Разрушь меня нежно

Меня дико напрягало то, как она дрожала. И это было не только от холода. Она боялась меня. Этот страх ощущался физически, и он сводил меня с ума. Мне хотелось сорваться с места, обнять её, прижать к себе так крепко, чтобы она кожей почувствовала: со мной ей нечего бояться. Я буду беречь её. Я уничтожу любого, кто посмеет на неё посмотреть. Но я молчал, вцепившись в руль, стараясь не выдать бурю, бушующую внутри.

Заправка была предлогом. Мне не нужен был бензин, мне нужно было время. И этот чертов чай, чтобы хоть немного согреть её изнутри.

Но когда я назвал её по имени, я понял, что совершил чертову ошибку.Хотел казаться случайным встречным, а в итоге выдал свою осведомленность. После этого я просто замолчал, боясь наговорить лишнего и выдать себя еще сильнее. Я даже не спросил, куда её везти – я и так знал дорогу к её общежитию слишком хорошо, и это молчание было моей единственной защитой.

Но самым тяжелым моментом стала минута, когда я наклонился к ней, чтобы открыть дверь.

Она была так близко. Я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Мой взгляд невольно упал на изгиб её шеи, на эти нежные губы, которые она испуганно прикусила. В ту секунду всё, чего я хотел – это прижаться к ней, вдыхать её запах прямо с кожи, целовать каждую черточку ее лица, каждый дюйм этой шелковой шеи. Я хотел заблокировать двери и никогда не выпускать её из этой машины. Сделать её своей окончательно и бесповоротно.

Я едва заставил себя отстраниться.

Когда она вышла на холод и закрыла дверь, я почувствовал, как в салоне стало невыносимо пусто. Я сорвался с места, боясь, что если останусь там еще на секунду, то выбегу следом и унесу её обратно.

Я сходил по ней с ума. И это было только начало моей одержимости.

Глава 5

Вероника

Ночь прошла в лихорадочном полусне. Стоило мне закрыть глаза, как реальность общежития растворялась, и я снова оказывалась в замкнутом пространстве черного внедорожника. Я кожей чувствовала тяжелую тишину, которая давила на барабанные перепонки, и этот странный, будоражащий аромат – смесь дорогой кожи, морозного дерева и чего-то острого, мужского.

Я ворочалась, сбрасывая одеяло, но не могла избавиться от ощущения его взгляда. В машине он почти не смотрел на меня, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. Это было похоже на статическое электричество в воздухе перед грозой. Кто он? Почему он смотрел на меня так, будто знал мой самый сокровенный секрет? Его голос – низкий, рокочущий – эхом отдавался в моей голове, когда он произнес мое имя. Он не просто подвез меня, он ворвался в мой мир, который я так старательно запечатывала от посторонних.

Я злилась на себя. Злилась за то, что позволила себе эту минутную слабость, за то, что села в машину к незнакомцу, просто чтобы сбежать от тени своего прошлого. Но больше всего меня пугало то, что рядом с ним, несмотря на его пугающую ауру, я на мгновение перестала чувствовать ту раздирающую боль, которую оставил после себя бывший. Одержимость Итана была шумной и жалкой, а сила этого парня была тихой и абсолютной.

Утро ворвалось в комнату не звонком будильника, а резким, металлическим щелчком замка. В нашей маленькой прихожей послышалась возня. Софи, чертыхаясь под нос и путаясь в собственных ногах, ожидаемо наткнулась на вешалку. Я услышала, как жалобно звякнули пустые плечики, задевая стену, и как по полу проскрежетали каблуки её сапог, которые она никак не могла скинуть. Эти звуки заставили меня окончательно проснуться.

Я села на кровати, обхватив плечи руками. Холод от окна просачивался сквозь ткань сорочки, но внутри всё горело от лихорадочного возбуждения. Нужно было возвращаться в реальность, выходить из этого безопасного оцепенения и снова учиться дышать воздухом, в котором теперь незримо присутствовал молчаливый незнакомец.

Я встала, чувствуя, как босые ступни обжигает ледяной пол, и вышла навстречу Софи. Она замерла в полумраке, нелепо застыв с наполовину стянутым сапогом. Её темные кудри, обычно пышным облаком обрамлявшие лицо, сейчас спутались и торчали в разные стороны, а взгляд был мутным и расфокусированным.

– Соф? – мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо в этой густой утренней тишине. – Ты как? Всё в порядке?

Она вздрогнула так сильно, что едва не потеряла равновесие. Её взгляд медленно прояснился, когда она узнала меня. В нем отразилось похмельное раскаяние и какая-то странная, лихорадочная новость, которой ей не терпится поделиться.

– О боже, Рони… – прошептала она, наконец справившись с обувью и неловко отпихнув сапоги в угол. – Прости меня. Черт, пожалуйста, прости. Я вчера была просто никакая. Мне так паршиво от мысли, что тебе пришлось тащиться в этот паб из-за моей глупости. Я ведь даже не поняла, в какой момент ты исчезла, я просто… просто провалилась в этот шум и музыку.

Она тяжело выдохнула и прислонилась лбом к холодному дверному косяку, пытаясь унять головокружение.

– Слушай, – она поморщилась, вспоминая подробности. – Уокер вчера ко мне прицепился, как банный лист. Я была так пьяна, что вообще не понимала, что он от меня хочет. Он буквально вцепился в меня и начал допрашивать: «Давно ли Рони тусуется с Блэквеллом? Откуда они вообще друг друга знают?». Выглядел он злым и каким-то дерганым, всё повторял эти вопросы про Закари, будто я должна была знать все твои секреты. В какой-то момент Стивен даже не выдержал, подошел и сказал Уокеру, чтобы тот отвалил, потому что он уже всех выбесил своими допросами. Я и сама ему что-то буркнула в духе «отцепись от меня», потому что видеть его не могу после того, как он с тобой поступил. Я просто сказала, что ничего не знаю, и чтобы он шел к черту.

Софи выпрямилась и внимательно посмотрела на меня, поправляя спутавшуюся прядь.

– О чем он вообще говорил, Рони? Почему он решил, что ты с ним общаешься?

Я молчала, пытаясь уложить в голове это имя, которое теперь обрело плоть и кровь. Закари Блэквелл.

– Я не знала, как его зовут, Соф, – тихо, но твердо произнесла я, поднимая взгляд на подругу. – До этой самой секунды, пока ты не произнесла его имя, я понятия не имела, кто сидит за рулем. Мне было всё равно. Вчера, когда я вышла из паба, у меня в голове была только одна мысль: убраться оттуда как можно скорее. Мне нужно было исчезнуть, понимаешь? Чтобы Итан не вздумал пойти за мной, чтобы не пришлось выслушивать его пьяные бредни или видеть, как он смеется надо мной с очередной девицей.

Я сжала пальцами край халата, вспоминая то чувство беспомощности на ледяном ветру.

– Я просто подошла к первой попавшейся машине на парковке, потому что больше не могла там оставаться. Я была готова на что угодно, лишь бы не возвращаться назад. Он как раз собирался уезжать и просто предложил меня подвезти. Я села к нему в машину, чтобы спастись от холода и от Итана. Это была просто случайность, Соф. Удобный момент, не более. Я даже не смотрела, кто сидит за рулем.

Софи замерла, и её глаза медленно округлились. Она смотрела на меня с каким-то печальным изумлением, будто я только что призналась в чем-то невероятном. Она покачала головой, и в её взгляде промелькнула смесь досады и жалости.

– Господи, Рони… – она тяжело вздохнула. – Ты ведь правда никого, кроме Уокера, всё это время не видела, да?

Она сделала паузу, видя, как я опустила голову, и её голос стал совсем тихим.

– Все знают, кто он, Рони. Но теперь я понимаю, почему ты – нет. Для тебя существовал только один человек.

Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова Софи были горькой правдой. Моя преданность Итану оказалась моей тюрьмой. Я действительно не смотрела по сторонам, считая, что мой мир ограничен одним-единственным человеком, который в итоге меня и предал.

– А почему Итан так задергался? – спросила я, сглатывая слезы и пытаясь сменить тему. – Ну, подвез и подвез. Какая ему теперь разница?

Софи наконец отлепилась от косяка и сделала неуверенный шаг в сторону своей комнаты, но на мгновение задержалась.

– Потому что это Блэквелл, Рони. Статус, деньги, влияние. Итан всегда старался казаться здесь кем-то важным, но на фоне Закари он – просто тень. Его перекосило от злости, потому что он не понимает, как ты вообще решилась с ним заговорить. Он-то думал, ты будешь сидеть в четырех стенах и страдать, уничтоженная его словами, а тут оказывается, что ты как-то связана с Блэквеллом. Для него это удар по эго. Он просто не может осознать, что ты теперь вне зоны его контроля.

* * *

Весь день прошел как в тумане. Я переходила из одной аудитории в другую, машинально записывала тезисы лекций и отвечала на вопросы профессоров, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Я ловила себя на том, что разглядываю людей в коридорах – тех самых студентов, которых раньше просто не замечала, считая их лишь фоном своей жизни с Итаном.

Внутри росло странное, колючее чувство: я злилась. Злилась на то, что даже сейчас, после разрыва, я продолжаю прокручивать в голове вчерашнюю сцену. Почему Итану вообще есть дело до того, с кем и куда я уезжаю? Мы расстались. Между нами больше нет обязательств, и он больше не имеет права вмешиваться в мою жизнь, контролировать мои шаги или требовать отчетов. Вчерашняя поездка была моим выбором, и то, что Итан был в ярости, больше не имело для меня никакого значения. Это осознание своей свободы было пьянящим и пугающим одновременно.

В обеденный перерыв я решила не идти в общую столовую – там было слишком шумно. Вместо этого я купила кофе в небольшом автомате в дальнем крыле и вышла во внутренний двор. Здесь было совершенно пусто. Свежий снег лежал нетронутым слоем на каменных скамьях, а небо над головой было тяжелым и серым. Я прислонилась к холодной колонне, согревая руки о картонный стаканчик. В голове, точно заезженная пластинка, звучало имя, которое утром назвала Софи: «Закари Блэквелл».

– От кого ты здесь прячешься, Вероника?

Голос прозвучал совсем рядом, низкий и пугающе спокойный, но я была настолько погружена в собственные мысли, что он долетел до меня словно сквозь толщу воды. Я не сразу поняла, что обращаются ко мне, и даже не вздрогнула – просто не успела среагировать, застряв в своих рассуждениях о праве на свободу.

– Что? – я встрепенулась, едва не выронив стаканчик, и медленно повернула голову, пытаясь сфокусировать взгляд на источнике звука.

У края дорожки, небрежно прислонившись к заснеженному парапету, стоял он. Только сейчас, в резком и честном дневном свете, я смогла по-настоящему рассмотреть Закари Блэквелла. У него была выразительная, почти кинематографичная внешность. Лицо состояло из безупречных, но мужественных линий: чётко очерченная линия челюсти и ровный нос создавали гармоничные, благородные пропорции. Его кожа выглядела ухоженной, с тёплым оттенком, будто он часто бывал на солнце.

Волосы тёмные, густые, слегка волнистые, были уложены небрежно – так, будто он не тратил много времени на прическу, но всё равно выглядел идеально. Пряди ложились естественно, подчеркивая его привлекательность. Но сильнее всего меня зацепили глаза – карие, глубокие, с теплым, внимательным взглядом. В них было что-то спокойное и уверенное, но одновременно скрыт намек на внутреннюю сложность. Такой взгляд задерживался, будто оценивал, запоминал и чувствовал больше, чем показывал. Его губы, чётко очерченные, сохраняли серьёзное выражение. В нём была сдержанная харизма человека, который не старается привлекать внимание, но всё равно его притягивает.

Закари чуть склонил голову, наблюдая за моей растерянностью, и заговорил снова:

– Не самое теплое место для отдыха. Скажи, ты всегда выбираешь самое холодное место, чтобы спрятаться, или это твой способ наказать себя за что-то?

Я замерла, пораженная его проницательностью. Стаканчик в моих руках стал опасно горячим.

– Я не наказываю себя, – ответила я, стараясь вернуть голосу твердость. – Просто здесь… тише.

– В этом университете тишина – дефицитный товар, – он сделал шаг ближе, и я невольно выпрямилась. – Твой приятель… он больше не досаждал тебе?

Я почувствовала, как горячая краска заливает шею и щеки. Он не спрашивал о сплетнях, которых, к счастью, не было – он спрашивал лично о моем состоянии.

– Он мне больше не приятель, – отрезала я, глядя ему прямо в глаза. – И мне жаль, если вчера возникли какие-то проблемы. Это была просто случайность. Ошибка момента.

Закари хмыкнул, и на его губах промелькнула тень улыбки – холодная и дразнящая.

– Случайности – это по моей части, Вероника. А вот «втягивать» меня во что-то… это еще никому не удавалось без моего на то желания. Так что не бери на себя слишком много.

Он окинул меня внимательным взглядом, задержавшись на моем полупустом стаканчике.

– Обед в одиночестве на морозе – сомнительное удовольствие. Я как раз собирался съездить перекусить в одно место неподалеку. Там спокойно, и точно нет лишних глаз. Составишь компанию?

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Рядом с ним я ощущала что-то совершенно новое, необъяснимое, и это пугало меня до дрожи в пальцах. Я не могла понять, хорошее это чувство или плохое, но оно было слишком интенсивным, слишком… настоящим. Я помнила всё, что Софи рассказала мне этим утром про его статус, про его семью и ту «высшую лигу», к которой он принадлежал. Я не была готова к таким играм. Я не хотела снова становиться частью чьего-то сценария, особенно такого опасного и непредсказуемого.

– Спасибо, но я не голодна, – быстро проговорила я, избегая его пронзительного взгляда. – И мне уже пора идти. Следующая пара скоро начнется.

Я покрепче сжала стаканчик, чувствуя, как пульс учащается просто от его близости. Мне нужно было уйти, пока это странное притяжение не заставило меня сделать глупость.

Закари не выглядел удивленным моим поспешным отказом. Он продолжал смотреть на меня, и в его глубоких карих глазах читалось какое-то странное одобрение, смешанное с привычной иронией.

– Решила выбрать прятки? – спросил он, чуть приподняв бровь.

– Решила выбрать покой, – поправила я его, стараясь говорить твердо. – Всего доброго, Закари.

Я коротко кивнула ему и пошла к дверям корпуса. Я буквально чувствовала его взгляд между лопаток до тех пор, пока тяжелая дверь не закрылась за мной, возвращая меня в привычный ритм университетского дня. Я знала, что поступила правильно, но почему-то сердце продолжало биться так, будто я только что совершила самый рискованный поступок в своей жизни.

Глава 6

Вероника

Январь окончательно сошел с ума, сменив колючие морозы сырой, промозглой мглой, которая пропитывала сами стены университета.Несколько дней после встречи во внутреннем дворике прошли в странном, вакуумном оцепенении. Я старалась максимально загрузить себя учебой, чтобы не оставлять мыслям ни единого шанса вернуться к тому разговору и к карим глазам, которые, казалось, видели меня. После занятий я отправилась в супермаркет. Холодильник в нашей с Софи комнате напоминал ледяную пустыню, а перспектива ужинать магазинными крекерами в одиночестве меня совсем не прельщала. Набрав полные пакеты – продукты на неделю, бытовую химию и всякие мелочи, которые Софи вечно забывала купить, – я подошла к кассе, уже чувствуя гудящую усталость в плечах.

Мокрый снег начался внезапно, стоило мне переступить порог магазина. Это была тяжелая, серая стена из воды и ледяной крошки, которая мгновенно превратила парковку в хаотичную мозаику из глубоких луж. Ветер швырял эту слякоть прямо в лицо. Я поглубже спрятала подбородок в воротник своего старого, поношенного худи. Пакеты безжалостно врезались в пальцы, пластиковые ручки натянулись до предела под тяжестью покупок.

Я замерла под узким навесом магазина, чувствуя, как ледяная сырость кроссовок уже начинает покусывать пальцы ног. Достала телефон, открыла приложение такси и тут же поморщилась. Из-за непогоды цены взлетели втрое, а время ожидания растянулось на добрых сорок минут. Я ненавидела такие непредвиденные траты – мой бюджет и так трещал по швам, а отдавать дневную норму на еду за десятиминутную поездку казалось верхом расточительства. Но перспектива тащить эти баулы пешком под мокрым снегом пугала еще сильнее.

Я уже была готова сдаться и нажать кнопку заказа, когда к самому бордюру, почти бесшумно, подкатил знакомый черный внедорожник. Его фары на мгновение ослепили меня, разрезая пелену ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и из салона вышел Закари. На нем была только черная кожаная куртка, расстегнутая, несмотря на пронизывающий ветер. Он двигался с той пугающей грацией, которая заставляла окружающий хаос казаться декорацией. Мое сердце сделало неритмичный кувырок. Облегчение смешалось с острым уколом смущения – мой вид сейчас был максимально далек от того «сдержанного» образа, который я выстраивала в университете. Старые лосины, кроссовки в темных пятнах и волосы, собранные в растрепанный узел. Но Закари, казалось, даже не заметил этого. Он просто подошел и, не глядя на меня, уверенно забрал пакеты из моих рук.

– Эй… – начала я, но он уже шёл к машине.

Я осталась стоять под навесом, растерянно наблюдая, как он открывает заднюю дверь, аккуратно ставит пакеты на сиденье и оборачивается.

– Тебя тоже отнести, принцесса? – крикнул он сквозь шум ледяного ветра.

– Что? – я едва расслышала собственный голос.

Мокрый снег повалил сильнее, холод пробрался глубже, и голос предательски охрип.

– Садись в машину, Рони, – повторил он громче.

От этого сокращения стало неожиданно тепло. Я не знала почему. Он говорил так, будто мы знакомы уже много лет, будто между нами не было всей этой неловкой дистанции. Это было странно и непривычно.

Я опомнилась и побежала к машине, стараясь не поскользнуться на каше из снега и льда. Захлопнув дверь, я на секунду просто сидела, переводя дыхание и чувствуя, как мокрая одежда липнет к коже. В салоне было тихо и пахло дорогой кожей.

– Привет, – сказал он, улыбнувшись.

– Привет, Закари, – ответила я. – Что ты здесь делаешь?

– Проезжал рядом и увидел, как ты стоишь там, – он кивнул в сторону входа. – Как маленький забытый щенок.

– О, ну спасибо, – сухо сказала я.

Я добавила, что собиралась вызвать такси, хотя это было неправдой. Он лишь хмыкнул, будто прекрасно это понял.

– Зачем тебе столько еды? – спросил он, бросив взгляд на пакеты за моей спиной.

– Для меня и моей соседки Софи. Я обычно закупаюсь наперёд. Ненавижу ходить по магазинам, но питаться всё-таки приходится.

Он кивнул, словно это объяснение его устроило.

– Замёрзла?

Он дотронулся до моих рук – я действительно грела их, зажав между коленями. Прикосновение было неожиданным и слишком интимным для ситуации, но в его движении не было ни паузы, ни намёка, ни попытки задержаться дольше необходимого. Почти сразу он снял кожаную куртку и накинул мне на плечи, затем наклонился и начал переключать обогрев, направляя поток тёплого воздуха в мою сторону.

Я машинально запахнула куртку плотнее. От неё пахло приятно. Не резко и не навязчиво – чем-то тёплым, сухим, с едва уловимой горчинкой, как от дерева после дождя и дорогого мыла, которое не старается понравиться. Запах был удивительно спокойным, уверенным, и от этого хотелось закутаться сильнее, вдохнуть глубже, почти жадно, словно этот аромат мог защитить от холода и от мыслей одновременно.

Он тем временем сосредоточенно настраивал климат в машине, будто происходящее не выходило за рамки обычной заботы. Я смотрела на него, не отрываясь, и не знала, как всё это воспринимать. Всё происходило слишком естественно, слишком просто – словно для него подобные жесты были привычными.

Возможно, так оно и было.

Я сидела, укутанная в его куртку, слушала, как мокрый снег барабанит по крыше машины, и чувствовала, что эта случайная встреча нарушила куда больше, чем просто планы на дорогу домой. И мне совсем не хотелось это признавать.

Машина плавно разрезала темноту, застилая стекла тающим снегом. В салоне царила та самая тяжелая, густая тишина, в которой каждый вдох кажется слишком громким. Когда внедорожник замер у самого входа в общежитие, мягкий свет уличных фонарей очертил профиль Закари, делая его черты еще более резкими и волевыми.

Я потянулась к воротнику, собираясь снять куртку, но его рука легла поверх моей. Это не было грубым жестом, но в нем чувствовалась такая непререкаемая власть, что я замерла.

– Не снимай, – произнес он, и его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал глубже, почти вибрируя у меня под кожей.

– Закари, я не могу… – я попыталась высвободить руку, но он лишь слегка усилил нажим, не давая мне пошевелиться. – Ты же сам промокнешь. Посмотри, что там творится.

Он посмотрел на меня, и в полумраке салона его глаза блеснули чем-то, что заставило мое дыхание сбиться. На его губах заиграла едва заметная, уверенная улыбка.

– Со мной всё будет в порядке, Рони. Оставь её себе. Отдашь как-нибудь потом, сейчас она мне не нужна.

– Но…

– Иди, – пресек он любые возражения.

Он вышел из машины первым, обходя капот так стремительно, что мокрый снег не успел даже коснуться его плеч. Я вышла следом, утопая в его огромной куртке, которая всё еще хранила его жар.

Закари достал пакеты и шагнул к крыльцу. Козырек над входом был совсем крошечным, едва защищающим от ледяной крупы, и чтобы не стоять под ударами ветра, ему пришлось подойти ко мне вплотную. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я оказалась зажата между холодной стеной здания и его мощным, горячим телом.

Когда он протянул мне пакеты, он не спешил выпускать их из рук. Закари смотрел прямо на меня, не отрываясь, и этот взгляд был настолько тяжелым и откровенным, что внутри всё болезненно сжалось. В этом молчании было больше электричества, чем в грозовом небе. Я чувствовала, как по телу разливается странная, забытая истома – нечто пугающее и притягательное одновременно. Это пробуждало во мне те чувства, которые, как мне казалось, давно превратились в пепел.

Его близость дурманила. Запах дерева, дорогого мыла и чего-то чисто мужского, первобытного, смешивался с запахом озона. Я подняла глаза, встречая его взгляд, и на несколько секунд мир вокруг просто перестал существовать. Не было ни снега, ни университета, ни прошлого. Были только эти карие, бездонные глаза, которые, казалось, забирали мою волю, по капле выпивая все мое сопротивление.

В его взгляде не было вопроса – там был вызов и какое-то темное, властное обещание. Мое сердце билось о ребра так сильно, что, казалось, он мог это чувствовать. Это было то самое напряжение, от которого подкашиваются ноги, когда ты понимаешь, что стоишь на краю пропасти, но тебе невыносимо хочется сделать шаг вперед.

– Спасибо, – наконец выдохнула я. Голос подвел меня, прозвучав севшим, почти лишенным силы звуком.

Я забрала пакеты, коснувшись его пальцев, и этот мимолетный контакт отозвался во мне коротким разрядом. Закари ничего не ответил, лишь едва заметно склонил голову, продолжая изучать мое лицо так, словно читал мои самые сокровенные мысли.

Я развернулась и почти вбежала в двери общежития, не оглядываясь, чувствуя, как горит кожа там, где ее касался его взгляд. Только оказавшись в теплом холле, я поняла, что всё еще судорожно сжимаю полы его куртки, а в легких не хватает воздуха, будто я только что пробежала марафон.

Я закрыла дверь комнаты и наконец позволила себе остановиться.

Тело догнало меня не сразу – сначала было только тепло, глухой шум мокрого снега за окном и тяжесть пакетов, которые я поставила на пол, почти не чувствуя пальцев. Я прислонилась спиной к двери, и прохладный пластик едва ли мог остудить тот жар, который начал медленно, но неумолимо расползаться под кожей.

Я была возбуждена.

Это осознание ударило в голову неожиданно ясно, почти болезненно. Это не было легким девичьим волнением или приятным головокружением. Нет, это было настоящее, глубокое и пугающе взрослое желание, от которого до предела сжимается низ живота, а в собственной коже становится тесно. Я давно не чувствовала ничего подобного. Ни с Итаном. Ни с кем-либо еще. Словно всё моё тело долгое время находилось в глубокой коме, в режиме выживания, а теперь вдруг резко, от одного лишь присутствия этого человека, вспомнило, зачем оно вообще существует.

В комнате Софи не было, и я выдохнула с облегчением. Мне совсем не хотелось сейчас подбирать слова и объяснять, почему на мне куртка Закари Блэквелла. Почему я не сняла ее сразу. Почему даже не попыталась возразить, когда его ладонь накрыла мою.

Я медленно прошла к кровати, всё ещё не раздеваясь. Куртка пахла им – теперь, в тишине и тепле комнаты, этот аромат стал невыносимо плотным. Он окутывал меня со всех сторон, проникая в поры, будто я унесла с собой не просто вещь, а часть его самого. Запах холодного воздуха и чего-то острого, мужского, будоражил воображение, заставляя пульс частить. Я поймала себя на том, что хочу сохранить это ощущение как можно дольше, не хочу вылезать из этого кокона, пахнущего силой.