Золотая кровь

Он говорил и говорил, заваливая её метафорами и теориями магического звука, явно забыв о своей физической муке. Он объяснял ей природу «стоячих волн» как призраков, запертых в стене. Ксена слушала его, мерно кивая пустому экрану. Она знала: сейчас ему это жизненно необходимо. Ему нужно было заговорить эту зияющую пустоту, эту невыносимую боль.

– Ты сможешь исправить это? – перебила она его бесконечную лекцию.

– Я способен исправить любой изъян звука, Ксена. Вычистить любую Скверну из этого мира. Всё, кроме тишины… когда тебя нет рядом.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая, как капля ртути, и пугающе настоящая. Арти, сидевший на столе, громко чихнул, нарушив момент.

– Будь здоров, маленький дух, – машинально отозвался Эжен.

Ксена грустно улыбнулась сквозь пелену слез.

Весь остаток дня прошел в странном, лихорадочном оцепенении. Ксена не притронулась к тренажерам. Она взяла тяжелый фолиант «Хроник Старого Мира» и начала читать вслух, зная, что он слушает.

– «…Ветер в Пепельных Пустошах пахнет не просто пылью, он пахнет самим временем», – читала она негромко. – «Песок там столь мелок и всепроникающ, что со временем просачивается сквозь поры кожи, становясь неотъемлемой частью твоей плоти».

– Я был там… в этих Пустошах, – вдруг резко перебил её Эжен. Он не смог сдержать этот выпад. – Это всё поэтическая чушь, Ксена. Песок там – это не время. Это размолотые в пыль кости миллионов людей и битое стекло цивилизации. Он не становится частью твоей плоти, он сдирает её с тебя слой за слоем, точно наждак. Это прах мертвецов, ищущих покоя.

Ксена тяжело вздохнула, опуская книгу на колени. Опять. Он не мог позволить ей сохранить даже крошечную иллюзию прекрасного.

– Когда ты был там? – спросила она, пытаясь нащупать в нем живого человека, а не набор исторических справок.

– Давно. Еще до того, как принял на себя бремя Хранителя. Когда был обычным Солдатом Погибшего Мира. Этот песок… он проникает повсюду. Но страшнее всего там – Звук. Пустыня поет, Ксена. Когда ветер перегоняет дюны, сотворенные из костной муки, они гудят. Грозно, протяжно. Словно исполинский, расстроенный орган, сложенный из человеческих останков.

– Совсем как мой Кокон… когда ты молчишь, – едва слышно произнесла она.

– Нет! – отрезал он, и в его голосе снова зазвенела сталь. – Обитель молчит лишь потому, что она совершенна. Я спроектировал её акустику так, чтобы ни один стон умирающего мира не достиг твоих ушей. Это мой шедевр, Ксена. Мой венец. А ты смеешь сравнивать его с могильником…

К вечеру его голос стал совсем прозрачным, почти призрачным. Учитель окончательно истощился. Остатки энергии в его израненном теле таяли, как воск.

– Эжен… – тихо сказала она. – Уходи в сон. Прошу тебя.

– Не могу… Ночной цикл еще не инициирован. Мне необходимо проверить рунный периметр на средних ярусах Башни. Там зафиксирована… нестабильность Эфира.

Ксена прекрасно знала, что скрывается за этим термином. Он снова пытался уйти от правды. «Нестабильность» на его языке означала прямую угрозу прорыва. Те самые твари, чьего смертника он сжег утром, снова скреблись в её стены, и он собирался встретить их один.

– Плевать мне на твой периметр! – Ксена вскочила и подошла к самому терминалу, заглядывая в бездонное черное стекло камеры. – Если ты сейчас же не разорвешь связь и не уйдешь отдыхать, я начну петь. Громко. Безжалостно фальшиво. Я буду орать ритуальные песни дикарей, Эжен! И ни один твой фильтр не спасет твой слух от этого осквернения. Я порву гармонию твоего «шедевра» в клочья!

В динамиках послышался короткий, болезненный, но искренний смешок.

– Это… наглый шантаж.

– Это забота. Уходи на свой диван. Немедленно. Ложись и закрой глаза. Или я начну прямо сейчас.

– Хорошо… – сдался он, и в его голосе послышалось бесконечное облегчение. – Я передаю бразды правления Духу Дома. Спи спокойно, Ксена. И… благодарю тебя за Нектар. Я чувствовал его вкус на своем языке весь этот бесконечный день…

Связь оборвалась коротким щелчком.

Ксена осталась в абсолютном одиночестве. Она медленно подошла к окну, за которым царила непроглядная, вековая тьма. Её розовые очки, так бережно хранимые годами, сегодня окончательно разбились в мелкую крошку.

Внизу, у её босых ног, Кир осторожно тронул её лапой, его когти были убраны.

– Ксена… – прошептал львенок, испуганно вращая своими линзами. – А почему Хранитель сказал, что песок – это кости? Разве из костей не строят только страшные сказки?

Ксена подхватила его на руки, прижимая к своей груди, ища в нем хоть каплю тепла.

– Потому что он видел слишком много Истины, Кир. И слишком мало говорил Правды. Он видел всё это страдание лишь для того, чтобы мы с тобой никогда не узнали о его существовании.

Она легла в постель, но в голове её уже зрел план. Завтра она не позволит ему увести разговор в сторону лекций о бетоне и волнах. Она вскроет этот нарыв лжи. Она узнает, что за «нестабильность» грызет их фундамент. Даже если правда окажется во сто крат ужаснее тех видений, что он показал ей когда-то.

Глава 7 Литургия Гнилого Яблока

Ксена сидела в центре комнаты, прямо на ледяном полу. Вокруг неё, очерчивая границу её личного ада, был насыпан неровный круг из крупной, серой соли.

Она сбросила «Ауреолу Безмолвия» – тяжелый, похожий на корону обруч из черного бархата и холодного серебра. Эти наушники душили её. Ей нужно было слышать этот мир своими ушами, без прокладок.

Перед её лицом, удерживаемый магнитным полем, медленно вращался Кристалл Памяти. На его мутных гранях пульсировала рваная, грязно-багровая руна, похожая на след от когтей на плоти.

Эжен прислал ей это полчаса назад. Без объяснений. Без привычных лекций о природе звука. Просто сырой, необработанный кусок боли, вырванный из архивов десятилетней давности.

– Изыми Белый Шум, – прошептала Ксена.

Её пальцы, бледные и тонкие, зависли над сенсорным Алтарем Звука. Она не касалась панели – она управляла потоками эфира, вытягивая из записи лишнее.

Сквозь визг помех и треск статики проступил голос. Мужской.

Он не просто говорил. Он захлебывался. Он срывался в ту самую нечеловеческую октаву, где речь превращается в предсмертный хрип загнанного зверя. На фоне рокотал тот самый «орган», о котором говорил Эжен – погребальная песня ветра, гуляющего в костях небоскребов, и грохот разрываемых плотских преград.

«…Врата пали! Они прорвали Печать! Код Черный! Повторяю, Тьма внутри! Уводите чистых в святилище! Мы не удержим…»

Звук оборвался влажным, отвратительно сочным хрустом – так ломается сахарный тростник или человеческий хребет под тяжелым кованым сапогом. Вслед за этим воцарился чавкающий звук и шелест – словно мириады насекомых начали пир.

Ксена дернулась. Её ладони стали влажными от ледяного пота. Она знала эту дату. Этот человек умер в тот самый день, когда Эжен нашел её. Его хребет сломали, чтобы она могла жить.