До того, как всё изменится

— Мне нужны старые карты, — сказал он тихо. — Восточные пределы. До Исхода.

Номос отложил перо. Таких карт в открытом доступе не было.

— Они в закрытом фонде. Нужно разрешение главы.

Мужчина чуть повернул голову — из-под капюшона блеснули глаза.

— А ты не спрашивай. Просто принеси.

И Номос, к своему удивлению, встал и пошёл.

Он не помнил, как отдал карты. Помнил только, что руки дрожали, а в груди было холодно. Мужчина поблагодарил — вежливо, тихо — и ушёл. На следующий день он пришёл снова. Потом ещё раз. И ещё.

Номос выдавал. Каждый раз говорил себе: «В последний». Каждый раз не мог отказать. Новичок был тих, вежлив, цепок в вопросах. Называл себя просто — Мастер. Номос решил, что это прозвище, и не придал значения.

Шли месяцы. Мастер держался в тени Совета и проводил много времени в архивных подвалах.

Миранна появилась весной. Она пришла в Храм с группой послушниц. Пела в хоре Велы, носила белое, знала наизусть все молитвы-ключи. Номос увидел её в библиотеке: она искала книгу по истории ритуальных песнопений. Она была немного выше его, светловолосая, с зелёными глазами. И смеялась над его привычкой прятаться среди книг.

— Всё пишешь и пишешь, — сказала она, заглянув через плечо. — А когда же ты живёшь?

Он не нашёлся с ответом. Она рассмеялась.

Через год они поженились. Ещё через два родилась Нианада — с отцовскими глазами и материнской улыбкой.

Мир казался прочным.

А потом Орвейн умер. Это случилось ночью. Утром Храм облетела весть: глава мёртв. Сердце.

Номос не поверил. Он видел Орвейна за день до этого — тот был бодр, шутил, строил планы. Сердце не могло просто остановиться.

Он пошёл в покои главы. Тело ещё не унесли. Орвейн лежал на постели, руки сложены на груди, лицо спокойное. Слишком спокойное.

На столике у кровати стояла чашка. Номос взял её, понюхал. Пахло травами — обычными, успокаивающими. Но под ними, едва уловливалось что-то ещё. Он поставил чашку на место и вышел.

На следующий день Мастер собрал Совет.

— Я знаю, как остановить корейнцев, — тихим, розным голосом сказал он.

Совет спорил о защите границ уже неделю. Корейнские отряды жгли хутора, угоняли скот, уводили селян. Маги, отправленные на защиту, возвращались ни с чем или не возвращались вовсе.

Мастер положил на стол карту.

— Купол закроет долину, и набеги прекратятся.

— Это невозможно, — сказал кто-то. — Столько Силы...

— Возможно, — Мастер поднял глаза. — Я знаю как.

Совет ухватился за обещание. Через неделю над Павелем возник непроницаемый магический купол. Набеги прекратились. Через месяц Мастер занял место главы.

А потом он нашёл Книгу.

Никто не знал, где он её взял. Древний фолиант на мёртвом языке, которого уже не понимали. Мастер заперся на три дня. Когда вышел — глаза его горели. На общем собрании он объявил:

— Существует Четвёртый Голос. Тот, что звучал до Замысла. В Книге написано: «Etora» — это имя. Итора.

Номос сидел в задних рядах. Он видел, как маги переглядываются. Кто-то наложил на себя три знака, защищаясь от ереси. Кто-то молчал.

Миранна сидела впереди. Смотрела на Мастера с восторгом.

Потом появились советники в серых плащах. При Орвейне глава Храма правил без них. Теперь приближённые Мастера входили без стука, шептались и принимали решения.

Появились новые ведомства и налоги. Магия начала делиться на дозволенную и запретную.

— Некромантия оскверняет Триаду, — объявил Мастер. — Мёртвое тело — Воплощение без Замысла и Выражения. Это не творение. Кто практикует такое, отлучается от Храма.

Номос знал: старые тексты говорят иначе. Магия едина. Слово может звучать и через мёртвую плоть. Но промолчал.

Некромантов было несколько десятков на всю страну. Они пришли к Храму просить пересмотреть запрет. Советники трижды отказали им в аудиенции.

— Мы хотим говорить с главой Храма, — сказал Нантоне, стоя перед воротами. — Не с его писарями.

— Глава Храма занят, — отвечали советники.

Номос стоял у ворот Храма. За спиной — десяток магов, с которыми он когда-то учился. Впереди — Нантоне.

— Номос, — сказал Нантоне. — Ты идёшь?

Номос посмотрел на свои руки. На чернильные пятна.

— Я... — начал он.

— Он остаётся, — раздалось от дверей.

Мастер стоял в тени, скрестив руки. Смотрел спокойно, без угрозы.

— Номос знает, где его место.

Нантоне долго глядел на друга, потом кивнул и ушёл. За ним — остальные, те, кто не хотел жить под запретами.

Их назвали Отступниками.

Номос вернулся в библиотеку. В тот вечер он переписал три страницы — и ни одна не осталась в памяти.

Номос всё ещё надеялся, что Храм изменится.

Миранна верила иначе. Она смотрела на Мастера с восторгом.

— Номос, послушай, ведь он читал Книгу. Он знает то, что мы забыли. Четвёртый Голос есть, и это она, Итора. Та, что была до Замысла.

Номос не спорил. Он слишком любил жену.

Потом начались аресты.

Сначала по ночам. Потом открыто. Жители исчезали. Возвращались не все.

Бриа замыкалась. Границы закрыли. Торговля умирала. Маги перестали покидать долину.

Номос переписывал свитки и по приказу главы помогал управлять Храмом. Дома он молчал о том, насколько близок к Мастеру.

А потом Миранна заявила, что хочет пройти посвящение.

— Это честь, — говорила она. — Мастер сам предложил. Я буду петь в Главном Храме. В хоре Иторы.

— Не надо, — сказал Номос.

Он сам не знал, отчего был против. Просто что-то в груди сжалось.

Миранна удивлённо посмотрела на него.

— Почему?

— Я... — он запнулся. — Я не знаю. Просто не надо.

Она рассмеялась. Тем самым смехом, от которой у него когда-то подгибались колени.

— Ты просто ревнуешь. Всё будет хорошо. Сегодня я иду на ночную службу.

Обряд проходил в подвале Ратуши. Номос не смог усидеть дома, приехал и ждал наверху — ему не разрешили присутствовать. Он ходил по коридору, считая шаги. Сто. Двести. Триста.

Под утро из подвала вернулись жрецы. Четверо. В белом. Молча прошли мимо. Мастер появился последним.

— Где она? — спросил Номос.

Мастер смотрел на него долго, спокойно.

— Она служит Иторе, — сказал он. — Это высшая честь.

Номос не понял, что это значит. Понял только через три дня, когда тело Миранны нашли в тоннеле. Обескровленное. Пустое.

Ему сказали: несчастный случай.

Он не поверил. Но промолчал.

Теперь Номос стоял у окна своей квартиры в Павеле, смотрел, как зажигаются фонари-светлячки. По расписанию.

Он думал о Нианаде. Она спала в соседней комнате. Русые волосы разметались по подушке. Совсем как у матери.

Он подошёл, поправил одеяло. Нианада что-то пробормотала во сне и улыбнулась.

Номос вернулся к окну.

— Я слишком многим обязан Храму, — прошептал он. — Но он мне обязан большим.

Он сжал кулаки.

— Храм забрал Миранну. Нианаду я им не отдам.

За окном шуршал дождь. Фонари-светлячки гасли один за другим. По расписанию.

Ксимар задрал голову. Небо над Павелем было чистым. Ни намёка на защитный купол. Мастер снял барьер.

Когда-то город был укрыт от внешнего мира, теперь стоял открытый. Для торговли это хорошо. Но Ксимар, глядя на пустое небо, чувствовал не облегчение, а смутную тревогу.

Мастер больше не прятался.

Мастер был готов.

Ксимар поправил плащ и зашагал к Главному Храму.

Номос давно перебрался в собственный дом в предместье столицы. В старой квартире при библиотеке в северном крыле Храма он останавливался, лишь когда приезжал по делам. В последнее время квартира часто пустовала.

Ксимар знал, что сегодня застанет Номоса там, и он знал дорогу. Когда-то, ещё при Миранне, заходил сюда часто. Потом перестал.

После её смерти они с Номосом виделись раза два, не больше. Оба не знали, о чём говорить.

Номос открыл не сразу. В старой мантии с чернильным пятном на рукаве он выглядел осунувшимся.

— Ксимар?

— Я. Пустишь?

Номос посторонился.

Внутри витал застарелый дух книжной пыли. На окне стояла сухая веточка лаванды, перевязанная выцветшей лентой. Ксимар помнил, как Миранна вплетала эту ленту дочери в волосы.

На столе, среди свитков, горела тонкая свеча. Пламя вздрагивало от каждого движения. Алтарь в углу покрылся пылью: Номос больше не молился.

— Давно ты не заходил, — сказал хозяин, убирая со стула кипу бумаг. — Год? Больше?

— Где-то так.

— Торгуешь?

— Торгую, — Ксимар сел, вытянул больную ногу. — Вернее, торговал. Товар конфисковали в Амшире. Пошлина, чтоб её.

Номос хмыкнул. Сел напротив.

— И ты пришёл ко мне? Денег занять?

— Нет. Поговорить.

Ксимар помолчал, подбирая слова.

За ставнями шуршал дождь. В глубине дома скрипнула половица.

— Я знаю про портал, — сказал наконец гость.

Номос не дрогнул. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Откуда?

— Слухи. Я — глава гильдии, ко мне стекается всякое.

— И что с того?

— То, что я знаю, кого Мастер хочет послать. Кайра Вельта. Охотника.

Номос молчал.

— Это ошибка. Кайр верен Мастеру. Принесёт камень и отдаст ему, а тебе ничего не достанется.

Номос поднял глаза.

— Мне? С чего ты взял, что мне нужен камень?

Ксимар заговорил тише:

— Потому что я знаю, чего хочет Мастер. Ему нужна твоя дочь. Нианада. Он не потерпит непосвященную в Бриа. Она пройдёт посвящение и станет жрицей или умрёт, как умерла Миранна.

Имя жены ударило в тишину. Номос побледнел.

— Ты не смеешь…

— Смею, — жёстко перебил Ксимар. — Миранна была моей сестрой. Я имею право.

Они смотрели друг на друга. Оба потеряли Миранну.

— Ты хочешь отомстить? — спросил Номос глухо.

— Да. Но Миранну не вернуть. А Нианаду ещё можно спасти.

Ксимар подался вперёд.

— Если камень будет у тебя, ты сможешь выкупить Нианаду. Мастеру он нужен больше, чем твоя дочь.

— А если не согласится?

— Тогда камень станет твоим оружием.

Номос долго молчал. Потом спросил:

— Ты предлагаешь послать вместо Кайра кого-то другого?

— Да.

— Кого? У тебя есть претендент?

— Вампир.

Номос моргнул.

— Какой ещё вампир?

— Я встретил в Амшире молодого аристократа, которому нужны деньги. Он не знает ни тебя, ни Мастера. Сделает работу и отдаст камень тому, кто заплатит.

— Вампир, — повторил Номос, пробуя слово. — Они быстры. Сильны. В старом мире он не будет выделяться. Внешне он похож на тамошних жителей…

— Именно, — кивнул Ксимар. — Убеди Мастера, что вампир лучше Кайра. Что справится быстрее. И когда он вернётся — камень будет твоим.

— А ты? — Номос прищурился. — Что ты с этого хочешь?

— Я хочу, чтобы Мастер не получил камень. Всё. — Ксимар развёл руками. — Я торгую, Номос. Я не воин. Я не могу ударить сам. Но я могу сделать так, чтобы удар был нанесён чужими руками. Руками вампира. Твоими руками, если хочешь.

Номос остановился у пыльного алтаря и провёл пальцем по символу Аорона. Ответа от трёх Голосов он больше не ждал.

— Ты понимаешь, чем рискуешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Понимаю.

— Если Мастер узнает…

— Не узнает. Кайр — охотник, а не дипломат. Он не нравится советникам. Им несложно будет принять другого исполнителя. Особенно если ты замолвишь слово.

Номос повернулся.

— Я подумаю.

— Думай, — Ксимар поднялся. — Только недолго. Портал откроют скоро.

Он уже взялся за ручку двери, когда Номос окликнул:

— Ксимар.

— Да?

— Спасибо. Что пришёл.

Торговец кивнул и вышел.

Номос стоял в проёме, опустив плечи, и слушал, как затихают шаги в коридоре. Когда входная дверь закрылась, он провёл ладонью по лицу. Маг остался один в комнате, где больше не было ни молитв, ни жены, ни покоя.

На лестнице Ксимар перевёл дух. Руки дрожали.

Он вытер пот со лба — платок был мокрый насквозь. Второй раз за несколько дней он провернул то, во что сам не верил до конца. Сначала граф. Теперь Номос.

Оставалось ждать и молиться Трём Голосам, чтобы ничего не сорвалось.

Глава 7. Айанна

Семья опального графа из Табона прибыла в Ристар просить убежища. Король выделил им старое баронство на востоке графства. Рэйвен поехал подписать бумаги и соблюсти формальность.

Дорога заняла полдня. К обеду небо затянуло, с гор потянуло сыростью, и к тому времени, когда впереди показался дом нового барона, граф уже жалел, что не отправил вместо себя поверенного.

Айанна вышла встречать сюзерена вместе с семьей.

Простое светлое платье. На плече — вышитая серебром роза.

Ветер с далёких гор трепал подол, солнце путалось в волосах, и было в ней что-то такое, от чего слова застревали в горле.

Она присела в реверансе.

— Я — Айанна. Дочь хозяина этого… — она обвела рукой особняк с обшарпанной штукатуркой и проржавевшим флюгером, — этого великолепного поместья.

Улыбнулась, и граф больше не мог оторвать от нее глаз.

Позже Рэйвен не раз возвращался мыслями к этому дню, пытаясь понять, когда Айанна начала ему лгать.

Однажды Фарис не выдержал, заявил:

— Не нравится она мне.

Они возвращались из баронства по размытой дождями дороге. Копыта чавкали в грязи, ветер гнал по лужам рябь.

— Уж слишком старается всем понравиться.

— Ты перегибаешь, — отмахнулся Рэйвен.

— Не перегибаю, малой. Я видел таких. Они всегда чего-то хотят.

— Она хочет быть со мной.

— Именно.

Рэйвен не слушал. Он продолжал ездить с ней на прогулки, вечерами сидеть у камина, склонив голову на её плечо и ощущая её тонкие пальцы в своих волосах. Однажды он рассказал ей об отце.

— Он выслал меня в Ристар в тринадцать. Представляешь, в тринадцать лет! А всё потому, что я не оправдал его ожиданий — не стал напыщенным, плетущим интриги аристократом. К тому же, он считал меня ещё и «диким».

— Может, отец хотел, чтобы ты вырос самостоятельным, — сказала Айанна. — Что бы им ни двигало, мне нравится тот, кем ты стал.

* * *

Через два месяца после знакомства, вечером во дворе замка, при конюхе и двух служанках, Рэйвен заявил:

— Я женюсь на ней.

Фарис, уже спешившийся, замер. Молчал секунд пять. Потом швырнул повод конюху и рявкнул:

— Ты спятил?!

Он орал так, что птицы взлетели с крыши конюшни, а Туман шарахнулся в сторону. Конюх замер с поводьями в руках, боясь шелохнуться. Служанка у колодца делала вид, что не слышит.

Прислуга потом несколько дней ходила по замку, оглядываясь на двери, — никогда не слышала, чтобы кучер повышал голос на хозяина.

— Ты знаешь её всего два месяца! — Фарис всплеснул руками. — За это время кобыла к седлу не привыкает, а ты уже к алтарю готов вести!

— Я люблю её, — возразил Рэйвен.

— Ну, раз любовь — тогда конечно! Какие тут могут быть сомнения? — кучер упер кулак в бок. — Любовь — это же важнее титула, земель, репутации рода и собственной головы на плечах!

Он сделал шаг к графу. Тот отшатнулся.

— Я-то, дурак, думал, что брак — это политика, расчёт, союз. А, оказывается, достаточно просто встретить красивую девчонку!

— Она не просто красивая…

Рэйвен допятился до столба коновязи, упёрся в него спиной, колени подогнулись. Фарис навис над ним.

— Ах, ну да! Она ещё и загадочная! Таинственная! Не такая, как все! Я угадал? Все они «не такие, как все», пока им не понадобятся твои деньги и твой титул.

— У неё нет корысти! — громко возмутился граф.

Из-за плеча старшего удалось разглядеть мелькнувшую в окне донжона тень. Она остановилась у приоткрытой створки, замерла.

— Да что ты! — усмехнулся кучер. — Табонская беглянка без гроша, которую приютили из милости, — и у неё нет корысти?! Хватай, пока не увели!

— Ты просто не знаешь её... — глаза Рэйвена налились красным, брови опустились, сошлись на переносице.

— Разумеется! Зато ты знаешь. Два месяца — огромный срок. Особенно если она показывает тебе только то, что хочешь видеть ты! — палец Фариса ткнулся в грудь графа.

— Она не притворяется! — клыки сверкнули в неярком свете фонаря.

— Конечно, нет. Она искренняя, добрая, нежная, любит цветы, и у неё самые красивые глаза в Амшире! — на лице старшего заиграла кривая ухмылка. — Я слышал это от каждого влюблённого дурака. Ни один не оказался прав.

Рэйвен сжал кулаки. Фарис склонил голову набок.

— Драться со мной хочешь? Давай. Прямо здесь, при слугах. Граф Ристара дерётся со своим кучером из-за бабы. Кристалл-Дворец будет рыдать.

Оскал как ветром сдуло. Лицо Рэйвена разгладилось, стало усталым и несчастным.

— Фарис, прекрати...

— Прекратить что? Говорить правду? Ты — граф. Она — никто. Без денег, без земель. Рандэй никогда такого не допустит. Даже если ты наплюешь на отца, есть Нэйт. А он не любит, когда вассалы женятся на беглянках. За неё не дадут ничего. Ни-че-го. Ты получишь жену, которую стыдно показать при дворе, и врагов её семьи в придачу.

Фарис отступил, обернулся на застывшего конюха. Тот вздохнул, судорожно сжал повод, быстрым шагом повел коня в стойло.

— Мне плевать на политику, — послышалось от коновязи.

— Да что ты! Граф Ристара плюёт на политику! Срочно внесите в летописи! — фыркнул кучер.

— Фарис...

— И ты не сделаешь этого, если хочешь, чтоб она осталась живой! Потому что Нэйт прикажет её убрать.

Рэйвен моргнул.

— Убрать?..

— Убить, малой. И угадай, кого он заставит сделать это. Ему этот брак не выгоден. Не нужен. Ты — вассал, — палец снова уперся в грудь графа. — Она — обуза. Король решит проблему быстро и тихо. А я не хочу марать руки в табонской крови.

Воздух застыл где-то в горле. Рэйвен не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Глаза расширились до неестественных размеров.

— Что ты лупишься, как филин? — усмехнулся кучер. — Или есть какие-то другие варианты?

— Фарис, ты этого не сделаешь...

Старший промолчал, только картинно возвел глаза к темнеющим небесам.

— Пусть снимает меня с графства! Да я сам откажусь! — нашелся Рэйвен.

— Тогда ей точно не жить! Ты дурак? Ты — наследник герцогской короны. Единственный! Король не позволит позорить Рандэя! Рандэй — фельдмаршал! Правая рука Нэйта! Если не жалеешь репутации отца — пожалей хотя бы башку своей любимой!

Младший стоял, опустив руки. Открывал рот, но не находил слов.

Фарис выдохнул, потёр лицо, вывел Тумана, вскочил в седло. У ворот обернулся.

— Бабы... Все проблемы из-за баб!

Рэйвен не ответил.

— И ты — баба! Раз сопли распустил из-за... бабы!

Фарис уехал. Рэйвен остался во дворе один. В мозгу тусклым проблеском мелькнуло, что друг прав, но отказаться от Айанны он не мог.

* * *

Он выехал к ней через несколько дней.

В баронском особняке было тихо, хотя и перевалило далеко за полдень. Слуги не встретили его. Айанна тоже.

— Госпожа уехали затемно, — сказала кухарка. — В лес. На прогулку.

Рэйвен задумался. На прогулку? Одна? В такую погоду?

Он знал, где она любила бывать, но добрался до сторожки только под вечер.

Сосны темнели в дождевой хмари. Сквозь туман Рэйвен разглядел приоткрытую дверь сторожки, спешился, перекинул недоуздок через ветку дикой яблони.

Кобыла беспокойно всхрапнула. Рэйвен замер на месте, прислушался. Тишина. Принюхался…

Запах крови ударил в нос с внезапно налетевшим ветерком.

— Айанна, — прошептали губы.

Рэйвен бросился к сторожке и рванул дверь.

— Айанна!

Внутри было тихо и сумрачно. Айанна стояла у дальней стены. У её ног распростерлось что-то…

Половица скрипнула под сапогом. Девушка обернулась… Новая волна запаха едва не сбила графа с ног. Пахло кровью, но на полу её не было.

— Айанна?

Рэйвен приблизился и только тогда смог разглядеть, что лежало под ногами любимой.

Молодой парень, почти подросток. Глаза его закрыты, руки будто сведены судорогой, голова откинута, открывая шею.

Рана на шее была ужасна. Даже голодный вампир не позволяет себе такого. Плоть вырвана вместе с артерией.

— Рэйвен! — она бросилась к нему, вцепилась в рукав.

— Что это… Кто? — растерянно протянул граф.

— Он… выскочил из леса. Я шла, а он схватил меня и затащил сюда…

Она дрожала. Голос срывался. В глазах стояли слёзы. Настоящие, крупные.

Рэйвен смотрел на шею убитого и на чистые доски вокруг него. Рассказ Айанны не сходился с тем, что он видел.

— Как ты смогла с ним справиться? Он был вооружён?

— Я не знаю! — она прижалась к нему, спрятала лицо на груди. — У него был нож. Я так испугалась, Рэйвен… Наверное, это придало мне сил. Я ударила его локтем… он чуть не перерезал мне горло… Вывернулась… Его нож выпал. В темноте он не смог его быстро найти. Я успела… Успела…

Она разрыдалась. Рэйвен прижал её к себе.

— Я не хотела убивать! Это вышло случайно…

— Ты защищала свою жизнь, — фраза прозвучала слишком сухо. — Ты была в своём праве.

Сердце её колотилось быстро-быстро. Он чувствовал его кожей.

«Она испугалась», — убеждал себя Рэйвен.

Он гнал от себя другое. То, тёмное, что Фарис называл чутьём. Оно твердило: «Включи мозги!» Тоже голосом кучера.

Рэйвен отослал Айанну к лошади, приблизился к убитому и принюхался. Кровь из такой раны должна была залить пол. Но доски оставались сухими.

Ладони графа стали влажными и холодными. Он медленно обернулся, словно ожидал увидеть убийцу с кинжалом за спиной. Никого не было. И ножа, которым нападающий угрожал его любимой, тоже не было. Нигде. Граф осмотрел каждый угол.

Рэйвен вышел, взглянул на Айанну. Она плакала.

— Садись, — сказал он. — Я отвезу тебя домой.

— А он?…

— Я пришлю стражу.

Вернувшись из баронства, он заперся в комнате, зажёг свечи, присел на постель. Запах из сторожки не выходил из головы. Кровь, которая так и не вытекла из раны.

— Так не бывает, — шепнул он сам себе. — Это что-то... Это выдумки!

Никласа он нашёл в библиотеке. Старый дворецкий сидел над раскрытым гроссбухом и проверял счета. При появлении графа он поднял голову, отложил перо.

— Ваше Сиятельство? Что-то случилось?

— Никлас… — Рэйвен помялся. — Можно вопрос? Не по счетам.

— Разумеется.

— Ты многое видел. Ты старше меня, старше Фариса, старше всех в этом замке. Скажи… бывает так, что вампир выпивает всю кровь из тела? Целиком? До капли?

Никлас протёр шершавый корешок фолианта. Помолчал.

— Обычно нет, — сказал он наконец. — Даже дикие обращённые редко так делают. Им нужна Сила, а не только кровь. А полностью обескровленное тело… это другое.

— Что другое?

Никлас помедлил. Потом поднялся, подошёл к дальнему шкафу. Тому, где хранились не бухгалтерские книги, а старые рукописи, которые никто не открывал десятилетиями. Вытащил тонкий затрёпанный томик.

— Вы помните детские сказки, Ваше Сиятельство?

— Не особо…

— Была одна. Про ночного гостя. Чудище, что ходило от дома к дому и забирало молодых девушек. Им пугали непослушных детей.

Никлас раскрыл книгу, пролистнул несколько страниц.

— Лет триста назад среди вампиров жили Собиратели. Они выпивали жертву досуха и забирали её Дар. На них охотились; считалось, что их истребили.

Рэйвен слушал, не дыша.

— А тела? Тела, из которых выпита вся кровь?

— Именно такими их и находили. Но о Собирателях не слышали уже три века.

Рэйвен кивнул, принял из рук дворецкого книгу и вышел.

«Легенды. Сказки. Не может быть, — сознание отказывалось верить. — Но крови не было…»

Ночью он листал затёртые страницы. На рисунках: молодая жертва, разорванная шея — и ни капли крови вокруг тела.

Рэйвена трясло. Он вскакивал, бросал книгу, метался по комнате и никак не мог поверить. Пытался найти оправдание поступку любимой.

К утру пришло осознание, что никак иначе случившееся не объяснить.

К вечеру граф понял, что пелена страсти, застлавшая ему глаза, может обернуться несчастьем для его народа.

Он никого не принимал. Заперся в комнате, сидел у потухшего камина, пил горькую и рыдал, кляня себя, дурацкие сказки и почему-то Табон и его правителей.

* * *

Через четыре дня он вернулся в баронство.

Она встретила его в саду. После дождей деревья стояли голые, лишь поздние яблоки ещё висели на ветках. Айанна потянулась к нему с прежней улыбкой. Рэйвен обнял её и не почувствовал прежней радости.

Вечером они поднялись в спальню. Айанна зажгла свечи. Села на край постели, распустила волосы.

Рэйвен стоял у окна, глядя на тёмные поля.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты сам не свой.

Он обернулся.

— Я знаю, кто ты.

Рука её замерла на полпути к щётке.

— И кто же я?

— Собиратель.

Улыбка Айанны исчезла.

Она выжидала.

— Почему ты так думаешь?