Золотая кровь

Шрк. Шрк. Шрк.

Движения были резкими, злыми. Кожа покраснела, затем выступила сукровица. Рваная рана на плече, полученная внизу, горела огнем от соленой воды, но Эжен не морщился. Боль была якорем. Боль напоминала, что он всё еще человек из плоти, а не кусок ржавого железа, в который он медленно превращался.

Вода под ногами, уходящая в решетку слива, была бурой.

Он выключил кран. Рычаг скрипнул, словно сустав старика.

Эжен вышел на холодный решетчатый пол, не вытираясь. Тяжелые капли падали с его тела, оставляя темные пятна. Он подошел к Зеркалу Истины – куску полированной стали на стене.

Из отражения на него смотрел призрак. Ему было сорок, но глаза принадлежали столетнему старцу. Глубокие борозды прорезали лоб, щеки ввалились, кожа приобрела серый, землистый оттенок пергамента. Вдоль позвоночника тянулся ряд уродливых, воспаленных портов – гнезд для подключения нейро-игл Саркофага. Кожа вокруг металла была красной, горячей. Тело отторгало железо.

– Еще немного, – прохрипел он своему отражению. – Просто держись, старая развалина.

Он оделся. Чистая холщовая рубаха, грубые штаны. Никакой брони. В эти редкие минуты он позволял себе роскошь быть уязвимым.

Эжен прошел в темный угол Святилища, где стоял старый, продавленный диван, спасенный им из архивов много лет назад. Он рухнул на него, и пружины жалобно взвизгнули.

Он потянулся к пульту и нажал руну связи.

В динамиках у Ксены раздался щелчок, а затем – тяжелый, влажный вздох.

– Ты еще здесь? – его голос надломился. После горячего пара он стал чище, но хрипота сорванных связок никуда не исчезла. Теперь он звучал как драгоценный бархат, по которому прошлись наждачной бумагой.

Ксена вздрогнула. Этот голос был таким близким, таким… телесным.

– Я здесь, Эжен… – шепнула она в темноту. – Где ты был? Что ты делал?

– В корнях. А сейчас смывал с себя грязь. Это уже половина победы над энтропией этого мира. – Он помолчал, устраиваясь удобнее. Шорох грубой ткани о диван прозвучал в тишине Обители оглушительно громко. – Знаешь, о чем я думал, пока стоял под водой?

– О чем?

– О твоем Пастушьем Пироге.

Он слабо, вымученно усмехнулся в темноте.

– Нелепо, правда? Я только что латал саму Искру жизни, а в мыслях была лишь хрустящая сырная корочка. Она ведь… она ведь уже остыла?

– Да.

– Расскажи мне про неё, Ксена. – В его голосе прозвучала голодная, почти детская просьба. – Опиши мне её так, чтобы я почувствовал её вкус здесь, в этом холоде.

Ксена закрыла глаза, отдаваясь во власть ощущений. Ей нужно было накормить его словами.

– Она стала плотной, Эжен. Когда она горячая – она дышит, она мягкая. А сейчас она… тяжелая и верная, как камень. Сырная корка сверху затвердела, превратившись в янтарь – соленый, жирный, пахнущий дымом. Если ты отломишь кусок, он не потянется, нет. Он сломается с сухим, вкусным хрустом.

– Да… – выдохнул он.

– Внутри пюре пропиталось мясным соком и застыло в единый, сочный монолит. Это вкус ночи, Эжен. Сытный, густой… вкус выживания.

– Продолжай… – попросил он. Его дыхание выравнивалось.

– Я бы ела её руками, – честно призналась Ксена, чувствуя, как жар заливает щеки в темноте. – Прямо из формы. Отламывала бы куски, пачкала пальцы в застывшем масле, чувствовала грубую текстуру плоти…

– Бездна… – простонал он. – Ты делаешь меня живым, Ксена. Одним лишь своим голосом. Я последние три дня не чувствовал ничего, кроме вкуса пепла и крови во рту.

В углу комнаты завозился Арти, что-то бормоча во сне про потерянные пуговицы.

– Спой мне, – вдруг попросил Эжен. Его голос стал совсем тихим, уплывающим, лишенным всякой защиты командира. – Или просто… погуди. Наложи на меня свои чары, Ткач. Умоляю… Мне нужно закрыть глаза, но я боюсь того, что увижу на обратной стороне век.

Ксена начала напевать. Без слов. Это была простая, низкая мелодия, вибрация, рождающаяся в самой грудной клетке. Древняя колыбельная для Бога, который устал держать небо на плечах.

Она пела и слушала.

Минута. Две.

Дыхание Эжена в динамиках изменилось. Оно стало ритмичным. Глубоким. Тяжелым.

– Спасибо… – едва слышно прошелестел он и затих.

Ксена умолкла, боясь пошевелиться. Он уснул. Впервые за долгое время он не разорвал связь, оставив ей право охранять его сон.

Но Ксена не вернулась в постель.

Она медленно, стараясь, чтобы её босые ноги не шлепали по полу, подошла к своему рабочему терминалу.

Ей нужно было знать. Она была Ткачом Эха, она умеет слышать истину в шуме, отделять зерна от плевел. И сейчас перед ней был самый важный, самый страшный аудиофайл в её жизни: тишина комнаты Эжена.

Она надела «Ауреолу Тишины» – тяжелый обруч с наушниками из лунного серебра. Мир вокруг исчез. Остался только Звук.

– Режим спектрального анализа, – прошептала она одними губами. – Пассивное наблюдение.

На экране побежала тонкая синяя линия – дыхание Эжена. Ровное, с едва заметным, болезненным присвистом на выдохе. След дыма в легких.

Но за этим дыханием был фон.

Ксена начала медленно вращать рунные фильтры на панели, как взломщик подбирает код к сейфу.

Убрать дыхание. Усилить реверберацию.

Она нахмурилась. График эха был неправильным.

– Задержка слишком короткая… – прошептала она, глядя на цифры. – 0,02 секунды. Стены… стены давят на него.

В её сознании мгновенно выстроилась трехмерная модель его логова. Это не был просторный Зал Управления, сияющий огнями, о котором он рассказывал ей. Это была тесная, душная каморка. Железный гроб. Квадратов двенадцать, не больше. Сплошной металл и камень. Никакого дерева, никакой ткани, кроме его одежды и того старого дивана.

– Ты спишь в шкафу, Эжен, – прошептала она, и сердце сжалось от жалости. – Ты запер себя в ящике.

– Что еще? – спросила она у Бездны. – Что ты слышишь во сне?

Выделить внешний фон.

Сквозь тишину начали проступать иные звуки. Сначала Ксена подумала, что это статические помехи. Но потом поняла: он не выключил мониторы внешнего наблюдения. Он заснул, оставив Ад включенным прямо у своего изголовья.

И этот Ад звучал.

Свист. Тонкий, злой, пронзительный свист ветра, который бился в микрофоны внешнего периметра, срывая плоть с костей мира.

А затем – скрежет. Омерзительный звук, точно кто-то исполинский точил когти о металлическую обшивку где-то в глубоких подвалах. СКРИИИИИП.

Ксена замерла, вцепившись в край стола до белизны в костяшках.

Вой.

Это не был ветер. Это был многоголосый хор. Далекий, искаженный расстоянием и толщиной стен, но отчетливый. Вой стаи, которая чует мясо.

Он спал под эту музыку. Его колыбельной был скрежет когтей монстров, которые хотели его убить. Он жил внутри войны, чтобы она могла спать в тишине.

В динамиках Эжен неспокойно всхрапнул и заворочался. Вой на его мониторах усилился, переходя в ультразвук, и он дернулся во сне.

– …нет… – пробормотал он неразборчиво, его голос был полон муки. – …периметр… держать…

Ксена хотела сорвать наушники, закричать, разбудить его, но не успела.

В наушниках раздался новый звук. Не вой.

КАШ-КАШ-КАШ!

Сухой, ритмичный, механический кашель. Гром.

Это стреляли пушки.

Ксена увидела, как синяя линия дыхания Эжена на экране подскочила и превратилась в хаос.

Он проснулся.

[Святилище Управления]

Эжен не проснулся – его подбросило. Инстинкты сработали быстрее разума. Грохот Громобоев, пробившийся сквозь дремоту, ударил прямо в оголенные нервы.

Он скатился с дивана, путаясь в колючей плащ-палатке, и бросился к стене мониторов. Босые ноги скользили по холодному металлу.

– Покажи! – рявкнул он в пустоту.

Мутный кристалл «Внутреннего Взора» вспыхнул зернистым зеленым светом, вырывая из ночи фигуры.

Они шли.

Три фигуры. Искаженные.

Бывшие люди, сросшиеся с металлом и деревом. У первого вместо правой руки росла толстая ветвь, оканчивающаяся вросшим в кость ржавым лезвием косы. У второго лицо превратилось в кору, и только один человеческий глаз бешено вращался. Третий, самый крупный, волочил за собой огромную, пульсирующую опухоль на спине.

Разведчики.

КАШ-КАШ!

Очередь из Громобоя – тяжелая картечь, пропитанная алхимическим огнем – ударила в переднего. Его разорвало пополам. Но верхняя часть туловища продолжала ползти, цепляясь костяными когтями за песок.

Лес не знал боли.

– Идиоты, – прошипел Эжен, кладя ладонь на медный шар ручного управления. Руна «Огонь» обожгла кожу.

Второй вспыхнул как факел и через секунду рассыпался пеплом на ветру.

Но третий… Третий, с опухолью, подошел вплотную к стене Башни. Прямо в мертвую зону, куда не могли опуститься стволы.

Эжен увидел его глаза на мониторе. Пустые. Спокойные.

– Смертник, – понял он, и холод пробежал по спине.

Он рванул рычаг, но механизм заскрежетал, упершись в ограничитель.

Искаженный развернулся и с силой ударил спиной о броню стены.

БУМ!

Беззвучная, зеленая вспышка кислоты и сжатого эфира.

Башня содрогнулась. Удар прошел через тридцать этажей бетона прямо в подошвы Эжена. Со стола упал стакан и разбился.

– Ксена… – выдохнул он, бросая испуганный взгляд на соседний монитор, где транслировалась её спальня.

В спальне наверху Ксена стояла у терминала, все еще в наушниках.

Во время удара она резко согнулась пополам, словно её ударили в живот прикладом. Её лицо исказила гримаса боли. Она прижала колени к груди, обхватив себя руками, и тихо, жалобно вскрикнула.

Она почувствовала. Симпатическая связь работала. Удар по стене Дома отозвался фантомным переломом её ребер.

Эжен ударил кулаком по пульту, разбивая кожу в кровь.

– Не сметь! – зарычал он в экран. – Не сметь трогать её! Грызите меня, но не её!

Он переключил турель на режим «Перегрузка». Стволы раскалились добела.

– Жри соль, тварь!

Выстрел. Одиночный снаряд с «Солнечной Солью» ударил прямо в останки смертника. Вспышка ослепительно-белого света выжгла всё: гниль, скверну, кислоту, саму память о монстре.

Тишина вернулась. Звенящая. Тяжелая.

Эжен бессильно откинулся в кресле. Адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Руки дрожали так, что он с трудом мог их контролировать.

Он перевел взгляд на соседний монитор.

Ксена стояла посреди спальни, согнувшись, держась за бок. Её плечи тряслись. Она была в сознании. Она была напугана до смерти.

Эжен потянулся к кнопке разрыва связи… и замер. Палец завис над руной.

Нельзя.

Если он сейчас отключится, она останется в этой темноте одна. С болью, с эхом взрыва в ушах (она же слышала всё через свои приборы!) и с пониманием, что её мир рушится. Страх убьет её быстрее, чем любой монстр. Он должен был наложить швы на эту рану. Прямо сейчас.

Эжен сглотнул вязкую, соленую слюну. Сделал глубокий вдох, заставляя дрожащую диафрагму успокоиться. Натянул на лицо привычную маску всесильного Бога.

И нажал руну «Голос».

– Ксена.

Его голос прозвучал твердо. В нем не было ни страха, ни боли, ни одышки после боя. Только гранитное спокойствие. Магия фильтров и его собственная воля сделали невозможное.

В спальне Ксена вздрогнула и подняла голову к потолку. Её глаза были огромными, полными слез. Она сорвала наушники.

– Эжен? – прошептала она. – Что это… что это было? Мне больно… Я слышала выстрелы…

– Тише, – перебил он её, мягко, но властно. – Всё хорошо. Это всего лишь термическая усадка.

– Усадка? – переспросила она, всхлипнув. – Это звучало как война. Я видела график…

– Ночь сегодня холодная, маленькая. Внешняя броня остывает быстрее, чем бетонный сердечник. Металл сжимается и «стреляет». Это физика. Громкий звук, небольшая вибрация. Не бойся. Дом просто… потягивается во сне. А графики… старые датчики шалят от мороза.

Он лгал ей прямо в глаза, глядя на дымящееся пятно на внешних камерах, где только что сгорел заживо мутант-смертник.

– А боль? – спросила она, все еще держась за бок. – Почему мне стало больно? Я чувствовала удар…

Эжен закрыл глаза. Вот он, самый страшный вопрос.

– Это психосоматика, – ответил он ровно, не дрогнув ни единым мускулом голоса. – Ты испугалась резкого звука, и твое тело среагировало спазмом. Тебе показалось, что тебя ударили. Это просто эхо страха, Ксена. Дыши.

Он видел на экране, как она делает глубокий, судорожный вдох. Она хотела верить. Ей жизненно необходимо было верить ему, потому что альтернатива была невыносима.

– Дыши со мной, – скомандовал он. – Вдох. Выдох. Стены стоят. Я здесь. Ничто не войдет внутрь.

Ксена медленно разжала руки. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Ты здесь… – повторила она как мантру.

– Всегда, – подтвердил он. – А теперь – в постель. Немедленно. Тебе нужно тепло. Забудь о цифрах. Слушай только мой голос.

Он смотрел, как она, все еще подрагивая, забирается под одеяло. Как прижимает к себе кота.

Только когда её дыхание стало ровнее, Эжен позволил себе убрать палец с руны.

Связь прервалась мягким щелчком.

Маска сползла с его лица, обнажая оскал боли. Эжен согнулся, уперевшись лбом в холодный металл пульта. Его трясло.

– Я – сталь, – прохрипел он в пустоту, пытаясь убедить самого себя. – Сталь не гниет.

«Она просто устает, Эжен», – шепнул голос из Трубы, пробравшись сквозь тишину. Голос был мягким, почти сочувствующим. – «Металл устает и ломается… Ты так красиво врешь ей… но долго ли ты сможешь держать этот купол?»

Эжен встал, шатаясь от усталости, подошел к медному раструбу и с силой заткнул его куском промасленной ветоши.

– Заткнись, – сказал он Бездне.

Он сел обратно в кресло, положил рядом на стол тяжелый, заряженный картечью мушкетон и уставился в темноту мониторов.

Ночь только начиналась.

Глава 6 Шепот костей

Утро в Обители началось не с благословения рассвета, а с резкого, оскверняющего тишину звука, прорвавшегося сквозь барьеры восприятия.

Это не был Голос. Это был звук самого страдания – глухой, костяной стук чего-то массивного и безнадежно тяжелого о холодный металл Алтарного Пульта. Вслед за ним в Эфир выплеснулся короткий, шипящий свист стравливаемого пара и сдавленный, хриплый стон, в котором человеческого было меньше, чем в скрежете ржавых цепей.

Ксена, которая так и не смогла погрузиться в истинное забытье после ночного кошмара, мгновенно вскинулась на ложе. Сердце забилось о ребра, точно пойманная птица. Чарльсон, дремавший в изножье, утробно мяукнул и спрыгнул на пол, выгнув спину дугой – он чуял, как в Эфире разливается возмущение, едкое и острое, как запах паленой шерсти.

– Эжен? – её голос сорвался, дрожа от невысказанного ужаса.

В ответ – лишь вакуум тишины, нарушаемый тяжелым, прерывистым дыханием. Так работает изношенный поршень, в чрево которого попал песок и крошево костей. Послышался сухой шорох грубой ткани и методичные, зловещие щелчки тумблеров, возвращающих мир к порядку.

– Я здесь… – отозвался он спустя вечность.

Его голос был сухим и безжизненным, как пепел сожженных рукописей. В нем не осталось и следа той ночной, интимной нежности, что баюкала её несколько часов назад. Теперь это была чистая, дистиллированная Железная Воля, отчаянно пытающаяся вернуть контроль над разваливающейся реальностью.

– Прости, Ксена. Я… проявил неловкость. Задел Кристалл Трансляции. Пустяки.

Ксена немигающим взглядом смотрела на мертвый экран Ока. Она знала, что он лжет. Боги не стонут так, задевая локтем аппаратуру. Так стонут смертные, когда заставляют искалеченную, растерзанную плоть подчиниться и встать, преодолевая сопротивление раздробленных костей.

В её сознании, лишенном иллюзий, сложилась страшная картина. Вчера Великий Голем объявил «Протокол Одиночества». За десять лет Ксена изучила ритм Башни, её сокровенное сердцебиение. Обычно глубоко в стенах пульсировала вибрация – дыхание исполинских магических лифтов, поднимающих дары из Бездны. Но последние сутки Монолит молчал. Кровоток Башни остановился. Эжен собственноручно обескровил свое королевство, отключив транспортные жилы, чтобы сэкономить остатки Эфира для её сияющего купола.

Он сказал, что был в «Корнях». В самом Фундаменте, где Тьма наиболее густа. Значит, он поднимался пешком. Тридцать ярусов вверх по техническим скобам, сквозь абсолютную, осязаемую тьму. Он тащил своё тело вверх на одной лишь лютой ненависти к смерти, метр за метром, просто чтобы здесь, в её Обители, не погасла ни одна свеча.

– Ты ранен, Эжен. Я слышу это в твоем голосе, – произнесла она, решительно отбрасывая одеяло. Холодный воздух лизнул её голые лодыжки, заставляя кожу покрыться мурашками.

– Я просто… не выспался, Ксена.

Раздался сухой щелчок – звук переключения реальности.

– [КОНТУР: ВОССТАНОВИТЬ ПРОТОКОЛ «ИЛЛЮЗИЯ». АКТИВИРОВАТЬ ГАРМОНИЧЕСКИЙ ФИЛЬТР.]

Стены Обители на мгновение моргнули. Тот живой, хриплый и полный предсмертной муки шум дыхания Эжена исчез, стертый магией машин. Его заменил привычный, стерильный и идеально чистый гул.

Когда он заговорил вновь, его голос уже прошел через очищающее горнило фильтров. Он больше не звучал из динамиков – он звучал прямо внутри её черепа. Глубокий, бархатный, недосягаемый в своем совершенстве.

– Доброе утро, Ксена. Анализ твоей ауры показывает опасное истощение. Рекомендую сегодня принять Эликсир Бодрости. Черный Кофеин.

– Доброе утро… Хранитель, ты всё еще в Святилище?

– Да. Я на посту. Мне необходимо завершить калибровку Кристаллов Памяти среднего яруса. Скверна пытается исказить историю, переписывая руны на стенах.

– Хорошо. Я иду творить алхимию завтрака.

На кухне её встретили Арти и Кир. Маленькие духи сидели на столе, тесно прижавшись друг к другу, точно напуганные сироты.

– Хранитель вернулся! – радостно проскрипел Арти, судорожно поправляя свой вечный шарф. – Он исцелил свой Голос! Вчера он звучал так, словно его горло забили ржавыми гвоздями!

– Тсс! – зашипел Кир, вращая своими линзами-объективами. – Проклятье Бездны, Арти, потише! Хранитель бился с Демонами Тишины в подземельях, ему не до твоей болтовни!

Ксена извлекла медную турку. Старую, с глубокой вмятиной на боку – артефакт, чудом переживший Великое Падение.

– Эжен, – позвала она, глядя, как в сосуде поднимается густая, иссиня-черная пена. – Я варю Черный Нектар. Я добавила в него кардамон – семена забытого солнца.

– Я знаю, – отозвался он внутри её головы. – Мои чувства улавливают дух сгоревших зерен и пряностей.

– Нет, ты не понял, – Ксена замерла, сжимая рукоять. – Я варю его для тебя. Это моя молитва о твоем здравии.

Тишина в эфире стала тяжелой, почти осязаемой, точно застывающий свинец.

– Опиши мне его… – попросил он вдруг. Его настоящий, сорванный голос на мгновение пробился сквозь фильтры, обнажая бездну тоски. – Умоляю. Мне нужно это…

Ксена сняла турку с огня, любуясь тем, как пар закручивается в причудливые спирали.

– Он черный, как сама нефть, Эжен. Густой, тягучий и смертельно опасный. Пенка сверху – цвета жженой охры, точно песок в проклятой пустыне. Если ты сделаешь глоток, сначала он опалит твои губы священным огнем. Затем ты почувствуешь горечь самой земли, перенесшей тысячи зим. А в самом конце придет холодный, пряный удар кардамона. Это как поцелуй смерти, который внезапно дарует новую жизнь.

[Святилище Управления. Железный Саркофаг]

Эжен сидел в своем продавленном кресле, бессильно откинув голову на ржавый подголовник. Его глаза были плотно закрыты, но даже сквозь веки он видел багровое мерцание рун тревоги, заливающее комнату светом бойни.

Он жадно впитывал голос Ксены. Она говорила о вкусе, о тепле, о жизни… А он смотрел на свои руки.

Широкие, мозолистые ладони, всё еще закованные в почерневший металл перчаток, были покрыты липкой смесью мазута, пороховой гари и его собственной, уже подсохшей крови. Под ногтями чернела грязь коллекторов.

Он тешил себя мыслью, что Ксена верит ему. Она всегда верила, хотя в последнее время в её глазах всё чаще вспыхивал холодный, пронзительный блеск сомнения.

Эжен поймал себя на том, что мысленно читает ей очередную лекцию, пытаясь заговорить её подозрения. «Понимаешь, Ксена, магия – это лишь воля, облеченная в форму. Настройка струн реальности всегда требует кровавой жертвы…».

Он вел с ней бесконечные диалоги в своей голове. Он лепил её образ, как скульптор лепит богиню. Башня была его израненным телом, а Ксена должна была стать её незапятнанной Душой. Он не для того вырвал её, маленькую и испуганную, из липких лап Искаженных, чтобы она выросла дикаркой в руинах. Он загружал её разум знаниями древних: философией мертвых цивилизаций, музыкой ушедших гениев, структурой Эфира. Он грезил вырастить из неё человека Высшей Лиги. Идеальное Семечко. Свою Наследницу.

Но порой он ненавидел моменты, когда она переставала внимать. Он видел это через свои незримые очи-камеры. Он вдохновенно объяснял ей законы магии, а она… она просто ускользала от него. Её взгляд становился стеклянным, она смотрела сквозь стены, механически накручивая локон на палец. Она уходила в свои потаенные грезы, оставляя его одного в этой железной тюрьме. Это вызывало в нем слепую ярость. Ему хотелось встряхнуть её, закричать: «Слушай меня! Я отдаю тебе ключи от мироздания! Ты обязана знать, как устроена твоя клетка, чтобы когда-нибудь стать её полновластной Хозяйкой!»

Но еще больше его парализовал страх, когда она задавала не те вопросы. Те, на которые у него не было лжи. «Эжен, а кто владел этим небом до нас?» «Эжен, почему за дверью пахнет смертью, а не розами?»

Тогда он умолкал. Потому что истина была способна испепелить её. Правда заключалась в том, что он – не милосердный Бог. Он – Тюремщик, искалеченный Механик и единственный безумный Страж на стене, отделяющей её Рай от вечно голодного Ада.

– Сделай глоток… – скомандовал он в микрофон, не отрывая взгляда от её изображения. Сейчас она была здесь. Вся. Она внимала.

Ксена послушно пригубила нектар.

– Я выпила, Эжен. Теперь – твоя очередь. Закрой глаза. Представь, что это густое тепло сейчас разливается по твоей груди. Там, в самой глубине… там, где болит сильнее всего.

– У меня ничего не болит, Ксена, – автоматически, почти механически соврал он, стискивая зубы так, что послышался хруст эмали, когда поврежденное плечо пронзила очередная вспышка судороги.

[Обитель]

Ксена со стуком поставила чашку на стол. В груди, точно горькая желчь, поднималась волна разочарования. Она физически ощущала, как он лжет ей. Она чувствовала его агонию сквозь эти бесконечные мили проводов и слои бетона, как свою собственную.

«Потому что я – его часть, – честно призналась она себе, глядя на свои бледные руки. – Я не глупа, я просто идеально выдрессирована.»

Она вспомнила тот страшный день, когда ей исполнилось пятнадцать. Её первый и последний настоящий бунт. Она кричала, до крови сбивая кулаки о титановую дверь шлюза, требуя свободы, требуя права увидеть мир своими глазами.

Эжен тогда не стал спорить. Он не стал прибегать к угрозам. Он просто сказал своим обычным, бесстрастным голосом: «Хорошо. Ты хочешь Истины? Вкуси её».

И он подключил её разум напрямую к внешним камерам-очам. Без фильтров. Без ретуши. Он провел Ритуал Слияния.

Он заставил её смотреть глазами автоматической турели, как стая Искаженных – гротескных тварей, в которых едва угадывалось нечто человеческое – заживо разрывает на части пойманного мародера у самых ворот Башни. Она видела, как серая плоть отделяется от костей. Она слышала – о, этот звук преследовал её в кошмарах! – как человек захлебывается собственным криком и кровью, пока твари пируют на его ещё теплых внутренностях.

«Я держу эту дверь закрытой не для того, чтобы ты не смогла выйти, Ксена, – тихо произнес он тогда в её рыдающее сознание. – А для того, чтобы они никогда не смогли войти».

Это зрелище навсегда выжгло в ней волю к бунту. Она выбрала свою золотую клетку, потому что альтернативой была лишь бесконечная мясорубка снаружи. Она надела свои розовые очки добровольно, закрепив их намертво.

– Эжен, у меня проблема с Кристаллом, – соврала она, отчаянно пытаясь вырваться из липких объятий памяти. – Вчерашняя лекция Магистра Сагана о Звездах. Там какой-то низкий гул, мешающий восприятию.

– Конечно… – в его голосе прозвучало почти детское облегчение. Наука. Его единственный безопасный причал. – Пересылай структуру в мой поток.

Ксена отправила файл по незримым нитям Эфира.

– Вижу… – деловито произнес он, и Ксена почти физически ощутила, как он расправляет плечи там, в своей железной норе, входя в привычную роль Учителя. – Это весьма любопытный случай, Ксена. Резонанс от внешних слоев Обители. Ты ведь знаешь, что у камня есть душа? У бетона, из которого сложена Обитель, есть свой ритм, свое сердцебиение. Если голос Магистра не попадает в такт с песней камня, рождается Эхо Боли. Я сейчас наложу рунный фильтр, но ты обязана осознать: стены живые. Они поют, когда им больно.