Сумеречные сказки

Глава 18

В избе Лукерьи было тихо, но тишина была совсем не такая, как у Мани, а какая-то гнетущая, настороженная. Казалось, есть в ней кто-то, кто просто молчит пока что, не выдаёт себя, притаившись в ожидании своего часа. Дуняшка с Марьюшкой сидели в углу, боясь пошевелиться, и лишь переглядывались молча, время от времени. Лукерья же, оставив девчат, уползла змеёй в дальнюю комнату, бормоча и похихикивая довольно от того, что, наконец, нашла своих жертв. Перед тем, как уйти, Лукерья потянула Марьюшку за воротник её шубейки.

– Ишшшь, вырядилась, – прошипела она.

– Я могу подарить вам эту шубейку, если она вам нравится, – робко проговорила Марьюшка, – Берите. Только отпустите нас с Дуней домой, верните нас назад.

– Ага, как же, – расхохоталась ведьма, – Нашли дурочку! Вы мне нужны нынче, за две живых души Хозяин щедр будет.

Она жадно облизнулась.

– И Даниилушка мой меня полюбит, как и раньше, а то что-то охладел он ко мне.

Она встряхнулась, словно поняв, что сболтнула лишнего, дёрнула со злостью Марьюшку за рукав:

– А шубейку ты мне и так отдашь. Снимай, давай! Скоро уже идти пора.

– А в чём же я пойду? – сжалась в комочек Марьюшка, – Ведь метель на дворе.

– На вот, – Лукерья кинула в Марью старой залатанной фуфайкой, висевшей в углу.

Марьюшка облачилась в большую просторную фуфайку и снова прижалась к подружке.

– Марья, – прошептала ей Дуняшка, когда Лукерья ушла, – Снимай это, вот тебе твой тулупчик, бери обратно свой подарочек, а я фуфайку надену.

– Нет, – твёрдо ответила та, – Ничего страшного. До тулупчиков ли сейчас. Знать бы, что впереди.

И они обе вздохнули в тревоге и ожидании неизвестности.

Через какое-то время из дальней комнаты послышалась возня и к девчонкам вышла стремительным, быстрым шагом молодая девица, одетая в яркое красное платье, с распущенными до пят волосами, со множеством браслетов на руках и нитками бус на шее. На ней одета была Марьюшкина нарядная шубейка. Девчонки ахнули и в изумлении уставились на девушку.

– А ты кто? – выдавили они из себя, – Как тут оказалась? Тебя тоже Лукерья поймала?

Девица расхохоталась, запрокинув назад голову.

– Что, не признали?

Девчонки онемели.

– Ты… Ты Лукерья?

– Она самая! Не всегда нужно своим глазам верить, девоньки. А теперь вставайте, пора нам. Скоро уже гулянье начнётся.

Девчонки продолжали сидеть на лавке, ноги словно приросли к полу, страх обуял их.

– Вы что, оглохли? – прикрикнула Лукерья, метнув на них злобный взгляд, – Живо поднимайтесь! И ступайте сюда!

Дуняшка с Марьюшкой встали рядом с Лукерьей. Та обернулась назад, и девчонки увидели, что там, в тёмном углу притаился тот самый чёрный петух, о котором судачили в деревне, красные глаза его светились углями, зорко наблюдая за людьми. Марьюшка схватила Дуняшку за руку, крепко сжав её пальцы.

– Смотри, дружок, не забудь, – обратилась к нему Лукерья, – Кликнешь меня, как всегда в положенное время. До третьих петухов.

Из угла раздалось скрежещущее протяжное «Кра-а-а», петух, склонив набок голову, словно кивнул хозяйке и Лукерья улыбнулась.

– А теперь полетели! – воскликнула она, топнула ногой и в ту же секунду дверь в избу с грохотом распахнулась, клубы пара и снега ввалились внутрь, метель с завыванием и ветром закружилась по избе, всё померкло, а Лукерья, схватив девчонок за шиворот, с хохотом поднялась в воздух и вылетела прочь.

Тем временем Маня, пробравшись сквозь снежную бурю, подошла к дому Марьюшки. Заглянув в окно, увидела она, как мать Марьюшки сидит у прялки, уложив на колени веретено, и закрыв лицо руками, а рядом стоит подменыш и, хихикая, рвёт и путает шерстяные нити. Маня хмыкнула, покачала головой и, стряхнув с валенок снег, решительно вошла в избу.

– Доброго вечера, хозяева любезные! – поздоровалась она, – Как поживаете? Как здоровьице ваше?

Мать Марьюшки поспешно вытерла слёзы, улыбнулась и вскочила с места.

– Здравствуй, Маня! Да потихонечку. Проходи, милая, чаю попьём.

– Спасибо, – кивнула Маня, – Да у меня вот дрова кончились, холодно в избе. Дай, думаю, схожу к добрым людям, авось не откажут мне, дадут две охапочки дров.

– Милая ты моя, – взмахнула руками женщина, – Бери, бери, конечно.

– А может Марьюшка мне пособит донести? А опосля я её приведу обратно?

– Конечно, пособит. Марья, одевайся, помоги Манюше! Саночки возьми в сенцах.

Подменыш злобно зыркнула на гостью, но пошла всё-таки за Маней. Вскоре они уже шли сквозь метель к дому Мани.

Тем же манером выманила Маняша из дому и лжеДуняшку. И когда оба подменыша были у Мани на руках, она усадила их на лавку и довольно улыбнулась:

– Вот и славненько.

Глава 19

Снежный вихрь закрутил, завертел девчонок, мелькали перед глазами то Лукерьины волосы и браслеты, то красный подол её платья взлетал как языки пламени, и тьма, тьма кругом, и холод страшный. Сколько они мчались так сквозь пространство, девчонки уже и не понимали, наконец, почувствовали они, что стало теплее, а вскоре и вовсе жарко. Полёт их начал замедляться и вскоре они опустились вниз и то, что предстало их глазам, привело их в неописуемый ужас. Они стояли на берегу широкой реки, противоположный берег которой терялся в языках пламени, ведь была та река огненной. Слепящие глаза струи текли в её русле, накатываясь друг на друга, то отхлынув от берега, то вновь захлестнув его. Невыносимый жар шёл от той реки, а чуть поодаль виднелся раскалённый докрасна, что подкова в кузне у их деревенского кузнеца Димитрия, мост, полукруглой аркой перекинувшийся через пламенные воды. А берег… Дуняшка с Марьей зажмурили крепко глаза, а затем вновь их открыли, но страшное видение не исчезло. Берег кишел чудовищными, погаными существами, которых и описать-то языком человеческим невозможно. Рогатые и кудлатые, безногие и напротив многоногие и многорукие, кто без лица, кто весь, будто вывернутый наизнанку, потрохами наружу, двигающийся ломаными резкими движениями на карачках, сновали они повсюду, покуда хватало глаз. Одни похожие на людей, другие на ожившие каменные изваяния или болотные кочки со спутанными корнями рук и переплетениями-отростками, которые вытягивались в сторону, и в тот же миг на них вырастали новые кочки, тут же отваливаясь с мокрым хлюпаньем и уползая дальше, плодя себе подобных. Кто-то дико хохотал, кто-то рыдал, кто-то кричал, откуда-то из тьмы доносились и вовсе неприличные звуки – громкие оханья и стоны вперемешку со смехом. Девчонки прижались друг к дружке и принялись молиться. Лукерья тут же встряхнула их за шиворот, прошипела злобно:

– Чего удумали? Вот я вас!

Она швырнула их к какому-то дереву и велела сидеть тут, пока она придёт.

– И только попробуйте спрятаться, бежать вам всё равно некуда, – пригрозила она и скрылась в толпе уродцев.

Девчонки ещё жарче зашептали слова молитвы, в тот же миг дерево, к которому они привалились в надежде спрятаться от всей этой вакханалии, зашевелилось и обвило их своими ветвями-лапами, пребольно впившись в кожу острыми сучками-пальцами. Девчонки вскрикнули и попытались вскочить на ноги, но неведомое чудище держало крепко, а в глубине листвы вспыхнули жёлтыми огнями два круглых глаза-плошки. Лукерьи не было долго. Наконец она вернулась в сопровождении высокого красивого мужчины в белой рубахе и чёрной длинной накидке, струящейся с его плеч до самой земли. Он взглянул с интересом на девчат и, засмеявшись, похвалил Лукерью, одобрительно закивав головою. Мужчина шепнул что-то дереву, то мгновенно разжало пальцы-сучья, и девчата, больно ударившись, упали на землю. Лукерья вновь схватила их за шиворот и потянула вперёд. Они долго пробирались сквозь толпу уродцев, среди которых мелькали то тут, то там красивые, полностью обнажённые девицы, кто с метлой в руках, кто верхом на борове, а одна сидя на каком-то пне, что носил её по воздуху, а та хохотала и дрыгала ножками. И тут, впереди, увидели девчата высокий трон, подножие которого лизали языки пламени, а на троне сидел… Девчата вновь зажмурили глаза, а сердечки их заколотились так сильно, что готовы были выпрыгнуть из груди. Они поняли, что на троне сидел сам сатана. На какой-то миг они, похоже, потеряли сознание, потому что очнулись только тогда, когда Лукерья уже тащила их в сторону и приговаривала:

– Вот и славно, вот и хорошо. Дивная мне будет награда за вас. Посидите-ка пока тут, а как время придёт да станем молодых поздравлять, тогда и ваш черёд будет. И отправитесь вы тогда за реку Смородину на веки вечные!

Лукерья расхохоталась и снова скрылась в толпе, а девчонки заплакали и принялись прощаться.

– И Маня, видать, не смогла нам помочь, – шептала сквозь слёзы Дуняшка, – Значит смерть наша пришла. Ты, подруженька, не оставляй меня там, на той стороне, авось сможем вместе держаться, всё полегче нам будет с тобой.

– Прости меня за всё, Дунюшка, – обняла её Марья, – Если чем обидела я тебя. Жалко, молодыми помирать, да что поделать. Некому нам помочь.

И вдруг сзади толкнул их кто-то в спину, девушки резко обернулись и увидели Маню.

– Манюшенька! Дорогая, разлюбезная наша Манюшенька! – вскрикнули они.

– Тсс, девки, тихо, – приложила палец к губам Маня, – Идите за мной.

И они тронулись сквозь толпу куда-то в сторону. Маня толкала перед собой двух подменышей, которые точь в точь походили на них самих, и видеть это было странно и жутковато. Маня отвела девчат подальше, где было темно и росли высокие чахлые деревья, на которых играли блики от огненной реки, отсюда хорошо виден был трон и тот, что сидел на нём. Девчонки содрогнулись.

– Вы сидите тут и носа не высовывайте, авось будем живы-не помрём, – улыбнулась Маня, – А я пошла.

Она вдруг порывисто обняла девчат, и расцеловала в обе щёки.

– Ничего не бойтесь, на Бога уповайте, всё в Его власти, – сказала она и исчезла в темноте.

Девчонки притихли, боясь проронить хоть слово и быть замеченными кем-то из многочисленных уродцев, снующих туда-сюда по берегу.

Сколько времени прошло, Дуняшка с Марьюшкой уже и не соображали, но вдруг началось на берегу движение и суета, все устремились к трону.

– Свадьба началась, наверное, – смекнули девчата.

Они увидели со своего места, как к трону, важно ступая, вышагивала страшная, уродливая коряга, под ручку с девицей, одетой в пышное белое платье, лицо её прикрыто было вуалью. Дойдя до трона, они остановились, и жених откинул фату с лица суженой, девчонки зажали рты руками, чтобы не закричать. Синее, опухшее лицо девицы с вывалившимся наружу языком и глазами было мертво, а на шее болталась верёвка, второй конец которой намотан был на руку-коряги жениха. Нечисть вокруг радостно запрыгала, загоготала, послышались аплодисменты.

– Удавленница! Удавленница! – вопили они в экстазе.

Тот, что на троне, приподнялся и сделал знак рукой. Жених припал к устам невесты и все вновь загоготали. Гости принялись поздравлять молодых и подносить им свои подарки. Подошёл и черёд Лукерьи. Она подтолкнула к трону подменышей.

– Маня успела, – переглянулись девчонки.

И тут раздался крик, полный гнева.

Сидящий на троне ткнул жезлом в лжеМарью и лжеДуняшку и те тут же упали на землю, принялись изворачиваться и обернулись мерзкими, бесформенными смоляными существами с извивающимися конечностями.

– Обман! – закричали все, – Обман!

Лукерья вздрогнула, попятилась, замотала головой.

– Нет, нет, я не знала, я сейчас найду настоящих! Нет!

Но твари тянули к ней свои руки-ветви-щупальца-копыта и выли.

– Даниил, помоги! – воскликнула Лукерья.

Но её спутник остался недвижим и лишь с ухмылкой взирал на ту, что много лет дарила ему тепло своего тела и делила ложе, приносила в жертву души и колдовала на ближних в усладу ему.

– Как же так? – потрясённая пробормотала Лукерья, – Ведь ты говорил, что любишь…

– Мы не умеем любить и ненавидим само это слово, – сплюнул тот, что называл себя Даниилом.

Сатана расхохотался и кивнул головой, указав на Лукерью. Тут же толпа чудовищ набросилась на неё, готовая растерзать и разорвать её в клочья. Как вдруг тускло светящееся облачко возникло в воздухе, оно становилось всё больше, разгораясь ярче и ярче. Все замерли и уставились наверх. Дуняшка с Марьюшкой тоже не сводили глаз с этого чуда. Внезапно в облачке, словно видение, возникла картина – их деревенька, берег реки, и молоденькая девушка, идущая с коромыслом. Она медленно шла и, улыбаясь, пела тихую, нежную песню. Она склонялась над цветами, срывала их тонкой рукой и плела красивый венок. Наконец она закончила его плести и надела венок на голову. Он был ей к лицу. Всем была прекрасна девушка, лишь маленький изъян имелся у неё на лице – одно веко её было опущено, и глаз слегка косил. Но даже это ничуть не портило её красоты, девушка была прекрасна, хотя и не знала об этом. Она подоткнула подол юбки и спустилась к воде, зачерпнула вёдра и поддев их коромыслом, хотела было поднять их на плечи, как вдруг Маня, вышедшая из-за деревьев, окликнула её:

– Лушенька!

Девушка в видении вздрогнула, всмотрелась вдаль, приложив ладонь к глазам и жмурясь от яркого солнца. Лукерья же, стоявшая посреди нечисти, опустилась вдруг на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она узнала себя. Маня подошла ближе, и, протянув руку, подняла Лукерью с земли.

– Лушенька, раскаиваешься ли ты в том, как жила?

Сквозь рвущиеся рыдания Лукерья не могла вымолвить ни слова, она лишь кивала в ответ и всё плакала. Лицо её начало стремительно меняться. И вот уже не девица стояла на берегу, а старая женщина.

– А я тебя всегда любила и ждала, когда ты одумаешься, – улыбнулась ей Маня.

– Кто… Кто ты? – еле выдавила сквозь слёзы Лукерья.

– Душа твоя, Лушенька, чистая и светлая, та, которую ты променяла на дар свой колдовской, на дружбу с нечистым.

– Прости меня, – вымолвила Лукерья.

– Нам пора, – ответила Маня и взяла Лукерью за руки.

Нечисть подхватилась, зашумела, но Маня взмахнула рукой и все замерли вновь. В тот же миг Лукерья повалилась на землю, Маня вынула из груди её светящийся свёрточек, похожий на спеленатое дитя, и тут же яркий свет затмил всё кругом и ослепил глаза.

Очнулись Дуняшка с Марьюшкой в сугробе у дороги. Окна домишек светились ласковым тёплым светом. Они были в родной деревне.

– Марья, да нешто живы мы? – изумлённо выговорила Дуняшка.

– Кажись, живы, – пробормотала Марья, ощупывая себя руками. Шубейка её вновь была на ней.

Они поднялись на ноги и бросились со всех ног домой.

На следующий день пролетела по деревне весть – Лукерья померла.

– А Маня? – спросили Дуняшка у матери, узнав новость.

– Какая ещё Маня? – не поняла мать.

– Ну та, что жила по соседству с Лукерьей.

– Бог с тобой! Сроду там никто не жил, ведь пустырь там, лебедой заросший да муравой, козы пасутся летом, – ответила мать.

Дуняшка подошла к окну и, не говоря ни слова, присела на лавку.

– Как же это? – думалось ей, – Как же не было Мани?

В окошко легонько стукнули. Дуня вскинула глаза и увидела Гришку, что давно уж на неё заглядывался.

– Дуняша, выходи гулять, на гору пойдём кататься, – улыбнулся он ей.

Дуняша зарделась и, отпросившись у матери, выбежала из избы. Толпа молодёжи уже ждала её у ворот.

По пути зашли они за Марьюшкой. Та вышла в старом тулупчике.

– А где же шубейка твоя новая? – спросила Дуняша.

– Я её в печи сожгла, пока маменька с тятей не видали, – шепнула Марьюшка, – Да они и не помнят про неё, вот диво. Не хочу её носить, с неё всё и началось. Этот тулупчик мне куда милее.

– Эй, девчонки, – окликнул их Пётр, и глянул ласково на Марьюшку, – Чего там шепчетесь, айдате кататься.

И ребята с девчатами весело побежали к Пастушьей горе.

Смёртное

Глава 1

Гроб с покойным стоял посередине комнаты, и оттого вся она казалась теперь какой-то чужой, не той, что прежде. Привычные предметы приняли новые очертания, словно некто невидимый посыпал всё кругом серым пеплом, затуманив, запорошив, заколдовав. Рама зеркала под чёрной траурной тканью очертила на стене ровный прямоугольник. Порой, когда очередной пришедший попрощаться с умершим, входил в дом, то сквозняк, влетающий в открывшуюся дверь, колыхал слегка занавески на окнах и эту чёрную ткань. И тогда Мишеньке казалось, что там, внутри, с той стороны зеркала кто-то пытается выбраться наружу и протискивает в этот мир длинные пальцы, цепляется ими за материю, но та не пускает его, служа барьером, замком, преградой. Не зря ведь, едва лишь всё произошло, бабушка шептала матери, зажав её в угол и тыча ей в руки свёртком, который она извлекла из своего сундука, где хранилось её «смёртное»:

– На-кось, накинь на зеркало поскорее, чтоб не пробрался.

Кто должен был оттуда пробраться, Мишенька не понял. Он спросил, было, о том бабушку, да та только зыркнула на него строго и ничего не ответила. Суета разом накрыла дом. Ревела вполголоса мать, попутно устраивая какие-то дела, туда-сюда сновали знакомые и незнакомые Мишеньке люди, нахмурившись ходила по избе бабушка, делая что-то и вовсе чудное: то втыкала по углам иглы, то клала на пол еловые лапы, пахнущие смолкой и лесом, то шептала нараспев, окуривая избу ладаном. Терпко и сладко пахло в избе, будто в церкви по воскресеньям. Они туда всегда ходили с матерью да бабкой, а вот тятька сторонился всего такого, даже дома запретил матери вешать образа в красный угол, и та тайком молилась перед махонькой иконой, которую прятала в шкапу. Про тятьку в деревне всякое нехорошее сказывали, мол, колдун он.

– Папка, а кто это – колдун? – спросил раз у отца Мишенька, ему исполнилось уже пять годочков, и мальчиком он был смышлёным, – Ты на метле летаешь?

Отец расхохотался и щёлкнул по носу:

– Всему своё время, узнаешь, когда срок придёт.

– А когда он придёт?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Стариться Мишенька не хотел, потому дальнейшие расспросы прекратил. Вон дед Иван, сосед ихой, еле ноженьки переставляет, и лето и зиму в валенках да тулупе у двора сидит. А он, Мишенька, ещё не набегался, не наигрался вдосталь. Не желает он ещё стариком становиться. К отцу всё какие-то люди приходили. Чаще по ночи, таясь. Часто слышал Мишенька сквозь сон приглушённые голоса с веранды, вслушивался, пытаясь разобрать, что там бают, да вскоре сон его вновь морил, и он ронял тяжёлую головку на подушку из гусиных перьев и засыпал. И ему снился огромный, величиной с их избу, гусак, что бежал за ним по улице, растопырив крылья и гогоча, и щёлкал клювом, в котором в несколько рядов росли громадные, острые клыки. Раз проснулся он от громкого плача, доносившегося с веранды. Оглянулся на мать, та спала, или же делала вид. Тятьки в избе не было. Значит, к нему снова пришли. Мишенька прокрался в сени, на цыпочках подошёл к углу, за которым уже начиналась веранда и тихонько выглянул. Там, перед невысоким столиком, в свете тусклых свечей, стояла на коленях абсолютно голая девка и ревела навзрыд, закрыв лицо ладонями, а отец, стоявший сбоку, строго глядел на неё и что-то говорил, будто ругался. Мишенька смутился, отвёл глаза от налитых, упругих грудей девицы, что вздрагивали от плача, от манящих изгибов её тела, и тёмного треугольника внизу округлившегося живота, и прислушался.

– Нагуляла, так теперь терпи, – шептал со злостью отец, – А ты думала легко будет? Нет, милая, легко да сладко только вначале, пока грешишь. А за грех платить надобно. Кланяйся ему, говорю.

Он схватил девку за волосы и попытался склонить её к столику. Та замотала головой, зарыдала сильнее.

Мишенька пригляделся и узнал Наташку Соломонову. Они с матерью у самого лога жили в небольшом домишке. Входная дверь скрипнула и Мишенька, затаив дыхание, вжался в стену, спрятавшись в густую тёмную тень. На крыльце кто-то топтался и вздыхал, в приоткрывшейся щели показался белый блин, и Мишенька чуть было не закричал, но разглядел, что это Наташкина мать – тётка Лида, и выдохнул бесшумно. Тётка Лида постояла малость, с волнением вслушиваясь, и так же тихо вновь затворила дверь.

– И что это тятька там с Наташкой делает? – дрожало в голове у Мишеньки, – Срам какой. Она ить голая вовсе, как в бане.

Тем временем Наташка вскрикнула. Мишенька снова выглянул из своего укрытия и увидел, что Наташка склонилась в поклоне, припав челом к полу, как в церкви, когда выносят Святые Дары и священник читает молитву. На столике перед нею стояла какая-то фигурка с жуткой образиной, то ли каменная, то ли деревянная. Пламя свечей играло на её роже так, что чудилось, будто она ухмыляется.

– Так-то, – довольно произнёс отец, – Подымайся теперь, одевайся. Да крест не надевай! После… как со двора выйдешь. Завтра всё случится. Жди.

Наташка, всхлипывая, натянула платье и поспешила к выходу. Плечи её вздрагивали, распущенные по плечам волосы спутались в мочало. Мишенька ни жив, ни мёртв от ужаса вжался в стену ещё сильнее, и Наташка прошмыгнула мимо него, не заметив, благо сени были большие да широкие, тёмных углов хватало. Тут же следом прошёл и отец. На крыльце послышалась возня, звонкая оплеуха и злобный голос тётки Лиды:

– У, срамница, в ножки должна дядьке Игнату кланяться, что помог тебе позор скрыть! Распустила она сопли, гадина. Будешь знать, как по сеновалам с мужиками ерошиться. Я тебя распутницу из дому больше не выпущу. Вырастила потаскуху!

– Ладно-ладно, будет, – донёсся до слуха Мишеньки раздобревший вмиг голос тятьки, – Завтра всё закончится. Замуж ещё выйдет твоя Натаха. Девка она у тебя ладная, сочная. Ждите. Как всё случится, ко мне придёшь, дам ещё кой-какой травки попить, чтобы очиститься поскорее.

Тётка Лида ответила что-то неразборчивое, и голоса стали удаляться в сторону огородов. Видать, Наташка с матерью задками пришли, чтобы не видал никто.

Мишенька снова выглянул на веранду. Рожа на столике по-прежнему ухмылялась, живые глаза её глянули на Мишеньку и тот обмер, изо рта уродца потекли вдруг тёмные, вишнёвые струйки, и чёрной жижей закапали на пол. Мишенька рванул в избу, добежал до своей постели, забрался с головой под одеяло, несмотря на то, что ночь была душной, и с бешено колотящимся сердцем стал ждать. Ему казалось, что страшная рожа придёт сейчас за ним, коль уж он посмел глянуть на неё, узнать её тайну. Но никто не пришёл, и немного погодя он уснул в духоте одеяла. Наутро ему казалось, что всё, увиденное им вчерашней ночью, было лишь кошмаром, приблазнилось или во сне првииделось. Тятя довольный и радостный ходил по избе, потирал руки, мать хлопотала у печи, а бабка повязывала у зеркала старый платок, собираясь в огород. Как-то хитро посмотрел тятька на Мишеньку, будто бы готовый разоблачить его, однако ничего не сказал, и тот, успокоившись окончательно, позавтракал и побежал на улицу, играть с ребятами.

Глава 2

Мишенька на цыпочках подошёл ко гробу и глянул с опаской на его жильца, хозяина домовины. Тот лежал торжественный и строгий, даже по смерти не растерявший своей суровости. Казалось, он досадовал на то, что дела его встали так некстати, что не может он пошевелить членами своими, в то время, когда у него столько забот. Вокруг рта и глаз покойника залегла синева. Нос заострился, вытянулся, будто клюв хищной птицы. Рыжеватыми волосками ощетинились небритые нынче с утра отцовы щёки. Мишенька слыхал раз, что волосы и ногти у людей и после смерти растут. Ему вдруг представилось, что тятина борода продолжит расти и там, под землёй, во тьме, и будет расти и расти, покуда не заполнит всю домовину, а после ей станет там тесно, и она медной проволокою полезет наружу, протыкая себе отверстия в земле, а потом прорастёт из могилы колючим рыжим сухостоем. И когда будут идти по осени нудные, долгие дожди, мёртвые стебли будут пить влагу, наполняться ею и передавать её дальше – тяте, лежащему в гробу, чтобы он не страдал там от жажды. Мишенька так ушёл в своё видение, так живо представил себе всё, что привиделось ему воочию, как тятя, напившись вдосталь, открывает глаза там, в кромешной тьме, и кричит – протяжно, жутко и глухо, царапая крышку до сломанных в кровь ногтей. Мальчик испуганно вздрогнул, помотал головой, прогоняя видение. Какая-то незнакомая тётушка, из числа тех, что сновали тут, подхватила Мишеньку за ручку, поволокла из комнаты, по-своему истолковав его испуг:

– Поди, малец, погуляй малость. Тятя отдохнёт покамест.

Она решила, видать, что Мишенька совсем дурачок ещё, и ничего не понимает.

– Но нет, – думал он, выходя на крылечко, – Я знаю, что тятя вовсе не уснул, а помер. И теперь его закопают в землю на деревенском погосте. А после они с матерью и бабушкой станут ходить туда – кормить мертвеца. Так говорили в их деревне. Это значило – носить еду первые сорок дён после кончины.