Страна зелёного солнца

Ян Один

Страна зелёного солнца

Посвящается тебе.

От всего сердца.

ЧАСТЬ I

Вы получаете то, что занимает ваши мысли.

Хотелось бы вам того или нет, ваши мысли

служат приглашением.

Альфа

ХРОНИКИ

Выдержка из мемуаров майора Жан-Ив Ле Дриана «Падение Страны. Начало и конец Третьей мировой войны».

« <…> "Отказ в противоракетной обороне №1. Отказ в противоракетной обороне №2. Запущена программа… Отказ. Запущены протоколы безопасности… Отказ…"

Когда представитель власти совершает ошибку, его, как правило, охватывает злость или недоумение. Но лицо Дэниела Леруа было непроницаемым. Он сидел в кабинете один, облокотившись о стол. По правую руку от него стоял телефон для экстренной связи. На той стороне провода командный пункт рапортовал о начале конца.

Услышав несколько раз подряд сообщения об отказах, я впал в состояние, близкое к панике, и сказал:

– Cэр, мы должны эвакуировать вас в безопасное место.

– В поражениях рождается сила, – ответил он. – Я остаюсь.

Это были последние слова полковника сухопутных войск Городской армии Дэниела Жан-Луи-Бриджит Леруа <…>.

А наше отступление было тяжёлым. Огромная толпа наводнила дороги, площади и мосты Города. Люди бежали из Страны. Бежали от самой мысли, что всего за двенадцать часов наша Родина, эта величайшая конфедерация трёх держав Евросоюза, может быть стёрта с лица Земли <…>.

В результате бомбардировки были уничтожены все крупные города, разрушены и повреждены предприятия, склады, дороги, порты, вспомогательные суда, отравлены радиацией вода и почва, подчистую разорён Город – столица Страны… <…>

Ещё один раз я видел полковника Дэниела Леруа на набережной Бранли, около моста Анли. Он не пытался спастись из Города <…> ».

ПРОЛОГ

Отдалённый взрыв раскатился над Пригородом.

Полковник Дэниел Леруа выглянул из приоткрытого окна гостиной и увидел, как далеко за горизонтом взметнулось чёрное облако, и как Томменсы, соседи напротив, выбежали из дома. Мари Томменс тянула за руку трёхлетнюю дочку, которая потирала сонные глаза и всхлипывала. Рон Томменс катил два чемодана в непромокаемых чехлах. Колёсики застревали в швах брусчатки, и Рон негромко ругался. Звуки его голоса, как шарики льда, медленно таяли в предрассветных сумерках.

На широкоскулом лице Дэниела отобразились сложные чувства. Он с трудом соображал, потому что голова раскалывалась от боли, а от засохших пятен крови на кителе к горлу подступала тошнота.

Новый взрыв сотряс округу. В ответ ему свет фонарей моргнул один или два раза и погас.

Дэниэл перевёл взгляд вглубь гостиной – на светловолосую миловидную женщину, которая вытаскивала вещи из платяного шкафа и заталкивала их в дорожную сумку. В домах электричество пропало с первыми взрывами, и в полутьме она близоруко щурилась, отчего её лицо казалось обессилевшим.

С минуту полковник наблюдал за ней, а затем негромко проговорил:

– Анни, ты слышала меня?

Не оборачиваясь, женщина раздражённо повела плечами.

– Ты твердишь одну и ту же фразу с тех пор, как вернулся, – ответила она. – Я не глухая. Разумеется, я всё слышала.

Холодный голос жены обжёг Дэниела. Головная боль усилилась, грозя свалить с ног. Он достал бы из кармана синюю таблетку и немедленно проглотил её, но Анни и без того напугана. Он понял это, как только переступил порог дома, и она прижалась к нему всем телом. Мягкие руки с нежным трепетом гладили широкую спину и поседевшие от пепла волосы. Всхлипывания перемежались словами.

Через эти прикосновения Дэниел медленно, как яд, впитывал страхи Анни. Он снова слышал сирены военных кораблей на речной пристани Города. Слышал гудки заводов и голос диктора в радиоприёмнике, который передавал информацию о «грязных» бомбах и об эвакуации выживших.

Вынести этого полковник не мог. «Я возвращаюсь в Город», – сказал он – и в одно мгновение выросла между мужем и женой глухая стена отчуждения.

– Не говори, что не думала об этом, – подавив приступ головокружения, Дэниел опустился в своё рабочее кресло и положил руки на подлокотники. – И всё-таки ты меня ждала.

На этот раз женщина наконец посмотрела на мужа, и выражение её лица внезапно стало жёстким и очень настороженным.

– Ну говори же. Я пока совершенно ничего не понимаю, – произнесла она.

– Не понимаешь? – переспросил полковник.

– Не понимаю!

– Это чёртово радио несёт полную чушь, Анни. Взгляни на меня. Я там был.

– И ты здоров?

Он медленно кивнул:

– Всё наладится. Вот увидишь.

Едва полковник договорил, как с улицы донёсся протяжный вой сирен экстренной эвакуации Пригорода. Уже второй за это страшное утро. Женщина нахмурилась и снова повернулась к шкафу.

– Ты военврач, Анни, – чувствуя нарастающее раздражение, Дэниел заговорил громче. – В Городе много раненых. И все они ждут помощи.

– Здесь я бессильна помочь, – женщина бросила в сумку своё лучшее платье и застегнула молнию. – Жаль это говорить, но к утру они будут мертвы, потому что шесть часов назад по нашей Стране был нанесён ракетный удар. Дэниел, это были «грязные» бомбы, осколочные снаряды, бактериальное оружие и кристаллы с вирусами. И ещё такое, о чём даже ты не слышал. А теперь вот что. Час назад ветер переменил направление. Он дует с северо-запада. Значит, скоро это будет здесь. И мы все умрём, потому что от «грязных» бомб нет лекарства. А я не хочу умирать. В конце концов, эвакуационный самолёт летит в Бельгию, к нашему сыну…

На широком лбу полковника налилась вена. Он не общался с Леруа-младшим с тех пор, как тот внезапно бросил институт и уехал за границу. А после ошеломляющей новости о женитьбе сына Дэниел отнёс его вещи в гараж, снял со стен фотографии, запечатал их в коробку и засунул на чердак.

Анни как будто накрыло волной ужаса, когда она увидела голую стену над лестницей, освещённую косыми лучами тёплого сентябрьского солнца. В тот же день она сходила в фотостудию и распечатала снимок двухлетнего внука. Едва научившийся стоять малыш с большими серьёзными глазами сжимал в руке рисунок с тремя то ли детьми, то ли подъёмными кранами на забавных ножках. И Дэниел, озлобленный на сына, к внуку проникся внезапной симпатией. «Этот мальчишка, – отметил полковник про себя, – знает, чего хочет. Он обязательно будет счастлив».

Да, полковник искренне желал внуку счастья. Но сына продолжал презирать. Анни об этом знала. Но гораздо хуже было то, что долг присяги ничего для неё не значил…

С минуту Дэниел просидел неподвижно и в полном молчании, а потом вдруг встал, сжимая кулаки. Вскрикнув, женщина подалась назад, однако удара не последовало.

Не отводя от жены взгляда, полковник думал о человеке, которого всего несколько часов назад вытащил из-под обстрела. Молодой парень с длинными светлыми волосами корчился на мостовой и кричал, пока Дэниел закрывал его своим телом. Снаряды разрывались так близко, что чувствовался запах горелого пороха.

Нет, ещё не всё было потеряно.

Далеко не всё.

– Убирайся, пока я тебя не убил, – медленно поговорил полковник. На его мрачном лице проявилось отвращение. – А я не отступлюсь. Я возвращаюсь в Город.

Анни села на кровать и заплакала.

– Ты всегда любил клятый кусок земли больше, чем меня. Это сумасшествие… Я знаю… Всегда знала… – прошептала она, всхлипывая. Веки её опухли. Губы дрожали. – Ты даже забыл про годовщину нашей свадьбы, Дэниел. Мой подарок – в спальне, на прикроватном столике. Ужасно, что до семьи тебе нет никакого дела.

Возможно, в глубине души женщина ещё надеялась на то, что муж последует за ней, однако полковник остался стоять там, где стоял. Потемневшими глазами он проследил, как Анни накинула на плечи пальто, взяла сумку и вышла из комнаты. Затем он приблизился к распахнутому окну.

Слева, из-за кирпичной стены соседнего дома, разливался по небу рассвет. Воздух был пряным и густым, – чёрное дыхание Города ещё не достигло Пригорода, раскинувшегося в тридцати милях от пожарища.

Вдруг третий, самый продолжительный вой сирен, разогнал повисшую в доме тишину. Он оповещал округу о завершении эвакуации. Усмехнувшись, полковник отвернулся от окна и приступил к сборам.

Он взял с собой два комплекта белья, пакет с едой, хороший револьвер бельгийского производства, стоивший не менее пятисот долларов, и две сотни патронов. Всё это Дэниел сложил в рюкзак. Затем после недолгих раздумий он вернулся в спальню и забрал с прикроватного столика продолговатый предмет в праздничной упаковке. Им оказалась шахматная доска с вырезанной на торце монограммой семьи Леруа.

Даже не оглянувшись в последний раз на свой дом, полковник закинул рюкзак на плечи и зашагал прочь от этого места, прочь от солнца – в сторону, противоположную той, куда ушла его жена.

Рюкзак за плечами был тяжёл. Но ещё тяжелее было у Дэниела на сердце. Упрямо сдвинув брови, он шагал навстречу туманной дымке утра совершенно один перед лицом изувеченного войной мира.

1

«Я должен писать ясно, – сказал себе полковник Дэниел Леруа, – так, чтобы прочитать это можно было через много лет. И, самое важное, должен писать мелко, потому что в бумаге я органичен. И я хотел бы оперировать большим количеством фактов, однако приходится довольствоваться тем, что есть».

Порыв яростного ветра из оконных щелей поколебал пламя свечи. Он бесновался над руинами Города уже второй день. Серый пепел тучей ложился на воды реки, которая дугой обхватывала окраины Города. Гладь её была тёмной и неспокойной. И от этого красноватый отблеск из окна унылого дома полковника казался зловещим.

Но Дэниела не заботило то, как его дом выглядел со стороны. Ящик, чтобы сидеть. Печь, чтобы согреться. Стол, ручка и листок, чтобы писать. Это всё, что сейчас ему было нужно.

Встряхнув ручку, он написал близко к краю страницы: «История об окончании моей вражды с людьми. Написана полковником Дэниелом Леруа в доме, который он отстроил сам на окраине Города у набережной Бранли».

После этого он отложил ручку и всё перечитал. И добавил, неудовлетворённый: «Я честен перед собой».

«Да, – подумал полковник, – я действительно честен». Затем он снова взял ручку и продолжил: «Я не писатель, а солдат. Моё призвание – служить обществу и Стране. Даже пишу я потому, что привык нести отчёт перед собой, перед Отечеством и перед Богом. А за сегодняшний день отчёт таков: я убил своего друга. Он был рядом со мной почти шестнадцать лет. Ровно столько же я служил Стране. За эти годы меня награждали орденами и медалями, я встречался с президентами и давал им советы. Но война всё перечеркнула. Разорён Город, столица Родины. Уничтожен ревущим пламенем Пригород и всё вокруг на сотни миль вглубь Страны.

Первое время после начала конца я жил, как в тумане. Некому было убирать трупы и тушить пожары. Повсюду торчали мёртвые руки, ноги и головы. На мостовых мешками валялись туловища. До самых холодов держался невыносимый смрад. С их приходом небо затянуло, и посыпал пепел. Теперь от него нет спасения. Он повсюду…»

И тут – словно бы в противовес – на ум полковнику пришло воспоминание из прошлой жизни: солнце, синее небо, река, напоенная влагой и свежестью… Но потом в окно снова ударил ветер, и видение пропало.

«…Однако жить дальше как-то было нужно, и я жил. Жил в бесконечном напряжённом труде. Мне не хватало пропитания и самых необходимых вещей. Всё своё время я тратил на их поиски. Ситуацию усугубляли неясный сумрак и подземные толчки. Раз в месяц, а может быть и чаще, земля начинала глухо дрожать, и ландшафт Города менялся.

И я не переставал думать о том, что кто-то другой мог бы справиться лучше меня. Изобрёл бы электричество, посадил дерево или отстроил дом, а не лодочный сарай. Но что имелось у меня в багаже? Летучая мышь, вытатуированная на руке, клок волос на груди да сильное тело и выносливость, позволявшая мне брести до последнего, – пока не рухну замертво. А всё остальное – невежество. Все мои знания об управлении государством и командованием армией сейчас – не более чем бесполезный хлам. Я не разбираюсь в хирургии, агрохимии или строительстве. И у меня, в отличие от Анни, нет флегматичного склада ума. Более того. Я даже плавать толком не умею. Выходит, я вообще ни черта не умею и руководствуюсь в поступках только целями и идеалами. Я предан им настолько, что даже после смерти моё тело продолжило бы шагать вперёд вопреки всему.

…Так продолжалось до тех пор, пока над Городом не разразилась буря. Сам факт непогоды меня не удивил, поскольку после войны бури здесь регулярные. Но таких, как эта, я ещё не видел. Молнии в ночи били сплошным потоком, взметая осколки кирпича и бетона, и в рёве грома звучала леденящая кровь жестокость. Казалось, буря насмехалась надо мной, словно бы говоря: «Мертвецы служат кормом для червей, а никакой не Родине!» А я смеялся в ответ. Я не боялся, потому что находился в царствии небесном на земле. Я был в раю.

На следующий день, когда немного прояснилось, я осмотрел окрестности и в нескольких милях от дома наткнулся на контейнер. Его измятые бока были покрыты сероватой взвесью, а двери держались на честном слове. От контейнера к подошве холма с одной стороны тянулась расщелина глубиной около пятнадцати футов, а с другой – вывороченные ветровалом деревья. Значит, ночью прошёл торнадо. Он оставил после себя разрушительный след и контейнер. Контейнер, доверху набитый ящиками с бутилированной водой, консервами, зубными щётками, мылом, чистой одеждой и медикаментами…

Таким образом, проблема моего жизнеобеспечения решилась в один миг. Я принял появление контейнера возле дома как чистой воды подарок судьбы. Как дар за верность долгу и Отечеству.

Да, в тот период времени я всё ещё верил в судьбу. Абсурдно? Возможно. Я согласен, это абсурд – считать себя кем-то вроде избранного. Однако именно вера в это помогала мне тогда держаться на плаву. И благодаря ей же я мог наконец приступить к выполнению своих прямых обязанностей.

В первую очередь, меня интересовал центр Города. Уцелел ли он?.. От этого зависели мои дальнейшие действия.

Тёмные улицы и руины, местами сохранившие форму домов… К этому времени мои глаза полностью адаптировались к вечным сумеркам, и я знал, что иду по жилому району. И даже пытался возродить в воспоминаниях то, как он выглядел прежде – его улицы с деревьями и домами посреди зелёных лужаек. И людей на этих улицах. Вот здесь живёт врач. Здесь – адвокат. А немного ниже – владелец магазина. На лужайках носятся дети и собаки, у обочины стоит автомобиль…

Так я прошёл одну четвёртую часть Города и оказался на главной площади.

На первый взгляд, всё выглядело хуже некуда – площадь превратилась в развалины. Под пеплом проступали очертания мертвецов. Кое-где чернели погнутые фонарные столбы. И ещё здесь было тихо. Очень тихо. Ветер бесшумно мёл по земле пыль и сухую листву. Бесшумными были и мои шаги.

Я уже собрался повернуть назад, но вдруг из-за облаков на мгновение выглянула луна, мелькнула в небе зеленоватая точка – и из темноты надвинулась настолько огромная тень, что её очертания терялись в поднятой ветром пелене.

Это была старая викторианская церковь в северо-западной части площади. Здание, практически не пострадавшее при бомбардировке, хранило память о великих свершениях предков. Несколько сотен лет назад они заложили здесь фундамент будущей Страны. И именно отсюда свою историю моя Родина начнёт вновь.

Вот что я понял в тот миг, когда увидел церковь.

С тех пор каждый божий день я возвращался на площадь, вынимал из трехколёсной тачки лопату и принимался копать. Тяжёлые булыжники я складывал в тележку и ссыпал в воронки – выравнивал землю. Как мог, восстанавливал раздробленную и обуглившуюся от пожаров брусчатку, отмывал витражи и удалял пыль с картин в церкви. И иногда мысленно разговаривал с ней. Я обещал, что люди скоро вернутся в Город, что Родина не будет ими забыта. Я свято в это верил. Но с течением лет вера уступила место непониманию. Чего все боятся? Радиации? Последствий применения «грязных» бомб?.. Гнусная ложь сплошь и рядом. И я – живое тому подтверждение.

В конце шестого года что-то во мне надломилось. Я стал разговаривать вслух, и слова мои звучали безрадостно. Всё сводилось к тому, что жизнь – это беспросветная ложь, а истина открывается лишь в конце пути.

Моя психика стала напоминать маятник, который переносил мысли из одной крайности в другую. И на то имелась причина. Из глубин сознания, а может быть откуда-то извне ко мне потянулся бессловесный шёпот. Вот тогда-то я и предпринял попытку узнать хотя бы что-то. Что-то такое, что помогло бы мне не сойти с ума.

С этой целю я вышел за пределы Города и прошагал около семидесяти миль вдоль северо-западной границы центрального района Страны. Руины, брошенные машины, человеческие кости в засохшей траве у дорог… И больше – ничего. Ни единой живой души.

Я был буквально уничтожен увиденным. Вернувшись в Город, всё время что-то путал, в основном сидел дома и молчал, представляя, что война – это плод моего воображения. Всё, что было, – сны: предательство женщины, вой воздушной тревоги и тысячи отступающих перед несуществующей угрозой солдат. При этом внутри меня нарастала злоба. Да, злиться всегда проще, чем ждать чуда.

А чуда всё равно не произойдёт. Принять этот факт непросто. Ещё сложнее справиться с последствиями. С последствиями, которые заключались в том, что люди оказались для меня навсегда потерянными. Потерянными потому, что утратили для себя Родину. Для них теперь нигде нет места. Бессмысленно бормочущие идиоты бредут чужими дорогами в чужих землях, – а в дороге нет ничего, что имело бы смысл. Даже здесь, на развалинах Города, лично у меня есть чувство цели, и куда бы я ни направился, оно всегда будет со мной. Я один буду нести его до самой смерти.

Хотя нет. Тут я не прав. Не один.

Спустя пару недель после возвращения в Город на пороге моего дома появился щенок. Он просто сидел там, длиннолапый, и смотрел на меня ярко-зелёными глазами. Так же просто я взял его на руки и потрепал за ушами. И от этого прикосновения кровь прихлынула к голове, и всё вдруг стало просто и легко.

С появлением щенка моя жизнь вновь обрела некую форму постоянства.

С первыми сумерками мы уходили в Город, а домой возвращались в ночи. Я растоплял печь, ставил на плиту воду и готовил ужин. После этого садился за шахматы. Джек не выделялся умом, но зато любил риск. Он был отличным игроком. И почти всегда мне отвечал – ласково и без запинки.

Возможно, наши с Джеком вечера, расскажи я о них кому, могли бы показаться вполне обыденными, но это не так. Они помогали отвлечься от работы, отогнать как можно дальше все сомнения и покрыться неуязвимой будничной кожей. Да, за шахматами – будь я за это проклят – я испытывал некую извращённую форму счастья.

Однако не всё шло так гладко. За пятнадцать лет истощились запасы провианта. Их хватило бы на неделю. А дальше?..

Но эта проблема снова разрешилась неожиданно.

Как только опустел первый контейнер, ранним утром прямо перед домом я увидел второй. Его поверхность была горячей и пульсировала, как расплавленный свинец. При этом внутри самого контейнера стоял холод, а его полки ломились от еды.

Джек, уши которого от палитры запахов встали торчком, заскулил от нетерпения. Ну а я на минуту опустил голову. Эта ночь прошла спокойно. Никаких намёков на бурю. Да и какова вообще вероятность подобного совпадения?.. А потом вдруг Джек залаял. Я поднял голову и, обойдя контейнер, наткнулся на вереницу следов. Они тянулись от задней стены дома к берегу реки и там обрывались.

Не устояв на ногах, я осел на землю. И погрузился в размышления.

Ход моих мыслей угадать несложно. Конечно, я думал о людях. Думал о том, что они вернулись в Город. Вернулись очень давно, но только не ради Родины, а из любопытства. Люди жаждали посмотреть на то, как поживает полковник Леруа, подкармливали его, чтобы не сдох, и наблюдали за ним, не пытаясь помочь или хотя бы заговорить с ним. Возможно даже, люди снимали Дэниела Леруа на камеры и, насмехаясь, показывали всему свету – вот, мол, посмотрите, как цирковая крыса скачет на задних лапках.

Яркие образы и внутреннее озарение сместили все сомнения, и мои догадки превратились в твёрдые убеждения. Следом пришла злость. Я – человек! Человек, который пятнадцать лет ждал помощи. Но со мной был только тот самый голос. Он звучал сейчас намного громче и настойчивей, чем прежде, но я отмахнулся от него. Я думал только о том, что пора действовать, – прямо сейчас сделать так, чтобы эти чёртовы наблюдатели навсегда оставили меня в покое, и чувствовал, как в груди нарастает возбуждение, почти сумасшествие. Мои мысли растворились в каком-то головокружении. Я превращался в рыхлую массу, – без разума и без жалости, – и эта масса потянулась к револьверу, который был у меня всегда с собой.

С твёрдым намерением и заряженным оружием в руке я вышел на берег. Джек легко взял след, но и так же быстро его потерял, потому что пепел пошёл сильнее, а темнота не рассеялась даже под утро. Но сдаваться я не собирался и потому скоро оказался довольно далеко от дома.

Я шёл вдоль реки, в сухих зарослях. В отдалении стоял полуразвалившийся дом, окружённый маленькой рощей. Из неё доносился лай Джека.

Когда я вошёл в эту рощу, пепел сыпал не переставая, а ветер рвал кроны. Начиналась буря. Джек по-прежнему лаял где-то впереди. А я вдруг услышал позади себя шевеление. Рябь воздуха. Шепоток. И у меня появилось ощущение, как будто за спиной кто-то стоит.

То, что произошло в следующее мгновение, было сделано чисто импульсивно. Вскинув револьвер, я развернулся и не целясь выстрелил.

Тишину разорвал визг. В кустах что-то дёрнулось. Я медленно приблизился к зарослям и осторожно раздвинул ветви.

Это был Джек. Он лежал на боку. Шерсть на его груди взмокла и потемнела от крови. Я склонился над ним, и пёс приподнял веки, силясь взглянуть вверх, но через секунду всё его тело как-то сразу обмякло, и он вытянулся на земле.

Без сомнений, Джек умер. Ускользнул туда, куда уходят друзья.

Я поднял его и понёс домой. Бог знает зачем. Потом опустил на землю. Снова поднял. И снова понёс – один шаг за другим. И всю дорогу говорил с ним. И он, как всегда, удивительно терпимо воспринимал и мои гневные выкрики, и уговоры, и тысячу извинений за сквозную рану в груди…

Добравшись до дома, я оставил Джека на крыльце, а сам отправился за лопатой.

Клянусь, прошла всего минута – никак не больше.

Лопата стояла между кроватью и печкой. Печь я не топил со вчерашнего утра, но деревянный черенок лопаты, несмотря на прохладу в комнате, был тёплым. Это ли не странно?.. Но ещё более странно то, что случилось, когда я вышел из дома.

Зеленоватый рассвет медленно ощупывал край неба. В этом свете Джек напоминал призрака. Раскачиваясь, как травинка на ветру, он сидел на нижней ступени – живой и практически невредимый.

А от крыльца в сторону реки тянулась вереница следов…»

Дэниел закрыл глаза, чувствуя, что к горлу подступила тошнота. Ему было тяжело вспоминать произошедшее. Ещё сложней было поверить в реальность происходящего. Однако он заставил себя открыть глаза и продолжил писать.

«Излишне говорить о том, что я пережил. Скажу только, что очень сожалею о том выстреле. Я не должен был этого делать. Я не такой – совсем не такой. Я думал об этом и смотрел на спящего Джека. Спина и грудь в крови, грубый рубец вместо открытой раны. Грудь медленно поднимается и опускается. Воздух с тихим шелестом выходит из лёгких…

Да. Джек, несомненно, жив. Он всё ещё со мной. Но как такое возможно? Неужели это они спасли его? Но как? И, главное, зачем?.. Неужели я для них – не просто экспонат, неужели они таким образом пытались положить конец вражде, которую я начал? А вдруг им нужна моя помощь так же, как и их – мне? Но тогда к чему эти прятки? Может быть, я неким образом стал угрозой для общества? Или общество представляет угрозу для меня?

Или нечто страшное произошло по ту сторону жизни – настолько страшное, что я не имею права об этом знать?..

Но – к чёрту. Бессмысленно изводить себя вопросами. Я должен всё выяснить раз и навсегда. Для этого нужно всего лишь усмирить злобу. И это намного проще, когда ты уже больше не тот, каким был.

С этими мыслями я вышел на крыльцо, вынул из револьвера патроны и ссыпал их на землю.

Всё это произошло несколько часов назад.

…Джек по-прежнему спит на койке. За окном метёт буря. А я пишу эти строчки и жду. Я знаю, сегодня я встречусь с ними…»