Разрушь меня нежно

V. F. Winter

Разрушь меня нежно

Аннотация

Моя первая осень в университете должна была стать временем надежд, но превратилась в медленное увядание. Я последовала за тем, кого любила, веря, что наше общее будущее станет моей опорой, но нашла лишь холодные упреки, беспричинную ревность и стены, которые начали сжиматься. Мир, который я строила годами, рухнул, оставив меня на пепелище собственных надежд.

Именно в этот момент он вошел в мою жизнь.

Он не спрашивал разрешения. Он просто появился — резкий, властный, пугающе уверенный. Он стал единственным, кто предложил помощь, когда я была готова сломаться, но цена этой помощи оказалась куда выше, чем я могла представить. Его внимание — это не утешение, а липкая сеть, в которой я запутываюсь с каждым днем все сильнее.

Он не умеет просить прощения и не признает чужих границ. Он решил, что я принадлежу ему, и готов перестроить мою жизнь по своим правилам. Но кто он на самом деле: мой единственный шанс выбраться из тьмы или та самая тьма, которая поглотит меня без остатка?

Это история о любви, рожденной в тени одержимости. О девушке, которой предстоит узнать, можно ли довериться тому, для кого ее жизнь стала самой опасной игрой. Ведь когда маски будут сорваны, даже самому властному богу придется склониться перед той, кого он решил сделать своей.

«Il faut que tout soit détruit pour que tout soit recréé»

Victor Hugo

Пролог

Мой приезд в этот университет должен был стать началом нашей идеальной истории. Я представляла себе уютные вечера, уверенность в нашем будущем и радость от того, что мы, наконец, по-настоящему вместе.

Но реальность оказалась иной: она пахла жженой листвой и моим собственным, медленно нарастающим отчаянием. Я была всего лишь наивной первокурсницей, которая верила: если я преодолела сотни километров вслед за своим парнем, наши отношения обретут фундамент, а не превратятся в руины.

Для него этот университет был личной вотчиной. «Старичок» второго курса, звезда местной футбольной команды, он двигался по кампусу как хозяин, окруженный свитой из таких же уверенных в себе парней и восхищенных взглядов. Его жизнь была отточена до мелочей, как идеальный механизм, в котором для меня внезапно не осталось места.

Мы жили в одном кампусе, но наши миры почти не пересекались. С каждым днем между нами пролегала всё более глубокая пропасть. Я рассчитывала, что мой приезд — решительный шаг, который наконец исправит всё, что сломалось за время разлуки. Но вместо долгожданного воссоединения меня встретил лед. Я пыталась пробиться сквозь его отчуждение, но оставалась серой мышью в тени его популярности. Он же смотрел сквозь меня, словно мое присутствие стало для него досадным напоминанием о прошлом, от которого он уже успел отвыкнуть.

Разговор, случившийся в моей комнате сразу после занятий, до сих пор пульсировал в висках тупой, ноющей болью.

— Объясни мне, почему ты каждый раз выходишь из аудитории последней? Чем ты там занимаешься, когда все остальные уже давно ушли?

Он перекрыл собой выход из комнаты, не оставляя мне ни единого шанса на отступление. Его взгляд — тяжелый, липкий — скользил по моему лицу, будто он искал подтверждение самым грязным своим подозрениям. В его глазах читалась не просто злость, а собственническая ярость, которая пугала меня больше, чем любые слова.

— Мне докладывают, что профессор слишком часто задерживает на тебе взгляд, — его голос стал тише, почти шепотом, от которого по коже пробежал мороз. — С чего бы это? У тебя есть какой-то долг перед ним, о котором я не должен знать, или тебе просто нравится чувствовать на себе чужие глаза?

Я медленно подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри всё леденеет от абсурдности его слов.

— Итан, ты о чем вообще? — я подалась вперед, впившись пальцами в спинку стула, за которой стояла. — Это университет. Я хожу туда слушать лекции по фонетике, а не для того, чтобы изучать взгляды профессора. Ты серьезно веришь в эту грязь?

— Ты лжешь! — его кулак с глухим звуком врезался в косяк, заставив меня вздрогнуть. — После всего, что было между нами! Я настоял, чтобы ты приехала сюда, я выбил для тебя место в этом мире, а ты ведешь себя так, будто имеешь право на тайны от меня!

Он сделал шаг ближе, вторгаясь в моё пространство, и запах его парфюма — дорогого, резкого, почти душного — ударил в нос.

— Почему, когда я зову тебя в бар, ты вечно прикрываешься своими учебниками? — он насмешливо оглядел мою скромную одежду. — Зачем тебе эти жалкие гроши с переводов, Рони? Играешь в независимость? Это выглядит нелепо. Ты отчаянно хочешь быть идеальной, но в этой своей идеальности для меня ты — пустой звук.

Обида разливалась внутри едкой желчью. Я из кожи вон лезла, пытаясь вписаться в его новую жизнь, в этот блеск его статуса и круг элиты, но в итоге всегда оказывалась виноватой. Виноватой просто в том, что я существую, что я здесь и что я всё ещё жду от него чего-то, кроме холода.

Больше всего ранило то, с какой легкостью он принимал на веру любые чужие домыслы, игнорируя мои слова. Он ведь обещал, что как только я приеду, эта удушающая ревность к каждому встречному мужчине останется в прошлом. Но реальность ударила под дых: здесь, в его мире, его подозрительность не просто осталась — она расцвела пышным цветом, превращая мою жизнь в бесконечный допрос. Я приехала, чтобы быть ближе, но в итоге оказалась в клетке, где каждый мой шаг становился поводом для новых обвинений.

Просидев в тишине комнаты несколько часов, я поняла, что не могу дышать в этом вакууме. Напряжение между нами стало осязаемым, липким. Я начала набирать его номер. Один раз. Пять. Десять. Я хотела извиниться, хотя не знала за что. Хотела просто услышать: «Всё нормально, Рони, приходи». Но он не брал.

На двадцатый звонок трубку наконец сняли. На фоне оглушительно ревела музыка, чьи-то крики и звон стекла.

— Ну чего тебе? — раздался громкий, вульгарный женский смех.

Я на секунду замолчала, пытаясь подавить внезапный порыв сбросить вызов. Этот смех был лишним доказательством всего того, чего я так боялась.

— Где Итан? — голос предательски дрогнул. — Дай ему трубку.

— Ты серьезно, крошка? Уже двадцатый раз за вечер? У тебя совсем нет гордости или просто заняться нечем?

— Где он? — я почти прошептала, сжимая телефон.

На долю секунды на том конце стало тише — видимо, она отвела телефон от лица. До меня донесся её голос, небрежный и нарочито громкий:

— Уокер, хочешь поговорить со своей мышкой?

Затем она вернулась к аппарату, уже с неприкрытым издевательством:

— Он оооочень занят, — протянула она, и я услышала, как рядом с ней кто-то расхохотался. — Ему сейчас совсем не до твоих скучных соплей. Ищи себе развлечения поинтереснее, а не донимай нас.

Раздались гудки. Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно обрывается.

Мир вокруг меня пошел трещинами. Это была не просто ссора. Это был урок. Публичное наказание за то, что я посмела иметь свои интересы, за то, что я не пошла с ним накануне.

Я дрожащими пальцами набрала Софи, свою соседку, которая знала всё о ночной жизни кампуса.

— Софи, пожалуйста, скажи, что ты знаешь, где сейчас Итан? — голос мой предательски дрожал.

— Вероника? — на фоне оглушительно гремели басы, слышались пьяные выкрики. — Мы у «Сигма Альфа», тут просто разнос!

— Итан там? — я перебила её, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Итан? — она на секунду замолчала, и в трубке послышался шум, будто она отвернулась от толпы. — Да, он тут, где-то у бара. Мы со Стивеном у стола для бир-понга, тут такая крутая вечеринка! Слушай, давай к нам, забей на свои переводы!

— Он… он один? — я сама не знала, зачем спрашиваю, но слова вырвались против воли.

— Рони, не начинай, — Софи вздохнула, и в её голосе проскользнуло раздражение. — Ты же знаешь, он всегда в центре внимания, вокруг него куча народу. Серьезно, брось ты это! Приезжай лучше танцевать, не будь занудой.

— Я… я поняла, — прошептала я и сбросила вызов, не дожидаясь дальнейших советов.

Действуя на чистом адреналине и боли, я накинула кроссовки, набросила рубашку прямо на домашнюю майку и выбежала в теплую ночь. Я бежала через кампус, мимо влюбленных пар, мимо смеющихся компаний, не замечая ничего вокруг. Слезы застилали глаза, превращая все в размытые пятна. Я должна была увидеть его. Должна была понять, почему его «место в моей жизни» стало для меня клеткой, из которой он теперь так демонстративно меня выставил.

Стоило мне оказаться у дома «Сигма Альфа», как хаос буквально ударил по мне. Особняк вибрировал от басов, в воздухе стояла душная смесь алкоголя, пота и дешевых сигарет. Полураздетые тела сливались в безумном танце. Я проталкивалась сквозь толпу, чувствуя, как меня бесцеремонно пихают и оглядывают с насмешкой.

И тут я увидела его. В центре гостиной, на большом кожаном диване.

На его коленях, обхватив его шею, сидела та самая девица. Я узнала её сразу — тот же надменный, резкий тон, донесшийся из динамика телефона, теперь эхом отдавался в моем сознании, когда она что-то выкрикнула, запрокинув голову. Итан, вторя ей, с диким хохотом заливал ей в рот текилу прямо из горлышка. Она извивалась в его руках, а толпа вокруг одобрительно улюлюкала, подначивая их.

— Итан! — закричала я, подходя вплотную. Мой голос сорвался на хрип.

Он медленно повернул голову. В его глазах, затуманенных алкоголем, не было ни капли раскаяния — только холодная, расчетливая ярость. Он небрежно, словно надоевшую игрушку, отодвинул девушку и встал, возвышаясь надо мной.

— Итан, что происходит? Что ты творишь?! — я уже захлебывалась слезами, чувствуя, как всё моё достоинство стекает вместе с ними на грязный пол.

— А я скажу тебе, что происходит, — выплюнул он, и в его голосе было столько презрения, что я невольно сделала шаг назад. — Мне осточертели твои игры с профессорами. Мне тошно от твоего притворного святошества. И знаешь, что больше всего бесит? Твоя жалкая попытка быть «той самой» для меня. Ты правда верила, что приедешь сюда, нацепишь маску прилежной девочки — и я буду носить тебя на руках?

Он подошел вплотную, глядя на меня сверху вниз с такой холодностью, что внутри меня что-то окончательно заледенело.

— Ты приехала сюда, оставив всё, как побитая собака, и ждала, что я стану твоим спасением? Забудь, Рони. Ты для меня — ошибка. Пресная, невыносимая ошибка, которую я совершил просто от нечего делать. А теперь ты мне мешаешь. Катись к своему профессору, пусть утешит тебя своими романами, раз уж ты так жаждешь поучений. Для меня ты — никто.

Он развернулся, по-хозяйски взял ту девицу за руку и, не оглядываясь, повел её вверх по лестнице, к спальням.

Я осталась стоять в центре зала под прицелом десятков насмешливых глаз.

— Глядите, зубрилку выкинули! — крикнула какая-то блондинка.

— Эй, Мур! — загоготал парень из его команды, преграждая мне путь и демонстративно хлопая себя по паху. — Зачем тебе этот старик Рид? Иди к нам, мы покажем тебе варианты получше!

Я развернулась и выбежала из дома, спотыкаясь и задыхаясь от нехватки кислорода. Воздух казался раскаленным свинцом — он обжигал легкие, не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Ноги подкосились, и я рухнула на бордюр у самой обочины.

Рыдания вырывались из груди хриплыми, надрывными звуками. Самый родной человек — тот, кто клялся, что я его жизнь, и умолял последовать за ним — в одночасье уничтожил меня. Вместо доверия — слепая вера в грязные домыслы и дешевые сплетни. Ни попытки выслушать, ни желания заглянуть мне в глаза. Только холодное, презрительное обвинение, поставившее точку на нашем «мы». Бороться за правду оказалось для него слишком утомительно, куда проще было растоптать меня и выбросить из своей жизни.

Я сидела на холодном камне, вжавшись в себя, пытаясь просто не дрожать. Ногти больно впивались в плечи, но эта резкость была почти приятной — она отвлекала от того, что происходило внутри. Где-то рядом шумели машины, чей-то смех резал слух, и от этого чужого шума становилось только хуже. Мир вокруг жил своей жизнью, абсолютно не замечая, что я только что потеряла всё, во что верила.

Собрав последние крохи сил, я заставила себя встать. Колени дрожали, перед глазами всё плыло от слез, но я бежала. Бежала в свое единственное убежище — в тихую комнату общежития. Туда, где можно было окончательно рассыпаться на части в темноте, где никто не видел моего позора.

Глава 1.

Спустя три месяца

Колумбус встретил меня колючим январским ветром, который прошивал пальто насквозь, не оставляя шансов сохранить домашнее тепло. Я сильнее затянула шарф, вдыхая морозный, пропахший гарью и влагой воздух вокзала. Колесики чемодана надсадно дребезжали по обледенелому перрону, выбивая рваный ритм. Я вернулась в кампус после зимних каникул, но вместо привычного восторга чувствовала лишь глухую тяжесть. Город не стал моим — он превратился в место, где меня сломали.

Последние три недели в Эшленде прошли на автопилоте. Я улыбалась родителям, обменивалась подарками с подругами под сияющей рождественской елкой, ела домашний пирог, вкус которого едва различала. Я была там физически, но внутри меня поселилась тишина, которую не могли пробить ни смех близких, ни праздничные гимны. Я разучилась радоваться искренне. Моя улыбка стала всего лишь вежливым жестом, щитом, за которым я прятала свою пустоту и растоптанную значимость.

В такси я вцепилась в край сиденья, пытаясь заставить себя не смотреть в окно. Но взгляд предательски соскальзывал туда снова и снова. Город проплывал мимо — серый, заваленный грязным снегом, ставший бесконечно чужим. Огни кофейни, где мы так часто сидели, вывеска книжного магазина... Каждая улица превратилась в мину, готовую взорваться воспоминанием, от которого внутри всё сжималось. И всё же я смотрела. Впитывала каждый переулок, каждый знакомый поворот, пытаясь превратить эту жгучую боль в привычный, глухой фоновый шум своей новой, пустой жизни.

Возле общежития было многолюдно. Студенты выгружали сумки, смеялись, перекрикивались, обсуждая каникулы. Их восторг казался мне почти вульгарным, болезненно ярким. Еще совсем недавно я была такой же — влетала по этим ступеням, не чувствуя земли под ногами, задыхаясь от сладкого предвкушения новой жизни. Тогда мир казался мне огромным подарком, который только предстоит развернуть. Сейчас я поднималась медленно, чувствуя тяжесть каждого шага, словно на плечи мне накинули пыльный, свинцовый плащ. Радостные крики за спиной звучали как шум на чужом, непонятном языке. Я больше не была частью их праздника. Я была тенью, пробиравшейся сквозь толпу живых людей.

Единственное, что заставляло меня двигаться дальше — это моя цель. Я слишком долго уговаривала родителей отпустить меня сюда, слишком много сил они вложили в то, чтобы оплатить счета, которые не покрывала стипендия. Я не могла их подвести. О жилье и личных расходах я вообще молчала, стараясь брать как можно больше заказов на переводы от малобюджетных онлайн-издательств. Ночи за текстами были моей платой за право однажды исчезнуть.

Я должна была закончить университет, стать той дочерью, которой родители смогут гордиться, а потом — просто уехать. Мне не нужно было величие или успех — мне нужно было место, где никто не будет знать моего имени, где я смогу просто просыпаться по утрам, не чувствуя, как внутри всё сжимается от одного воспоминания об этом городе.

Я толкнула дверь в нашу небольшую общую прихожую, разделявшую две комнаты.

— Вероника! — Софи вылетела мне навстречу, прежде чем я успела поставить сумку.

Её объятия были крепкими, теплыми и пахли чем-то сладким, вроде ванильного латте. Софи — высокая, яркая, вечно загорелая — казалась человеком, который привез с собой собственное лето. Её густые каштановые кудри щекотали мне лицо, создавая уютный кокон, в котором хотелось спрятаться от всего мира. Она была единственным человеком в этом городе, кто не разочаровал меня и не отвернулся, когда мой мир рухнул на глазах у всего кампуса.

— Боже, я так рада наконец-то снова тебя видеть! — прошептала она, отстраняясь и тут же вцепившись взглядом в моё лицо. Она внимательно изучала меня, прикусив губу. — Ну, рассказывай. Как Эшленд? Ты выглядишь... прямо светишься. Хотя, может, это просто мороз?

— Всё хорошо, Соф. Тишина, снег и слишком много домашней еды, — ответила я, выдавливая привычную вежливую улыбку. Ложь давалась всё легче. — Рассказывай лучше, как твоя Флорида?

Глаза Софи вспыхнули. Ей не нужно было повторять дважды. Пока я затаскивала чемодан в свою комнату, она порхала следом, прислонившись к дверному косяку и не умолкая ни на секунду.

— О боже, Рони, это было безумие! После наших декабрьских морозов оказаться в Майами — это как попасть на другую планету. Мы с родителями почти не вылезали из океана, — она забавно замахала руками, изображая заплыв. — А еще я познакомилась с парнем. Его зовут Марко, он учится в юридическом в Таллахасси. Он такой... ну, знаешь, из тех, кто цитирует классиков, но при этом выглядит как модель с обложки. Мы полночи просидели в баре на крыше, обсуждали всё на свете — от политики до мемов с котами.

Я кивала в нужных местах, открывая чемодан. Софи продолжала сыпать деталями: какой песок на пляже Саус-Бич, какие коктейли они пили, как она обгорела в первый же день и как её мама пыталась сосватать её сыну маминой подруги. Её голос лился непрерывным потоком — живой, звонкий, полный надежд и мелких, уютных драм.

— ...в общем, это было лучшее Рождество в моей жизни, — закончила она, немного запыхавшись, и вдруг посерьезнела. — Слушай, я видела твое расписание на доске объявлений в холле. У тебя завтра первым делом — литература, да? А у нас на журналистике поставили теорию медиа в это же время на другом конце кампуса. Похоже, завтракать вместе у нас не получится.

— Ничего страшного, — спокойно ответила я, выкладывая на полку томик Гюго. — Не переживай за меня. Я справлюсь.

— Ты как всегда, — она мягко улыбнулась, не заметив моего оцепенения. — Ладно, разгружайся. Я пойду поставлю чайник. У меня есть печенье, которое мама испекла специально для тебя, сказала, что тебе нужно «немного подсластить жизнь».

Я кивнула ей с улыбкой, и Софи вышла в нашу прихожую. Как только за ней закрылась дверь, я снова повернулась к книжной полке.

Кончики пальцев коснулись корешков — моих единственных преданных друзей. Гюго, Ламартин, Дюма... Я медленно вела рукой мимо томов Жорж Санд, Гарди, Элиот. Уайльд и Гаскелл стояли чуть в стороне, будто ждали моего возвращения. В этих строках XIX века было больше благородства, чем во всей современной реальности.

Я щелкнула выключателем настольной лампы. Теплый свет залил стол, и я осторожно выложила свою камеру. Родители подарили её мне на выпускной, и она была моим продолжением. Раньше я любила снимать людей — ловить их искренность. Теперь же я смотрела на неё как на щит, который поможет мне смотреть на мир, не прикасаясь к нему.

Разложив вещи и приведя комнату в порядок, я села на край кровати, глядя на пустой чемодан, брошенный у ног. Вещи были на полках, но это место так и не стало домом. Завтра снова лекции. Снова коридоры, полные шепота, и взгляды, которые будут обжигать спину после того, что произошло осенью. Но теперь у меня была броня, закаленная январским льдом.

Я подошла к окну и обхватила себя руками, впиваясь пальцами в собственные плечи, словно пыталась удержать себя от того, чтобы окончательно рассыпаться. Я смотрела на далекие огни, но не видела их. Колумбус больше не владел моим сердцем — теперь он казался просто транзитной станцией, холодным залом ожидания, где мне не посчастливилось застрять.

В голове пульсировала только одна установка: просто пережить это время. Стать тише воды, превратиться в серую тень, которую никто не замечает в толпе. Никаких драм, никаких лишних движений. Одиночество было единственным, чего я по-настоящему хотела — спрятаться в нем, как в коконе, и просто проживать день за днем. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.

Глава 2.

Наблюдатель

Я никогда не считал себя терпеливым человеком. Но когда дело касалось её, время словно растягивалось, превращаясь в густую, тягучую субстанцию. Терпение — это не просто ожидание, это форма обладания.

В кампусе сегодня было шумно. Январь выплеснул на улицы сотни студентов, вернувшихся с каникул. Я сидел в машине, наблюдая за этим муравейником через темное стекло. Двигатель работал едва слышно, в салоне было тепло, а снаружи ветер швырял горсти колючего снега в прохожих. Обычно в этот день возвращались все, и я просто ждал, когда среди сотен чужих лиц появится то самое. Единственное, которое имело значение.

Я припарковался напротив входа в общежитие. Чёрный внедорожник, глухая тонировка. Таких машин здесь полно, я не выделялся и не стремился к этому. Сегодня мне не нужна была публика.

Такси притормозило, и я сразу узнал её — даже со спины, даже закутанную в это тяжелое черное пальто. Вероника. Она двигалась медленнее, чем остальные, как-то неуверенно. Я смотрел, как она борется с чемоданом, как колеса застревают в снежной каше на тротуаре. Она остановилась, выдохнула, поправила сумку на плече.

В этом жесте было столько усталости, что у меня на секунду свело челюсти. В прошлом семестре она была другой. Я помню, как впервые увидел её: она бежала по студенческому городку, никого не замечая, словно этот мир ей совсем не интересен и у неё существует только свой собственный. Она казалась мне совершенной, идеальной в своей отрешенности от толпы. Но тогда за её спиной всегда маячила чужая тень. Тень парня, ради которого была готова на любую преданность.

Я презирал его. Не потому, что он был моим соперником — он никогда им не был. Я презирал его за то, что он владел тем, чего не мог оценить.

Сейчас всё ощущалось иначе. Сильнее. Тяжелее. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри затягивается узел. Я знал, что теперь она одна. Это было видно по тому, как исчезло ощущение «второго присутствия» в её движениях. Она больше не проверяла телефон каждую секунду, не искала никого взглядом. Она стала почти прозрачной в своей отстраненности.

Я смотрел на её светлые локоны, растрепавшиеся от ветра, и на её лицо. Веснушки. Крошечные золотистые точки, которые она почему-то вечно прятала, считая их изъяном, но от которых я сходил от ума. Мне хотелось, чтобы она перестала их скрывать. Мне хотелось, чтобы она вообще перестала скрываться.

На каждой лекции, на которые я пробирался тайком, садясь в самый дальний угол аудитории, я наблюдал за ней. Когда она отвечала, в ней чувствовалась эта скрытая, почти пугающая сила. Она никого не боялась, уверенно держалась перед преподавателями и десятками чужих глаз. Но сейчас, после того как ей разбили сердце, я смотрел на неё и не был уверен, что от той прежней Рони хоть что-то осталось.

Мне хотелось выйти. Вырвать у неё этот чертов чемодан, который она тащила с таким трудом. Сказать что-то простое. Но я знал: один неверный шаг, и она захлопнется. Обо мне в университете говорили разное — статус, деньги и фамилия всегда рождали ворох сплетен. Если она увидит меня сейчас, она просто посмотрит сквозь меня своим ледяным взглядом и уйдет.

Её нельзя брать напором. Её нужно изучить до последнего вздоха.

Я смотрел, как она скрывается за дверями общежития, и продолжал сидеть на месте. Мне не нужно было идти за ней сейчас. Нужно было понять её новую ритмику. Сломлена ли она окончательно или готова сжечь прошлое ради новой главы?

Я знал о ней многое. Маршруты, привычки, даже то, как она прикусывает губу, когда нервничает. Но я оставался в тени, выжидая момент, когда её раны затянутся настолько, чтобы она смогла увидеть кого-то другого. Кого-то, кто не просто заполнит пустоту, а станет её миром. Бездействие выжигало меня изнутри. Но я умел ждать. Я хотел её всю, целиком, без остатка.