Золотая кровь

– Это лук, Кир, – авторитетно прогудел Арти, поправляя свой колючий шарф, всё еще хранивший едва уловимое дыхание могильного холода шахты. – От него глаза застилает слезами, но потом внутри рождается истинное тепло.

Ксена бросила лук на раскаленную поверхность сковороды. Живая Искра под металлом отозвалась яростным шипением – пшшшшш – и в воздухе мгновенно расцвело плотное облако аромата. Жареный лук пах сладостью, остротой и чем-то невыносимо земным.

– Опиши мне это, – потребовал Эжен. Он был жаден до её чувств, он буквально впивался в её ощущения.

Ксена медленно помешивала золото в сковороде деревянной лопаткой.

– Он пахнет Домом, Эжен. Это уют. Безопасность. Запах немного колючий, но мягкий. А теперь – плоть земли. Грибы.

Упругие ломтики упали в масло, мгновенно впитывая его в себя. Аромат изменился – стал тяжелее, гуще, приобрел «мясной», мускусный оттенок. Так пахнет жизнь, пробившаяся сквозь тлен.

– Теперь рис, – продолжала комментировать Ксена, творя свою магию. – Гляди, он должен стать прозрачным по краям, точно мутный лед. Он впитывает эссенцию масла и сок земли. Становится жемчугом.

Эжен хранил молчание, но Ксена чувствовала его присутствие каждой порой кожи. Он был Абсолютным Вниманием. Его невидимое Око ловило каждый изгиб её запястья, каждый завиток пара, поднимающийся к потолку. Он был голодным духом, бесплотным богом, который мог насытиться лишь через её плоть.

Когда она влила бульон, горячее облако ударило ей в лицо влажной, пахучей волной. Ксена начала мешать – методично, кругообразно. Ризотто не терпело суеты; это была медитация. Круг за кругом, спираль за спиралью, она вплетала свою энергию в густеющее варево.

– Знаешь… – голос Эжена прозвучал надтреснуто, когда рис начал превращаться в кремовую, дышащую массу. – Я бы отдал половину мощности Главного Ядра, чтобы просто на миг вдохнуть этот пар. Мои сенсоры бесстрастно докладывают о составе молекул: терпены, сложные эфиры, фенолы… Но эти цифры не дают мне Жизни. Я вижу форму, но не чувствую сути.

– В этом и кроется правда, Хранитель, – Ксена бросила в сковороду розмарин. Еловый, смолистый дух мгновенно смешался с грибным маревом. – Ты всемогущ, ты повелеваешь Эфиром и сталью. Но ты не можешь вкусить этот ужин. Значит ли это, что в своей слабости я… выше тебя?

– Возможно, – его баритон стал грустным и бархатистым, точно самая глубокая ночь. – Ксена, погаси верхний свет. Пришло время иного сияния.

Она повиновалась. Обитель погрузилась во тьму, но лишь на краткий миг.

– Активация режима «Звездная Пыль», – провозгласил Эжен.

В тот же миг по всему куполу и стенам Обители вспыхнули сотни крошечных магических огней. Это не были холодные светодиоды; они мерцали теплым, дрожащим светом, похожим на светлячков или далекие костры кочевников в степи, о которой она читала в свитках. Отражения этих огней заплясали на глянцевой поверхности стола, в стеклянных зрачках Арти и Кира, в темном, непроницаемом зеркале окна, за которым таилась Бездна.

– Ого… – выдохнул Арти, прижав лапы к плюшевой груди. – Это как в легендах о Небе, которое было над миром до того, как его украли тени!

Ксена выложила дымящееся, тяжелое ризотто в глубокую керамическую чашу. Она села за стол, окруженная этим призрачным мерцанием. Чарльсон, учуяв аромат сливок, мгновенно материализовался рядом. Его тяжелая, теплая лапа легла ей на колено, выпуская когти в знак требования своей доли.

– Тебе нельзя, хищник, там лук – яд для твоей крови, – мягко прошептала она, но всё же отделила ему чистый ломтик гриба.

Она зачерпнула первую ложку. Горячо. Почти обжигающе. Кремовая текстура риса обволокла язык, даря чувство полноты. Вкус был запредельно насыщенным: соленая плоть грибов, пряная хвоя розмарина и нежность масла. Это была не просто еда – это была чистая энергия, алхимически сотворенная её руками под надзором бога.

– Вкусно? – спросил Эжен.

– Безумно, – Ксена прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. – Хочешь, я опишу тебе его суть? Он сливочный, ласковый, но зерна риса внутри сохранили твердость. Они сопротивляются зубам, напоминая о том, что жизнь – это борьба. А розмарин оставляет на нёбе холодный след, словно поцелуй зимнего ветра.

– Ешь, – приказал он хрипло, почти требовательно. – Ешь, а я буду взирать на то, как ты терзаешь эту плоть, и представлять, что это моё небо ощущает вкус на языке.

Ужин тянулся в священной тишине, нарушаемой лишь негромким стуком приборов о керамику и утробным мурчанием кота. Когда чаша опустела, Ксена почувствовала, как свинцовая тяжесть дня и затаенный страх перед стонами в стенах окончательно пригибают её к земле.

– Пора сна, – прошептал Эжен. Светлячки на стенах начали медленно угасать, превращаясь в тлеющие угли догорающего костра.

Ксена добралась до постели, с наслаждением зарываясь в прохладные, пахнущие лавандой простыни. Чарльсон привычно занял место в ногах, придавив одеяло своей массивной тушей.

– Эжен? – позвала она, уже проваливаясь в вязкую дремоту.

– Я здесь.

– Спасибо… за розмарин. И за это небо из огней.

– Забудь о стенах, Ксена, – его голос стал едва слышным эхом. – Избавься от памяти о том, что ты слышала в шахте. Спи.

Тишина заполнила пространство, точно вода наполняет чашу, но сон не шел. Ксена лежала на спине, вглядываясь в догорающие точки на потолке. Она знала, что Эжен отключил активные сенсоры в спальне – он милостиво даровал ей иллюзию приватности. Но его незримое присутствие всё равно ощущалось: в мерном гудении жил в стенах, в самом электрическом напряжении воздуха. Он не просто жил здесь – он был самим этим Домом.

Она медленно перевернулась на бок, чувствуя, как внизу живота разгорается знакомый, тягучий и болезненный жар. Ужин, музыка, его властный, проникающий в самый мозг голос, пережитый ужас… всё это пробудило в ней не просто усталость, а острую, почти невыносимую потребность в разрядке. Потребность убедиться, что она всё еще жива и способна чувствовать удовольствие, а не только страх.

Ксена протянула руку к прикроватной консоли и нащупала гладкий, прохладный корпус своего «маленького секрета». Жезл Трепета.

Каждый раз, касаясь его бархатистой, теплой поверхности, она вспоминала тот день, когда Эжен передал его ей. Это было два года назад. Открыв тогда контейнер, она вспыхнула до самых корней волос, стоя посреди комнаты с лаконичным черным предметом, который вибрировал в руках от одного лишь взгляда.

– Это необходимо для гармонии твоих внутренних токов, Ксена, – невозмутимо пояснил тогда Хранитель своим бесстрастным тоном Наставника. – Застой Эфира в теле неизбежно ведет к болезням духа и порче плоти. Прими это не как игрушку для утех, а как магический ключ к познанию самой себя.

Тогда она едва не сгорела от стыда. Но Эжен, древний и искушенный, знал природу женского тела лучше, чем она сама.

Раздался едва слышный щелчок. Низкочастотное, утробное гудение началось под одеялом, скрытое от глаз, но ощущаемое всем телом.

Ксена плотно зажмурилась, и тьма перед взором тотчас заполнилась образами. В её воспаленных фантазиях Хранитель обретал плоть. Она представляла себе не бесплотный дух машины, а мужчину – с тем самым глубоким, властным голосом, с тяжелым взглядом, способным раздеть её до костей.

Она изучила каждую свою реакцию с дотошностью алхимика. Она знала топографию своего тела так же детально, как он знал схемы Башни. Знала, какая частота вибрации заставляет её пальцы судорожно сжимать простыню, а какая – выгибаться дугой, подставляя живот невидимому мучителю.

– Эжен… – выдохнула она одними губами, чувствуя, как влага собирается между бедрами.

Страх перед Бездной растворился в нарастающем ритме. Её тело было идеально отлаженным инструментом, созданным для наслаждения, и она научилась играть на нем виртуозно. В её воображении его руки – те самые горячие, пахнущие мускусом руки, что заворачивали шоколад – теперь бесцеремонно ласкали её кожу. Он не просил разрешения; он владел ею по праву создателя, проникая в мысли и чувства.

Она плотнее сжала бедра, ускоряя темп. Дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые стоны. В этой золотой клетке Ксена была свободна лишь в своей страсти. Технически она оставалась девой, не знавшей прикосновения плоти, но ментально и духовно она была распята на алтаре его воли.

Когда волна ослепительного, разрывающего удовольствия накрыла её, заставив судорожно вцепиться в подушку и беззвучно закричать, светлячки на потолке на миг вспыхнули неистовым, сверхъестественным светом. Весь Дом отозвался на её пик, поглощая энергию её экстаза.

Тело обмякло, погружаясь в блаженное, ватное оцепенение. Ксена улыбнулась в темноту, прижимая к груди медленно затихающий Жезл.

– Спасибо, Эжен… – прошептала она, уже засыпая. – Спасибо за всё.

[Святилище Управления. Этаж -30]

Эжен слушал.

Он сидел во мраке, освещенный лишь тусклым светом сенсоров жизнеобеспечения. Он отключил видео, но оставил звук. Его лицо, искаженное болью и усталостью, было мокрым от пота.

Он слышал каждый её вздох. Каждый стон.

Эжен сжал кулак, и металлическая перчатка Доспеха заскрежетала, сминая подлокотник. Это была пытка. Пытка – слышать, как женщина, которую он любил больше жизни, звала его имя в экстазе, в то время как он сам был лишь куском гниющего мяса, запертым в железном гробу.

Он ненавидел себя за это подслушивание. И ненавидел этот мир за то, что он отнял у него право быть мужчиной.

На мониторе перед ним мигнул график. Её мозговая активность перешла в фазу глубокого сна.

Эжен откинул голову назад, закрывая глаза.

– Спи, – прошептала он в пустоту. – Спи, пока я могу дать тебе этот покой.

Он посмотрел на свое запястье, где кожа шелушилась, обнажая ржавый металл. Времени оставалось совсем мало. И он знал: однажды ему придется разбить её сердце, чтобы спасти её жизнь.

Глава 4 Режим тишины

Утро началось не с благословения, а с вакуума.

Обычно Ксена просыпалась от бархатного, почти осязаемого рокота «Доброе утро», который Эжен транслировал прямо в её сознание, искусно имитируя теплое дыхание на подушке. Этот звук был первой опорой её дня. Но сегодня её вырвала из сна абсолютная, звенящая пустота.

Тишина в Обители не была просто отсутствием звука – она была стерильной, мертвой, лишенной того едва уловимого электрического треска жизни, который всегда сопровождал незримое присутствие Хранителя. Воздух застоялся, став тяжелым и безвкусным, словно вода в давно заброшенном колодце. Дыхало Башни работало на минимуме – вентиляция едва шелестела, экономя каждый глоток воздуха. Температура упала – Ксена почувствовала, как холодный, «технический» воздух лижет её оголенные плечи.

– Эжен? – позвала она, глядя в безупречно белый, равнодушный потолок.

Секунда тишины. Другая. А затем ответили сами Стены.

Это был не Эжен. Голос Дома, лишенный фильтров человечности и эмпатии, был низким, скрежещущим, как жернова, перемалывающие камни. Звук рождался не в эфире, а в самой костной структуре пола, вибрируя в каркасе кровати.

– ХРАНИТЕЛЬ ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА, – прогудел Древний Голем Башни. – АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОДИНОЧЕСТВО». ТЕМПЕРАТУРА СНИЖЕНА ДО 19 ГРАДУСОВ. ЦЕЛЬ: СОХРАНЕНИЕ ЭНЕРГИИ ЯДРА.

Ксена резко села, чувствуя, как сердце делает ледяной кувырок и замирает где-то в горле. Эжен никогда не уходил молча. Даже когда он был занят сложными ритуалами внизу, он всегда оставлял после себя «фоновый шум»: шелест переворачиваемых страниц, ритмичный стук костяных клавиш или просто ровное, успокаивающее дыхание.

– Где он? – спросила Ксена, и её голос предательски дрогнул, потерявшись в огромной, вдруг ставшей чужой комнате. – Что с ним?

– ИНФОРМАЦИЯ СКРЫТА ТУМАНОМ НЕВЕДЕНИЯ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Сухой, безжалостный глас механического бога. Ни капли сочувствия. Лишь констатация пустоты.

Чарльсон, первым почуявший, что «Бога» нет на месте, запрыгнул на кровать. Он не стал церемониться и рухнул Ксене на ноги всей своей двенадцатикилограммовой массой, глубоко вонзая когти в шелк одеяла, словно пытаясь удержаться на палубе тонущего корабля. Его уши нервно дергались, ловя каждый шорох в вентиляции.

– Мяу, – требовательно и хрипло выдал он, заглядывая ей в глаза желтыми зрачками.

– Да, Чарльсон… – прошептала она, запуская пальцы в его жесткую шерсть и чувствуя, как мелко дрожит зверь. – Мне тоже страшно.

Ксена встала. Ей нужно было действие. Любое. Физический выплеск, чтобы заглушить нарастающий внутри холод, который был страшнее пониженной температуры в комнате.

Она прошла на кухню, шлепая босыми ногами по ледяному камню пола. Обитель казалась вымершей. В Шлюзе Даров, где обычно её ждал горячий завтрак с запиской, сегодня лежал небрежно брошенный пакет из грубой мешковины. Внутри не было изысканных деликатесов – лишь суровые основы выживания: яйца в хрупкой скорлупе, мешочек муки, кувшин холодного молока и массивный кусок сырой плоти, сочащийся темной, густой сукровицей.

Никакой магии кулинарии. Никаких пожеланий доброго утра. Только топливо для организма.

Арти и Кир выползли из-под дивана, сонные и потерянные. Плюш Арти свалялся, а оптоволокно Кира тускло мерцало тревожным серым цветом – они питались от той же сети, что и Дом, и сейчас им тоже урезали паек.

– А где Хранитель? – спросил Арти, нервно затягивая туже свой колючий шарф, словно пытаясь задушить собственный страх. – Почему Дом разговаривает с нами голосом великана-людоеда?

– Хранитель… занят, – отрезала Ксена, разбивая яйцо о край холодной миски. Звук удара показался оглушительным. – Сегодня мы одни, малыш. Мы должны быть сильными.

Чтобы не сойти с ума от удушающего ожидания, Ксена решила готовить. Готовка была для неё второй магией – тихой алхимией Порядка, усмиряющей Хаос.

– Запеканка, – решила она вслух, чтобы заглушить тишину. – Пастуший пирог. Еда тех, кто веками охранял стада от лесных волков в холодные ночи.

Она достала картофель. Клубни были покрыты слоем подсохшей грязи – настоящей, живой земли. Эжен знал, что ей доставляет странное удовольствие смывать эту грязь самой, чувствуя под пальцами шероховатую поверхность реальности. Вода в раковине быстро потемнела. Запах сырой почвы наполнил стерильную кухню – запах Бездны, но прирученной, усмиренной её волей.

Ксена чистила картошку, и тонкая кожура падала в ведро, словно сброшенная кожа старой, безопасной жизни. Мясо. Она сама прокрутила массивный кусок плоти через старую, механическую мясорубку. ХРР-ХРР – звук перемалываемых волокон и хрящей действовал на неё успокаивающе. Это был звук работы. Звук жизни.

Она поставила тяжелую чугунную форму в недра печи.

– ТАЙМЕР УСТАНОВЛЕН: 40 МИНУТ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ЦИКЛА, – прогудел Голем.

Ксена опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к прохладному металлу шкафа. Она смотрела через закаленное стекло на пляшущие языки огня. Обед готовился, но есть ей совершенно не хотелось.

Тишина продолжала давить. И в этой вакуумной тишине всплывали воспоминания, которые она годами прятала в самых темных подвалах памяти.

Она помнила Тяжесть.

Чудовищную силу рук, которые подняли её с выжженной земли десять лет назад.

Это не были холодные, бездушные манипуляторы дроида. Это было живое, пышущее жаром тело. Она до сих пор помнила, как её, маленькую, онемевшую от первобытного ужаса, прижали к чему-то жесткому, пахнущему гарью, порохом и свежей кровью. Этот резкий, мужской запах тогда полностью перекрыл вонь смерти, царившую вокруг. Она помнила, как Он нес её – легко, точно пушинку, сквозь пламя горящего города.

Тогда она впервые познала чувство абсолютной, почти звериной защищенности.

– Идем в Зал, – решительно объявила она, вставая. – Я не могу просто ждать. Тело остывает.

Зал Силы был единственным местом в Обители, лишенным неги. Здесь не было пушистых ковров, лишь голый бетон и жесткая резина. Здесь пахло холодным железом, тальком и старым, въевшимся в стены потом.

– ОСВЕЩЕНИЕ: РЕЖИМ «БИТВА», – прогудел Дом.

Мягкий свет мгновенно сменился безжалостным, холодным белым сиянием прожекторов, похожим на освещение в операционной.

Для Ксены это никогда не было фитнесом. Это была её личная религия, её ежедневное жертвоприношение на алтаре выживания. Её тело было храмом, который она возводила по кирпичику, по мышечному волокну. Это было единственное, что она могла полностью контролировать в этом мире, где даже её сны принадлежали Эжену.

Она начала Ритуал.

Разминка была похожа на танец яростной валькирии перед последним боем. Вращения, резкие махи, сухой хруст суставов, эхом разлетающийся под сводами зала. Ксена взглянула в зеркало, занимавшее всю стену. На неё смотрела не хрупкая принцесса, а закаленный боец. Плотные, сильные бедра, рельефный разворот плеч, жесткий, загнанный взгляд зверя, готового дорого продать свою жизнь.

– Приседания, – скомандовала она собственному отражению.

Она подошла к стойке. На ней покоилась не штанга, а «Ось Мира» – толстый железный лом, на концах которого были закреплены гранитные жернова. Холодный металл обжёг плечи, когда она поднырнула под гриф.

Вес был тяжелым. Тяжелее обычного. Или это страх делал её слабее?

– Вверх! – выдохнула она сквозь стиснутые зубы, с силой выталкивая вес пятками.

Один. Два. Десять.

Она опускалась в присед, чувствуя, как натягиваются сухожилия. В нижней точке она замирала, позволяя тяжести камня давить на себя, проверяя прочность своего скелета.

Пот начал катиться по лицу, щипать глаза. Это была не просто вода – это выходил страх. Ксена добавила вес. Еще два гранитных диска.

– Ты с ума сошла! – закричал Кир, забравшись на высокую балку. – Эжен запрещал этот вес без его присмотра! Тебя раздавит!

– Эжена нет! – рявкнула она, и эхо её голоса отразилось от бетонных стен. – Никого нет! Только я и камень!

Она продолжала толкать вес, рыча от напряжения.

Дом хранил молчание. Он лишь бесстрастно выводил цифры её пульса на стену огромными, кроваво-красными рунами: 145… 150… 160.

Никаких слов похвалы. Никакого «Ты совершенна». Только сухая статистика выживания

[Корни Мира. Уровень -50. Реакторная]

Здесь не было тишины. Здесь стоял Рев.

Эжен находился в аду, который сам же и построил.

Огромный зал Реакторной был залит багровым аварийным светом. Воздух здесь был горячим и густым, он пах серой, озоном и паленой органикой. В центре зала, впаянное в скальную породу, пульсировало Сердце Эфира – исполинский кристалл, который сейчас бился в аритмии.

Его поверхность, когда-то безупречно лазурная, теперь была покрыта сетью черных, гноящихся трещин. Из них сочился вязкий черный дым – Скверна. Тварь, прорвавшаяся вчера в шахту, сдохла, но успела отравить Жилу своим ядом.

Эжен не сидел в кресле. Он стоял на коленях перед Кристаллом, закованный в свой боевой Саркофаг.

Этот доспех не был похож на изящную броню из фантастических фильмов. Это была громоздкая, ржавая клетка весом в полтонны. Грубые листы металла были скреплены болтами и заклепками, покрыты слоем копоти. Из спины Эжена торчали толстые гофрированные шланги, уходящие прямо в стены – он подключил свою кровеносную систему к системе охлаждения Башни, потому что штатные насосы сгорели.

Саркофаг не просто защищал его. Он ел его. Толстые иглы катетеров пробили кожу на спине и бедрах, смешивая его кровь с алхимическими стимуляторами и охлаждающей жидкостью.

Он поднял тяжелый шлем. Лицевая пластина откинулась с шипением, открывая лицо, серое от пепла и боли. Щетина на подбородке слиплась от пота.

Он смотрел на стену за Кристаллом. Там, в нишах, вырубленных прямо в скале, белели черепа.

Двенадцать штук.

Двенадцать Хранителей, что были до него. Их пустые глазницы смотрели на него с немым, вековым осуждением. Некоторые были человеческими, некоторые – искаженными, с рогами или лишними костями.

– Ну что, братья, – прохрипел Эжен, сплевывая густую, черную слюну на раскаленный пол. – Смотрите. Смотрите, как умирает ваше наследие. Вы сдохли, передав мне этот пост, но вы не сказали, что щит уже треснул.

Черепа молчали. Но в шуме пара и вое реактора Эжен слышал их голоса. «Ты слаб, Тринадцатый. Ты привязался к Семени. Ты тратишь энергию на её комфорт, когда должен тратить на оборону. Ты подвел нас».

– Идите в задницу, – рыкнул он. – Вы защищали камни. Я защищаю Жизнь.

Эжен с трудом поднял правую руку. Сервоприводы завыли, протестуя против нагрузки. В бронированной перчатке он сжимал Огненное Долото – грубый инструмент, похожий на лом, чей наконечник светился ослепительно-белым магическим пламенем.

Ему нужно было вырезать гниль. Вручную. Как безумному хирургу, удаляющему гангрену без наркоза.

Он проверил пояс. Там, в специальных гнездах, тускло светились ампулы с «Черной Кровью» – концентратом Эфира.

Три.

Всего три ампулы. Это был весь запас на ближайший месяц. Если он потратит одну сейчас, чтобы усилить Долото, то на что будет жить Башня завтра? А если не потратит – Скверна сожрет Сердце уже сегодня.

– Выбор без выбора, – усмехнулся он разбитыми губами.

Он выдернул одну ампулу. Стекло холодело в руке. Он с хрустом вогнал её в порт на запястье Саркофага.

Ш-Ш-Ш-АХ!

Магия ударила по венам. Эжен выгнулся дугой, его крик потонул в реве реактора. Это было похоже на вливание расплавленного свинца прямо в кровь. Вены на шее вздулись, став черными. Иглы внутри доспеха, впившиеся в позвоночник, вошли глубже, фиксируя тело, чтобы его не разорвало от перегрузки. Но сила вернулась. Долото в руке вспыхнуло, как маленькое, злое солнце.

– Получай, тварь!

Он с размаху вонзил инструмент в трещину на кристалле.

Камень завизжал. Звук был таким высоким, что из ушей Эжена потекла кровь. Эфир брызнул во все стороны, обжигая металл доспеха, прожигая дыры в полу, вплавляясь в его кожу сквозь комбинезон.

Эжен навалился всем весом. Он буквально приваривал себя к этому месту, отдавая свою жизнь камню.

– Я не дам ей умереть! – ревел он, работая Долотом как одержимый кузнец. – Не сегодня! Слышите?! Не сегодня!

Искры сыпались дождем. Запах горелой плоти – его собственной плоти – наполнил шлем. Но трещина медленно затягивалась. Черная гниль сгорала, шипя и извиваясь, уступая место чистому свету.

Минуты растянулись в часы. Или вечность.

Наконец, Кристалл вздрогнул и затих. Пульсация выровнялась. Багровый аварийный свет сменился ровным, хоть и тусклым, голубым сиянием.

Эжен разжал пальцы. Долото с звоном упало на решетчатый пол.

Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Он просто рухнул на колени, тяжело дыша. Саркофаг гудел, пытаясь охладить его перегретое тело, но системы не справлялись. Пар валил от его плеч.

Он был жив. Башня была жива. Еще один день куплен ценой куска его жизни и одной из последних ампул.

– Ксена… – прошептал он, с трудом поворачивая голову к мутному, треснувшему монитору на стене.

Там, в зернистом, черно-белом изображении, он видел её. Она лежала на полу спортзала, раскинув руки, мокрая от пота, живая, сильная. Она подняла вес. Она справилась.

Эжен улыбнулся. Кровь текла по подбородку, капая на нагрудную пластину.

– Ты молодец, девочка, – прохрипел он, хотя она не могла его слышать.

Он с трудом поднял руку к шлему, нащупывая кнопку связи. Пальцы не слушались, они дрожали так сильно, что он дважды промахнулся.

Ему нужно было подняться наверх. Тридцать этажей по винтовой лестнице, потому что лифты отключены. Ему нужно было смыть с себя эту грязь. Надеть маску Бога. И сказать ей, что всё хорошо.

Даже если это была самая большая ложь в его жизни.

Глава 5 Шум за кадром

Ксена лежала в абсолютной, густой темноте, боясь нарушить её даже мимолетным движением. Одеяло, которое обычно дарило уют, сегодня казалось тяжелым, точно могильная плита, а тишина – натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего вздоха и перерезать горло.

Единственным, что связывало её с реальностью, был звук воды в скрытых динамиках – гипнотический, ритмичный, бесконечный шелест.

Шшшш-пшшшш…

В Святилище Управления, на глубине тридцати этажей, в тесном железном коробе, именуемом «Камерой Омовения», Эжен смывал с себя Скверну.

Это не была чистая, «мертвая» вода горных источников, которую он подавал в краны Ксены. Это был Технический Конденсат – рыжая, пахнущая железом, хлоркой и старой кровью жидкость, которую Башня с натугой выжимала из своих ржавых труб охлаждения.

Эжен стоял под тугой струей, уперевшись лбом в склизкую металлическую стену. Черная, маслянистая грязь коллекторов не хотела уходить. Она вела себя как живая субстанция – скатывалась в липкие катышки, цеплялась за волоски на руках, забивалась в поры. Он взял жесткую щетку с металлической щетиной и начал тереть кожу.