские, в три обхвата, сосны и ели уходили в небо, их кроны сплетались в непроглядный полог. Внизу, в сумраке, царили папоротники высотой с человека, причудливые коряги, обросшие мхом, и бурелом, казавшийся чудовищными костями самой Земли. Тишина была не пустой – она была густой. Её наполняли шелест, щелчки, отдалённые крики невидимых птиц, гул собственной крови в висках.