Ключ от времени. Память и камень

Они спорили на равных. Здесь, среди колб и формул, национальность растворилась, осталась лишь пытливость ума. Но за дверью лаборатории мир снова делился на «своих» и «чужих». Уходя, Александр подслушал разговор двух профессоров в мундирах:

– …талантливый малый, этот Мухаметзянов. Но возьмём ли мы его на кафедру? Министерство косо смотрит…

– На кафедру – вряд ли. А вот в лаборанты – пожалуйста. Пусть работает. Польза будет.

Перед самым уходом, уже чувствуя слабое, но настойчивое тяготение к своему времени, Александр решился на авантюру. Он зашёл в типографию «Миллят». Внутри царил организованный хаос: грохот станков, запах краски, свинца и пота. Молодой рабочий, перепачканный чёрным, сгонял свежие оттиски в стопку.

– Можно один номер «Тарджемана»? – спросил Александр.

– Бери, не жалко, – махнул рукой рабочий. – Только осторожней, краска ещё не обсохла. И смотри, не попадись с ним квартальному – он эти газеты, как чертяк ладана, боится. Говорит, от них в головах смута заводится. Он усмехнулся. – А по-моему, смута от безграмотности заводится. Человек читать научился – уже не обманешь, как тёмного барана.

– Сила в слове, – сказал Александр, беря хрустящий лист.

– Сила в уме, который слово понимает, – поправил его рабочий.

Это была лучшая итоговая фраза. Выходя, Александр бережно сложил газету.

Его «коллекция» пополнилась: после пули – символ слепой ярости, и кувшина – символ немой стойкости, теперь у него было печатное слово – символ пробуждающегося, рефлексирующего сознания.

Он возвращался домой с ощущением, что стал свидетелем рождения новой, невероятно сложной силы – национальной интеллигенции. Силы, которая будет бороться не на баррикадах, а в умах; которая проиграет множество битв, но, возможно, выиграет главную – битву за будущее. И он улыбнулся, вспомнив того парня из бани и его «голландскую печь». Прогресс, в самом деле, оказался подобен хорошей бане: в нём в конце концов всем должно стать тепло. А уж во что при этом верить – личное дело каждого. Но до этой простой истины предстояло пройти долгий, тернистый путь.

Глава 27. Лик империи. Казань, 1781-1782 гг.

«Город не есть стены и башни, но люди и порядок в них. Посему надлежит дать каждому граду не только длань защиты, но и лицо, в законе утверждённое, дабы взглянув на оное, всяк понимал: здесь начинается пространство цивилизации, здесь – слуга Её Императорского Величества и всей Российской державы»

Дверь открылась с неожиданной лёгкостью, выбросив Александра не в хаос битвы или бунта, а в странную, залитую бледным осенним солнцем тишину. Он стоял на топком берегу Кабана, но перед ним был не знакомый городской пейзаж, а дикое, неубранное болотце, поросшее бурым камышом и пожухлой осокой. Воздух, густой от запаха сырой земли, прелой листвы и далёкого дыма овинов, был чист и свеж, как после дождя. На том берегу, там, где в его времени стояли многоэтажки, теснилась беспорядочная мозаика деревянных крыш, перемежаемая остриями церковных глав и единственным каменным исполином – Кремлём. Это была Казань, но словно увиденная во сне – провинциальная, почти деревенская, лишённая всякой спешки. Однако в этой пасторальной картине бился невидимый нерв: по просёлку, который лишь в будущем станет улицей, то и дело проносились курьеры в зелёных казённых мундирах, а со стороны Гостиного двора доносился приглушённый гул толпы.

На площади царило необычное оживление. Александр, подобрав невзрачный кафтан и картуз, влился в пеструю толпу горожан – купцы в синих кафтанах, мещане в поношенных зипунах, любопытные татары в тюбетейках. В центре, на свежесрубленном помосте, стоял чиновник с лицом, застывшим в выражении официального благоговения. Он держал большой, натянутый на подрамник лист.

– Внемлите, граждане казанские и всякого чина люди! – голос его звучал громко, но плосковато, будто заученная скороговорка. – Объявляется вам высочайшая милость! По воле и благоволению всемилостивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, матери Отечества нашего, сему славному граду Казани отныне и на вечные времена жалуется собственный герб, в законе и правах утверждённый! Он с почти священным трепетом повернул подрамник. На алом поле щита извивался крылатый змей Зилант, увенчанный золотой короной. Толпа ахнула.

– Змий сей, – продолжал чиновник, – издревле символом сего места почитаемый, ныне обрёл новый статус. Он есть знак покровительства и несокрушимой мощи Российской империи! Везде, где сей образ явится – на печати суда, на фронтоне правления, на знамени полка – знайте: здесь пребывают закон и порядок её императорского величества!

Толпа загудела, как потревоженный улей. Рядом с Александром старый купец с окладистой бородой пробурчал, не разжимая губ:

– Змий… На печати змий. Очень красноречиво. Подати, выходит, теперь будем не просто платить, а под гербом. Торжественней.

Молодой подьячий с горящими глазами парировал:

– Батюшка, да вы чего! Это ж честь городу! Теперь мы как Питер, как Москва – с личным гербом! Лицо, понимаете, у города появилось!

– Лицо-то появилось, – вздохнул купец, – да улыбка на нём казённая, неискренняя. Змий он и есть змий. Чувствуется в нём что-то… податное.

Любопытство привело Александра дальше. Вечером, под покровом сумерек, он, ловко притворившись потерявшимся провинциальным родственником писаря, проник в здание Губернского правления. Из-за приоткрытой двери нарядного кабинета, пахнущего воском и старым деревом, доносился оживлённый разговор. За столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое: благообразный, слегка усталый губернатор; пожилой, с безупречным париком немец – архитектор; и коренастый инженер с обветренным лицом. На столе лежал не лист, а целый свиток чертежей невероятной длины, похожий на карту неведомого материка. Это был Генеральный план. Архитектор водил изящной указкой по линиям.

– Здесь, ваше превосходительство, мы проводим ось – будущую Воскресенскую улицу. Она должна быть пряма, как луч света. Все эти кривые переулки, эти татарские «очуги» и русские «тупички» – они должны исчезнуть. На смену хаосу придут порядок, симметрия, перспектива!

– А люди, Карл Иванович? – мягко, но настойчиво спросил губернатор. – Их дома, их дворы, их память… Они веками тут селились как удобно, а не по линейке.

– Люди, ваше превосходительство, – снисходительно улыбнулся немец, – существа разумные и ко благу своего кармана восприимчивые. Они оценят преимущества: пожарной команде проехать, карете развернуться, воздуху циркулировать. А что сносить придётся ветхое… Так на смену ему придут каменные палаты! Мы создаём не просто город. Мы создаём образцовый город имперского подданства. Пункт четырнадцатый – обязательная каменная застройка по красным линиям главных улиц.

– Каменная… – протянул губернатор. – Дорогое удовольствие. Губерния не Петербург.

– Зато на века, – парировал архитектор. – И, главное, предсказуемо. Через сто лет любой чиновник, прибывший сюда из столицы, взглянув на этот план, не заблудится. Он сразу поймёт систему. Это и есть суть имперского порядка: единство формы, читаемость пространства.

«Читаемость» этого пространства предстояло ещё внедрить, и на следующий день Александр стал свидетелем первых схваток плана с реальностью. В глубине Старо-Татарской слободы, на кривой улочке, пахнущей дымом и пряностями, появилась команда землемеров. За их работой с мрачным любопытством наблюдали местные жители. Хозяин небольшого, но крепкого дома, пожилой татарин с умным, натруженным лицом, спросил первым:

– Эй, добры молодцы! Что это вы тут верёвочки натягиваете, колышки вбиваете?

– Линию будущей улицы размечаем, дедушка, – бодро ответил молодой подпрапорщик. – По новому, высочайше утверждённому плану. Она у нас тут прямиком пойдёт. А у тебя, значит, сарай да пол-избы на проезжую часть заходят. Придётся, стало быть, переносить. Наступила тишина. Лицо старика стало каменным.

– Как – переносить? – его голос дрогнул, но не от страха, а от непонимания. – Отец мой здесь родился. Я здесь родился. Здесь жена умерла. Это мой дом.

– План, понимаешь, государственный, – уже не так бодро сказал подпрапорщик, чувствуя на себе десятки тяжёлых взглядов. – Для общего блага. Город красивым будет, просторным.

– Мне красота по линейке не нужна! – вспыхнул старик, и в его глазах блеснули слёзы ярости. – Мне мой угол нужен! Где ж я теперь кур держать-то буду? На этой твоей бумаге с линиями? Воздух там, что ли, для них циркулировать будет? Возникло напряжённое, взрывоопасное замешательство. И тут из толпы вышел невысокий, худощавый человек в поношенном сюртуке и старомодных очках – мелкий чиновник из губернской канцелярии, татарин по происхождению. Он подошёл к старику и заговорил быстро, по-татарски, тихим, деловым тоном:

– Слушай, Хасан-абзый. Твой дом, я вижу, добротный, не лачуга. Ты сапожник хороший. По этому новому плану тут будут не просто улицы, а главные дороги. Места самые выгодные. Вместо этого сарая – поставь лавку фасадом на большую дорогу. К тебе вся Казань ходить будет. Стоимость твоего места в десять раз поднимется. Что выгоднее – сарай с курами или лавка с товаром? Хасан-абзый задумался, почесал седую бороду. Логика прибыли, поданная на родном языке, оказалась убедительнее абстрактных императивов «красоты» и «порядка».

– Лавку… это можно обдумать, – процедил он. – Но сарай-то мой! И труд! И земля! Компенсация?

– По закону положена, – уверенно кивнул чиновник. – И в переносе поможем. Поверь, империя не хочет разорять. Империя хочет… переустроить. К общей пользе.

Вечером, бродя по ещё нетронутым закоулкам, пахнущим дымом и свежим хлебом, Александр зашёл в убогий кабачок у заставы. И там, за грубым столом, за кружками тёмного пива сидели двое: тот самый архитектор Карл Иванович (без парика, что делало его похожим на усталого философа) и русский землемер с обветренным лицом.

– Я вам скажу, Карл Иванович, – говорил землемер, – народ тут, как дуб старый. Ты ему про перспективу, про симметрию, а он тебе в ответ – «дед мой тут сарай ставил». Упертый. Немец отхлебнул пива, и в его умных глазах мелькнула грустная ирония.

– Ах, Пётр Семёныч… Они не понимают, что мы предлагаем им не просто новые улицы. Мы предлагаем им будущее. Мы чертим не линии на бумаге. Мы чертим новое лицо города. Лицо цивилизации. Через сто лет их правнуки будут гулять по прямым бульварам, сидеть в скверах и с благодарностью вспоминать нас. А про эти кривые переулки будут читать в книгах, как про дремучее прошлое.