Разрушь меня нежно

«Я хочу быть твоим до последнего вздоха».

Его слова из той ночи в машине не давали мне дышать. Я ускорялась, пока не поняла, что улицы стали незнакомыми. Фонари здесь горели редко, тусклым желтым светом, будто они тоже устали от этой бесконечной зимы. Тени стали длиннее и гуще, скрывая в себе то, что я не хотела видеть. Где-то вдалеке зашелся лаем пес, а из темного проулка донесся рваный, пьяный смех.

Я остановилась так резко, что чуть не упала. Сняла наушники. Тишина вокруг не была тишиной – она была наполнена шорохами, чужими шагами и тяжелым дыханием ночи. Я осознала, что не знаю, где нахожусь. И в этот момент страх перестал быть абстрактным. Он прошелся по позвоночнику ледяной волной.

Я достала телефон, пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по кнопкам. Экран слепил, мешая разглядеть карту.

– Заблудилась, малышка?

Голос. Мужской. Слишком близко. Я обернулась. Один стоял у стены, второй – чуть дальше в тени. Они смотрели на меня так, как никогда не смотрят на человека, которому хотят помочь. Я не ответила. Я просто развернулась и побежала.

Адреналин ударил в кровь мощным током. Ноги несли меня быстрее, чем я успевала осознавать движения. Я не знала куда, я знала только одно – нельзя останавливаться. В груди жгло, в горле стоял металлический привкус крови. Я свернула за угол, потом в какой-то узкий проулок и вдруг – со всего размаху врезалась в кого-то.

Резко. Больно. Тяжелые руки мгновенно перехватили мои плечи, удерживая на месте. Я закричала, начала бить кулаками, отталкивать, не разбирая, куда попадаю. Паника захлестнула меня, лишая рассудка.

– Тише, – раздался голос. Глубокий. Знакомый. – Тише, принцесса.

Я замерла, вглядываясь в темноту. Эти карие глаза. Темные, глубокие, полные скрытого огня. – Закари…

Это было не имя. Это был выдох всего того ужаса, который я накопила за вечер. Я не помнила, как сделала этот шаг, я просто оказалась в его руках, вцепившись в его кожаную куртку так, будто от этого зависела моя жизнь. Я прижалась к нему, пряча лицо на его груди, и чувствовала, как его сердце бьется ровно и сильно. Я дрожала всем телом – не от холода, а от осознания, что мир снова обрел опору.

Он обнял меня сразу. Не осторожничая, не спрашивая разрешения. Его руки легли на мою спину, фиксируя, не давая упасть. Мы стояли так долго, что время потеряло всякий смысл.

Наконец я немного отстранилась, чувствуя себя неловко. Закари был напряжен до предела. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном, а взгляд был темным, почти черным.

– Рони, – сказал он хрипло, – тебе не следует бегать по этому району. Особенно одной. Особенно ночью. Он провел рукой по волосам, явно сдерживая бушующие внутри эмоции. – Ты вообще понимаешь, что могло случиться?

В его голосе была злость. Но не на меня – из-за меня. Из-за этого жуткого страха за меня, который он даже не пытался скрыть. – У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, – добавил он и тяжело выдохнул. – Если бы я не поехал за тобой… Я просто чувствовал. Знал, что сегодня должен быть рядом.

Это признание пробило мою последнюю защиту. Внутри всё горело: страх, облегчение, бешено колотящееся сердце и его запах – табака, холода и парфюма. Я не планировала этого. Я вообще ничего не планировала в этот вечер. Но я поднялась на носки и поцеловала его.

Он ответил мгновенно, будто только этого и ждал все эти бесконечные дни. Одна его рука жестко легла мне на талию, прижимая так плотно, что я почувствовала бешено бьющееся сердце в его груди, а вторая зарылась в волосы на затылке, заставляя меня запрокинуть голову.

Поцелуй был требовательным, почти сокрушительным. В нем не было нежности – только дикое напряжение, которое мы оба старательно подавляли. Его губы, сначала горячие и сухие, сминали мои с такой жадностью, будто он пытался выпить сам мой страх, лишить меня воли. Я чувствовала привкус мяты и морозного воздуха, исходящий от него, и это сочетание кружило голову.

Мои пальцы судорожно вцепились в его плечи, сжимая плотную ткань куртки, а затем скользнули выше, путаясь в жестких волосах на его шее. Я отвечала ему с той же порывистостью, срываясь на сбивчивое дыхание, когда его язык коснулся моего – этот жест был собственническим, не оставляющим места для сомнений. В этом поцелуе было всё: и горечь двух недель тишины, и та уродливая ревность, что грызла меня во дворе, и внезапное, пугающее облегчение от того, что он снова здесь. Мы буквально вжимались друг в друга, пытаясь стереть любое расстояние, пока мир вокруг окончательно переставал существовать.

Когда он отстранился, его лоб всё еще касался моего. – Ты даже не представляешь, – прошептал он, – что ты со мной делаешь.

– Тогда скажи, – прошептала я в ответ. – Потому что я правда не понимаю, Закари. Я боюсь, что это какой-то абсурд, игра, какой-то мимолетное влечение .

Он закрыл глаза на мгновение, а когда открыл их, в них была такая глубина, что у меня закружилась голова. – Ты думаешь, мне нужно просто трахнуть тебя и забыть? Что это всё ради спортивного интереса? Рони, для меня ты не «одна из». Ты – единственная. Я не прошу, чтобы ты стала моей. Я прошу, чтобы ты позволила мне быть твоим.

– Что это значит? – я смотрела на него, чувствуя тепло его дыхания на своих губах.

– Быть рядом, – просто ответил он. – Не давить. Не вторгаться. Просто быть там, где ты позволишь. Я видел, как тебя сломали, Рони. И я не хочу быть тем, кто будет тебя лечить или собирать по кусочкам. Я хочу быть рядом, пока ты снова учишься дышать.

– А если я не смогу? – спросила я, и мой голос дрогнул.

– Тогда я все равно буду рядом, – сказал он так уверенно, что я почти поверила. – Я не боюсь трудностей. Я боюсь только одного – что ты уйдешь сейчас и я больше не услышу твой голос так близко.

Я смотрела на него, пытаясь найти хоть каплю лжи. Но он стоял напротив – честный, до боли настоящий. – Дай мне время, – попросила я. – Не чтобы сбежать, а чтобы принять всё это.

– Я могу ждать, – кивнул он. – Но я больше не смогу притворяться в университете, что тебя нет. Это было невыносимо. Просто скажи, где проходит граница, и я не переступлю её.

Мы стояли в тишине зимней ночи, и она больше не пугала.

– И позволь мне отвезти тебя домой, – сказал он, внимательно вглядываясь в моё лицо. – Я не оставлю тебя здесь одну.

Я медленно кивнула, соглашаясь на это предложение. Мы вышли из тени проулка, и когда наши подошвы коснулись тротуара, Закари нашел мою руку. Его ладонь была горячей и надежной. Мы пересекли пустую дорогу, держась за руки, и этот простой жест в пустом ночном городе казался мне сейчас важнее любых слов.

Он подвел меня к машине, стоявшей на другой стороне, и открыл пассажирскую дверь. Я села в салон, и тепло мгновенно окутало меня, проникая под кожу. Закари обошел автомобиль и сел рядом. Пока он заводил двигатель, я чувствовала, как между нами медленно, по кирпичику, начинает строиться что-то совершенно новое, совсем не похожее на моё прошлое.

* * *

Лучи холодного зимнего солнца пробивались сквозь морозный узор на окне, расчерчивая мою комнату длинными полосами света. Я лежала в постели, прижав ладонь к щеке – именно туда, где вчера вечером коснулись губы Закари. Тот поцелуй на прощание у дверей общежития был совсем не похож на его обычную напористость. Он был теплым, почти невесомым, пропитанным какой-то щемящей нежностью, от которой внутри до сих пор всё замирало. Это было обещание беречь меня, и это пугало и восхищало одновременно.

Позже днем в аудитории пахло старой бумагой и мелом. Профессор Рид, поправив очки, облокотился на кафедру и обвел нас проницательным взглядом. Сегодняшняя лекция была посвящена Стендалю, и в воздухе витала меланхолия французского романтизма.

– Regardez Julien Sorel, – начал Рид, постукивая пальцем по корешку книги. – (Посмотрите на Жюльена Сореля.) – Il construit une forteresse autour de son cœur. Pourquoi? Parce qu'il croit que l'émotion est une faiblesse.(Он строит крепость вокруг своего сердца. Почему? Потому что верит, что эмоции – это слабость.)

Я записывала тезисы, но мои мысли постоянно соскальзывали к вчерашней ночи. К тому, как Закари держал меня, когда я дрожала от страха в том темном переулке.

– Mademoiselle Moore, – повторил он, – que pensez-vous du silence de Julien? Est-ce une protection ou une prison?(Мадемуазель Мур, что вы думаете о молчании Жюльена? Это защита или тюрьма?)

Я подняла голову. Взгляды студентов, привыкших к тому, что профессор Рид всегда превращал лекцию в мой личный допрос, неприятно кололи кожу. Но в этот раз его пристальное внимание не вызвало во мне привычного паралича. Желание немедленно исчезнуть просто не пришло.

– Je pense que pour Julien, le silence est un mensonge qu'il se raconte à lui-même, – начала я, и мой голос, на удивление, не дрогнул. – (Я думаю, что для Жюльена молчание – это ложь, которую он внушает самому себе.) – Il croit qu'en cachant son âme, il devient invincible. Mais en réalité, il ne fait que s'effacer. La véritable tragédie n'est pas d'être blessé par les autres, c'est de mourir sans avoir jamais été découvert. (Он верит, что скрывая свою душу, становится непобедимым. Но на самом деле он просто стирает себя. Настоящая трагедия не в том, чтобы быть раненным другими, а в том, чтобы умереть, так и не соприкоснувшись ни с кем по-настоящему.)

Рид едва заметно наклонил голову, призывая раскрыть мысль.

– C'est de laisser quelqu'un nous voir tel que nous sommes, même si cela nous rend vulnérables, – добавила я, глядя прямо перед собой. – (Мужество в том, чтобы позволить кому-то увидеть нас настоящими, даже если это делает нас уязвимыми.) – On ne peut pas apprendre à respirer si on refuse d'ouvrir la fenêtre par peur du froid.(Нельзя научиться дышать, если отказываешься открыть окно из-за страха перед холодом.)

Последняя фраза повисла в воздухе. Я говорила о Жюльене, но каждое слово было адресовано той стене, которую я сама воздвигла между собой и Закари. Весь этот час я анализировала роман, но на самом деле препарировала собственную жизнь. Я поняла, что больше не хочу быть заложницей слухов Итана или собственных опасений. Я хотела чувствовать. Хотела верить, что заслуживаю той одержимой, но в то же время невероятно бережной любви, которую предлагал Закари.

Когда лекция закончилась, я не стала, как обычно, ждать, пока все уйдут. Я быстро собрала сумку, чувствуя, как внутри пульсирует предвкушение. Скорлупа треснула, и сквозь эти трещины наконец-то начал пробиваться свет.

Выйдя из здания, я сразу начала искать его глазами. Паника на мгновение сдавила горло, когда я не увидела знакомый автомобиль на привычном месте, но затем я заметила его. Знакомый черный силуэт на фоне серого снега, чуть дальше, чем обычно.

Закари стоял у машины, прислонившись к дверце. Он разговаривал с кем-то из своего окружения, кивая в такт словам собеседника, но его взгляд был неотрывно устремлен в сторону моего корпуса. Даже будучи частью компании, он оставался отстраненным, и это ледяное спокойствие в сочетании с его сосредоточенным ожиданием делало его чертовски красивым. Он строго соблюдал наш договор о дистанции, не делая шага навстречу, но я кожей чувствовала, как он выхватил меня из толпы студентов в ту же секунду, когда я переступила порог.

Я глубоко вдохнула колючий зимний воздух. Моя невидимость слишком долго была моим щитом, но сейчас, под его пристальным взором, я была готова его отбросить.

Глава 9

Закари

Я стоял у машины, прислонившись спиной к холодному металлу, и делал вид, что внимательно слушаю очередную порцию бреда, который нес Брайан о предстоящем матче. Но на самом деле все мои чувства были выведены на максимум, как оголенные провода под высоким напряжением. Мой внутренний локатор, работавший на пределе последние несколько чертовых дней, был настроен только на одну точку – тяжелые дубовые двери корпуса гуманитарных наук.

Все это время я был образцовым призраком. Я методично, с какой-то мазохистской точностью выжигал в себе желание сорваться с места, подойти к ней, просто проверить, не дрожат ли её пальцы, когда она поправляет сумку. Я видел её каждое утро – хрупкую, обернутую в тяжелое пальто, которое, казалось, давило на её плечи своей грубой шерстью, как непосильная ноша. Я ненавидел это пальто, потому что оно было частью её брони, её отчаянного желания исчезнуть и стать невидимой для этого мира.

И вот она вышла.

Когда я заметил, что она не сворачивает к тропинке, ведущей к общежитию, а направляется прямиком через парковку ко мне, я едва не выронил сигарету. Брайан замолк на полуслове, проследив за моим ошарашенным взглядом, и я почувствовал, как внутри всё натянулось, словно струна перед обрывом.

Это было не просто удивление – это был чистый, незамутненный шок. Рони шла ко мне, игнорируя десятки пар глаз, шепотки и моего друга, стоявшего рядом. Она нарушила наш договор о «невидимости» так демонстративно и смело, что я на секунду забыл, как дышать. Она подошла вплотную, и я увидел, что её взгляд больше не ищет спасения в асфальте.

– Привет, – тихо сказала она, и этот звук полоснул меня по нервам сильнее любого крика. – Не хочешь пообедать вместе? Конечно… если ты не занят.

Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается. «Если я не занят?» Да я был готов сжечь это расписание к чертям, лишь бы она просто стояла рядом.Не раздумывал ни секунды. Мне было плевать на Брайана, на застывших с открытыми ртами студентов, на Итана и на весь этот чертов мир. Я просто отшвырнул сигарету и одним резким движением открыл перед ней тяжелую дверь своей машины, приглашая внутрь своего пространства, куда не было входа больше никому.

Мы ехали молча. Я чувствовал, как салон наполняется её запахом – смесью морозного воздуха и чего-то неуловимо цветочного. Я вез её прочь от кампуса, туда, где стены не умеют подслушивать.

Местечко на окраине встретило нас тишиной и уютным полумраком. Я выбрал самую дальнюю кабинку с высокими деревянными спинками, где янтарный свет ламп создавал почти осязаемую атмосферу приватности.

Она медленно сняла своё тяжелое пальто, которое так долго скрывало её от меня, и я наконец позволил себе рассмотреть её по-настоящему в этом мягком свете. Теперь я смотрел на неё уже не просто как на красивую девушку – а как на чувство, которое медленно, опасно входило в мою кровь.

Её кожа казалась мне тёплой даже на расстоянии, словно она хранила в себе солнечный след, вопреки зиме за окном. Мелкие веснушки рассыпались по её лицу так естественно, что мне до боли захотелось провести по ним губами, не разбирая – где заканчивается мысль и начинается физическое прикосновение. В этом не было показной, кричащей привлекательности, только тихая, притягательная телесность, от которой я просто не мог отвести глаз.

Волны её светлых волос ложились на плечи небрежно, и в этом была своя, почти запретная интимность – как будто она не старалась быть красивой для кого-то, а просто позволяла себе быть собой рядом со мной. Я ловил себя на том, что хочу запомнить каждую мелочь: как движутся её блондинистые пряди, когда она чуть наклоняет голову, как мягко они касаются нежной кожи у самой шеи.

Она была в платье, открывающем её красивые ноги, которые казались бесконечными в этих сексуальных сапогах на каблуке. Но в этом полумраке её внешность была лишь вершиной айсберга. Её светлые серо-зеленые глаза с золотистыми искрами у самого зрачка смотрели спокойно, но в этой спокойности было что-то пугающе глубокое – обещание той близости, которой ещё нет, но которая уже стала возможна между нами. В них было столько жизни, что я кожей чувствовал: если она однажды посмотрит на меня так снова, я уже никогда не смогу остаться прежним.

Её губы… не вызывающие, не демонстративные – но в их форме было что-то медленное, тёплое, как долгая пауза перед самым важным поцелуем. Я вдруг подумал, что они созданы не для того, чтобы произносить лишние слова, а для той особенной тишины, которая случается только между двумя людьми.

Когда она оперлась щекой на ладонь, этот жест вдруг стал запредельно интимным – будто она не просто поддерживала голову, а в этом простом движении доверяла весь вес своей уязвимости миру. И мне.

И в этот момент я окончательно понял: моё желание к ней не было резким или грубым – оно было глубоким. Я не хотел просто взять её. Я хотел быть допущенным в её мир.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё затихает, подчиняясь её ритму. В этом приглушённом янтарном свете кабинки она казалась чем-то нереальным, вырванным из контекста моей привычной, жёсткой жизни.

– Ты очень красивая, Рони, – произнёс я низко.

Это не был дежурный комплимент, чтобы заполнить паузу. Это была капитуляция. Я смотрел на неё уже не просто как на девушку, которая мне нравится – а как на чувство, которое медленно и опасно входило в мою кровь, становясь частью системы жизнеобеспечения.

Она вздрогнула, будто мой голос имел физический вес. Тонкие пальцы мгновенно взлетели к лицу, заправляя выбившийся светлый локон за ухо – жест был таким изящным и одновременно беззащитным, что у меня свело челюсть. Она тут же опустила глаза в меню, судорожно пробегая взглядом по строчкам, которые явно не видела. Мне безумно нравилась эта её черта – утончённая скромность, которая не имела ничего общего с жеманством. Это была порода. Тихая, притягательная сила, которая манила меня сильнее любого вызова.