Сумеречные сказки

– Лукерья это сделала. Метель-то не зря нынче бушевала эдакая, то не природа-матушка, то злые силы нынче куражились, и петух за тобой, Дуняшка, не зря следил, поймать хотел. Для чего-то нужна ты ему была.

– Да я ли? – предположила Дуняшка, – А что, ежели, ему Марьюшка нужна была? А я-то в её тулупчике была одета, вот он и перепутал.

– Всё может быть. Не зря же Марьюшка тоже в подменах оказалась. Где же вы, девки, дорогу ей перешли?

– Кому? – подивились те.

– Дак ведьме. Можа дразнились или ещё чего?

– Да ты что, Манюшенька, – испугались те, – Да мы сроду её не трогали, ни словом, ни делом, дом её стороной обходим.

– Всё ж таки для чего-то вы ей понадобились, однако, – задумалась Маня, подперев кулачком щёку и теребя свою длинную седую косу.

– Давайте-ка обедать! – вдруг воскликнула она, – А после я к Лукерье пойду.

– К самой Лукерье? – округлили глаза девчонки, – А не боишься?

– А чего мне её бояться? Она мне ничего не сделает, – отчего-то улыбнулась Маня, – Мы ж соседушки с ней всю жизнь.

Девчонки переглянулись, потом воззрились на Маню.

– Манюша, – спросила робко Марьюшка, – А я вот всё спросить хотела, а отчего у вас с Лукерьей промеж огородов два забора, у каждой свой? А не один, как у всех?

– Так надо, – стала вмиг серьёзной Маня, – А вы бы там поменьше ходили, по тропке той, глядишь и не случилось бы ничего.

Снова ничего не поняли Дуняшка с Марьюшкой.

– Мань, а нам-то как же жить теперь?

– Пока у меня поживёте, – ответила Маня, доставая из печи чугунок, – Ваши-то родные вас всё одно не признают, не увидят даже. Вы теперь вроде как на оборотной стороне.

– Где-е-е? – воскликнули в голос девчата.

Маня вздохнула, одёрнула передник, разложила на столе миски да деревянные ложки, почему-то четыре, после позвала:

– Суседко, айда обедать!

Девчонки замерли.

И тут из подпечека, покряхтывая и почёсываясь, вылез вдруг на свет Божий лохматый, тряпичный кулёк. Девки ойкнули и поджали ноги. Кулёк встряхнулся, развернулся и обернулся махоньким мужичком, с кустистыми бровями, из-под которых не видать было глаз, с небольшой бородкой, одетый в рубаху, подпоясанную верёвочкой, штаны да лапти.

– Зябко нынче чавой-то, – проворчал он, покашливая.

– Да ты что, сердешный, – всплеснула руками Маня, – Ещё с вечера пожарче истопила, вон Запечница та даже упарилась, в избу отдышаться вышла, в углу ночевала.

– Зябко говорю, – стоял на своём кулёк с бровями, – Ноги мёрзнут. И спал плохо нынче, ночь была дурная.

– А ты с нами отобедай, батюшко, – позвала его за стол Маня, – Да поведай, что за ночь така, отчего она плоха. Нам это оченно надо.

Суседко залез на лавку, взял ложку и заглянул в пустую миску:

– Дык чем угощать-то станешь?

– Ой, – спохватилась Маня, – Совсем заговорилась. Вот, каша у нас нынче.

Дуняшка с Марьюшкой заглянули в чугунок и удивлённо протянули:

– А кто же это кашу-то сварил, Маня? Мы ведь спали, а тебя не было.

– Дак Запечница постаралась, ишь какую вкусноту нам приготовила, отошла, видать, от обиды своей, я ж говорю. она долго не серчает, – довольно улыбнулась Маня.

Каша и впрямь хороша была – пшённая, жёлтая, запашистая, с кусочками оранжевой, сочной тыквы, да подтаявшим кусочком топлёного масла в ямочке, в самой серёдке чугунка. Девчонки сглотнули слюну и почувствовали, как у них заурчало в животах.

– Моя любимая! – захлопала в ладошки Марьюшка.

– Знаю, нянюшка твоя нынче такой же наварила, да только лжеМарья есть не желает, кричит, а работница ваша плачет, – ответила Маня.

– Ах, она… злыдня проклятая, мою нянюшку обижать! – Марьюшка помрачнела и сжала кулачки, – Да скоро ли мы вернёмся домой? И вернёмся ли?

– Чем смогу, помогу, авось наладится всё, – кивнула Маня на миски с кашей, – Ешьте давайте.

Девчонки взяли ложки и, косясь на мужичка, что росточком им был по колено, принялись есть. Суседко ел с удовольствием, покряхтывал и облизывал с обеих сторон ложку. Ножки его в лапотках не доставали до пола и он болтал ими под лавкой, до тех пор, пока наконец манин кот, притаившийся за лавкой и давно уж следивший за этими дрыганьями, не прыгнул, как охотник на одну ногу и не стянул с неё лапоток, а затем умчался с ним за печь.

– Ах, ты ж выхухоль мохнатая, – выругался мужичок, – Залягай тебя комар!

И, спрыгнув с лавки, побежал вслед за котом. Из запечья донеслось мурчание, рычание, ворчание и вскоре показался кулёк с лаптем в руке.

– А вот я тебе покажу, как хулюганить, ишь ты, – уже для порядку проворчал он, возвращаясь к столу.

– Маня, а это кто? – успела шепнуть Дуняшка.

– Дак Домовик это мой, – ответила с улыбкой Маня, – Он беззлобный, просто не выспался нынче, вот и ворчит. Я с ним побаять хотела, вот после обеда он раздобреет, тогда и спросим мы его кой о чём.

Она подмигнула девчатам и подложила каши в миску Суседки.

– Угощайся, батюшко, ешь. Вкусная нынче каша получилась.

Глава 15

Съев две тарелки каши, Суседко довольно потянулся, и почесал голую пятку, лапоть его снова умыкнул кот, и утащил куда-то в угол, но теперь уж, наевшись, Домовик не серчал, и, покачивая второй ногой, обутой в лапоток, повёл речь с Маней.

– А что это за гости нынче у нас? – глянул он из-под кустистых бровей на Дуняшку с Марьюшкой, ровно только что заметил их.

– Дак девчоночки это наши, подруженьки мои, – улыбнулась ласково Маня, поспешно сбегала до угла, принеся Домовику лапоть, и пригрозив пальцем коту, а затем, подав лапоток хозяину, повела речь, – Беда ведь у нас, батюшко.

Домовик приподнял одну бровь и оглядел внимательно девчонок, зрачок у него оказался рыжим в крапинку, девчонки таких ни у кого не видали и оттого переглянулись, но тут же поспешно опустили глаза – не рассердить бы хозяина.

– Что за беда?

Поведала ему Маня про подмену, про то, что своими глазами видела она тех девиц, что живут теперь в дому вместо настоящих Дуняшки да Марьюшки. Выслушал её Домовик, нахмурился.

– Лукерьины кирдуша с коловёртышем с утреца во дворе у нас крутились, шуганул я их отседова, они дальше шнырять побежали. Выглядывали чего-то, высматривали.

– Про кого это он? – шепнула Дуняшка Мане.

– Помощники это ведьмины, навроде кошки чёрной да свиньи с большим зобом, – быстро ответила Маня.

– А после, – продолжал Домовик, – И узнал я, чего они рыскали. Нынче ночью чёртова свадьба будет праздноваться. Все ведьмы туда созваны, и Лукерья, знамо дело, тоже. Так вот, подарочек она искала на свадебку.

– Батюшки, – всплеснула руками Маня, – Да нешто она девчонок в дар…

– А то, – ответил Суседко, – Живая душа для нечистой силы – самый что ни на есть дорогой подарок. А тут две разом. За то окажут Лукерье почести большие, глядишь, силы прибавят, аль годков скинут.

– Это как? – робко спросила Марьюшка.

Суседко вскинул рыжий взгляд на девушку:

– Не знаете что ли, что ведьмы всегда моложавые? Это им сатана помогает, за их хорошую работу особо старательным молодость продляет. А Лукерья-то тебя отдать ему хотела!

Домовик ткнул пальцем в плечо Марьюшки, та охнула.

– Да петух её, дурак, спутал тебя с Дуняшкой в той метели, которую Лукерья нарочно напустила. Вот и пришлось обеих брать. Лукерья сначала бранила петуха своего почём свет зря, а после и смекнула, что за двойной-то подарочек и благодарность вдвойне больше будет.

– Батюшко, да откуда ж тебе это всё ведомо? – спросила его Маня, подливая чаю и подкладывая поближе бараночку.

Домовик важно подкрутил ус и улыбнулся:

– Вечером кума заходила в гости. Она, конечно, нраву капризного да едкого, однако ж всё своя, и ей побаять с кем-то хочется. У Лукерьи-то и словом перекинуться по душам не с кем, злыдни одни живут.

– Какая кума? – спросила Маня.

– Кикимора, что у Лукерьи живёт. Домовика-то нет у ведьмы, кто с такой жить станет, вот и завелась Кикимора. Да она не так уж и вредна, несчастна больше.

Домовик вздохнул:

– Со стороны сюда пришла, приютилась. Жила она раньше в доме, который на нехорошем месте был построен, в доме том девку придушили. А похоронили, не разобравшись, отчим её это сделал, а слепил дело так, будто сама она в петлю залезла, сдуру. Ну, и похоронили девку неотпетой, как самоубивцу. Она и стала Кикиморой. Да спустя время в тот дом другие люди пришли, с ними их Хозяин, Домовик. Он и выгнал Кикимору. Долго она мыкалась, после в наши края попала, в суме у странника нищего пристроилась, так и добралась, а тут тоже – в одну избу ткнулась, в другую – везде занято. А потом к Лукерье забрела, там и осталась. Там без Домовика порядка нет.

Маня вздохнула тяжело, потупила глаза в пол, задумалась о чём-то, губы её беззвучно шевелились. Девчонки молчали. Повисла какая-то гнетущая тишина. Всем было жаль несчастную Кикимору, приютившуюся в доме злой и жестокой Лукерьи. Наконец Маня вернулась к происходящему и заговорила:

– Стало быть, метель Лукерья устроила, так?

– Так, – кивнул Домовик.

– А всё для того, чтобы Марью с Дуней подменить?

Снова кивнул Суседко, макая в чай баранку.

– Так ведь девки-то у меня, стало быть нечего ей дарить на свадьбе? А пока они у меня в избе ничего им не угрожает. Сюда Лукерье не добраться. Да-а, упустила она вас.

Маня хихикнула.

– Теперь думать надо, как подменышей обратно отправить, а вас в наш мир вернуть.

– А мы где? – испугались девчата.

– А вы на оборотной стороне, – ответила Маня, – Оттого и видите Домовика моего и прочих.

– Как же ты нас видишь, Маня?

– А я везде могу, – вздохнула она, – Так уж Бог управил.

– А куда нужно этих вернуть?

– Подмену-то?

– Ну да, откуда они взялись?

– Их Лукерья перевела через реку Смородину по Калиновому мосту.

– Что-о? – воскликнули девчонки в голос, – Да ведь река эта – сказки бабкины!

– Вот вам и сказки, – отрезала Маня, – С тёмной стороны их ведьма вывела, приняли они обличье ваше, они и не такое могут, и станут жить теперь вместо вас в дому, а вас в подарочек преподнесут.

– Манюшенька, а кто они?

– Души проклятые, те, что по земле заложными покойниками шастали или дела чёрные творили, нет им и после смерти покоя, хотят они людям и дальше вредить, да уж нет возможности, заперты они на той стороне. Не пройти через реку Смородину огненную, через Калинов мост добела раскалённый. А Лукерья ведьма сильная, только таким удаётся души чёрные с той стороны на эту вывести. Вот и вывела она их, намереваясь вместо вас оставить, чтобы никто не заметил пропажи.

– Как же быть нам, Манюша? – заплакали Дуняша с Марьей, – Не хотим мы чертям в подарок доставаться.

– Не ревите, – успокоила их Маня, – Пока вы здесь, ничего с вами не случится. Только уговор – из избы чтобы носу не казали. Даже на крыльцо не выходить. Мигом вас коловёртыш приметит. Помощнички-то ведьмины нынче везде снуют, ищут вас. А я сейчас к Лукерье пойду, глядишь и ещё чего выведаю. Не ревите, придумаем мы, как вас спасти.

Глава 16

Заперев дверь в своей избе на щеколду, и воткнув для пущей надёжности колышек в скобу, Маня удовлетворённо оглядела замок да поспешила к соседке, что держала в страхе всю деревню. Ворота у Лукерьи были не заперты, она их никогда не закрывала, люди всё равно войти боялись, ещё и стороной обходили, а кто и захотел бы войти, так смог бы сделать это лишь по лукерьиному позволению, наговорные кости у неё зарыты были под воротами, через них без умения не перешагнуть было. Маня отворила ворота, плюнула вниз, пошептала что-то, растёрла ногой, и легко посеменила вперёд, к крылечку. Петух, что ошивался у хлева, был уже своего привычного куриного размера, и только взъерошенный его вид да кроваво-красный глаз, косящийся страшно и злобно на гостью, выдавали в нём нечисть.

– У-у, чёртово отродье, – зашептала в его сторону Маня, – Я тебя не боюсь, востроглазый, обдеру вот твои перья на подушку, будешь знать.

Маня погрозила петуху маленьким кулачком, взмахнула седой косой и шустро поднялась по ступеням. Не постучав, она распахнула тяжёлую дверь и вошла в избу. Тут же её окутала тишина и мрак, словно зимний ясный день сменился вдруг глубокой ночью. Внутри было холодно, и Маня зябко поёжилась, укутавшись покрепче в полушалочек. Вместо того, чтобы окликнуть хозяйку, Маня отчего-то прошла в тёмный угол и встала там, почти слившись со стеной. Гнетущая, давящая тоска повисла здесь в воздухе, казалось, он насквозь был пронизан какой-то бедой, словно все горести и скорби люда человеческого собрали в эту одну небольшую избу и теперь они жались тут, перекатывались, давили друг друга, и уплотнялись всё больше, становясь квинтэссенцией страданий. Всякого, кто попал бы сейчас сюда, охватило бы такое чувство тоски и безысходности, что он не нашёл бы иного выхода, как перекинуть ремень через балку и покончить навсегда со своей жизнью, которая есть ни что иное, как бесконечная череда страданий.

– Он здесь, – поняла Маня.

И тут же, словно в подтверждение её словам, из дальней комнаты послышался юный, девичий смех, и возня, а затем сдавленный страстный шёпот. Маня прислушалась. Слов не разобрать. Раздался низкий мужской смех и звук поцелуя. Маня отвернулась брезгливо. И тут в комнату, придерживая подол юбки, выпорхнула полуодетая девица. Обнажённая налитая грудь её прикрыта была лишь длинными спутанными волосами, что отливали тягучим медовым золотом. Приподнятая юбка прикрывала стройные, полные ножки едва ли до колен. Звенящие серьги и множество браслетов на запястьях звенели колокольчиком, сливаясь со смехом прелестницы. Всем была хороша девица, кабы не один крохотный изъян – один глаз её был наполовину прикрыт и слегка косил, однако отнюдь не портил общего впечатления. Разгорячённая и страстная вся она дышала развратом и похотью, и вряд ли нашёлся бы хоть один мужчина, который устоял бы сейчас перед прелестницей, окажись он на месте Мани. Вслед за девицей выбежал высокий красивый кавалер, в белоснежной (такой белизны сроду никто в деревне и не видывал) распахнутой рубахе, с чёрными, что вороново крыло волосами до плеч, смуглый и стройный, вот только возраст его не поддавался определению, легко ему можно было дать, как девятнадцать, так и сорок лет, был он прекрасен собою и лишь глаза его, чёрные, бездонные, с красноватым густым отливом, цвета запёкшейся крови, выдавали то, что он есть вечное, древнее зло, не имеющее количества лет. Кавалер настиг девицу, ухватил её за тонкую талию и притянул, было, к себе, как вдруг осёкся, повёл по воздуху своим изящным носом с горбинкой, принюхался словно дикий зверь, и, оттолкнув девицу, ощетинился.

– Кого ты впустила, дрянь?

Лукерья, а этой девицей была не кто иная, как она, опешила, прикрыла наготу волосами, прижала руки к груди и вжалась в стену:

– Никого, никого здесь нет, любимый мой.

Тут же лицо её стало корёжиться, глубокие морщины побежали по нему, превращая юную прелестницу в пожилую женщину со злым и пропитанным ненавистью ко всему, лицом. Пухлые губы истончились и скривились в сухую изогнутую линию. Длинные золотые волосы исчезли, оставив седой пук жидких волосишек. Налитая, призывно торчащая грудь с розовыми сосками обвисла пустыми кожаными мешочками, а тонкая талия расплылась складками. Она затравленно зыркнула глазами по углам, зашептала что-то, забормотала, и плюнула в сторону двери. После прислушалась, но так и не увидев ничего, взвыла и убежала прочь, по всей видимости за своим платьем.

– Есть, есть, – нюхал жадно в это время Чёрный, кидаясь, как собака из угла в угол, мечась по комнате и припадая к стенам, но отчего-то тоже не видел Маню, стоявшую в своём углу прямо и спокойно.

В какой-то момент он подошёл к ней вплотную, почти коснулся своим лицом её лица, вперился взглядом в её глаза, замер и… отошёл прочь. Словно некая невидимая стена скрывала Маню от их чёрных взоров, так, что ни Лушка, ни Чёрный не могли её пронюхать и обнаружить. Из дальней комнаты вернулась Лукерья, теперь она выглядела так, какой привыкли её видеть односельчане, от юной прелестницы не осталось и следа. Чёрный же оставался всё тем же.

– Данилушка, да нет тут никого, поблазнилось тебе, – подошла она, было, к кавалеру.

– Чую я её, – изрыгнул он вместе с проклятиями, – Здесь она.

– Да кто же, милый мой? Никто ко мне не пройдёт, всё закрыто у меня замками наговорными.

Чёрный зыркнул на Лукерью, вскинул голову, присел на лавку.

– Девок мне надобно найти, – нахмурилась Лукерья, – И куда они спрятались, пакостницы эдакие? Столько пришлось провернуть нынче из-за них. Ох, и хорошо же будет подношение на свадебку нынче ночью. Глядишь, и ещё годков пять мне сбросят да красоты прибавят, вовсе стану красавицей, а, Даниил? Станешь ли меня ещё больше любить?

Чёрный вздрогнул, верхняя губа его приподнялась, обнажая белоснежные острые зубы, как у зверя, что готовится броситься и укусить:

– Стану, стану, – отмахнулся он.

– Где ж они могут быть, а, Данилушка? Может ты знаешь? – прильнула, было, к нему Лукерья.

– Не знаю, – отрезал тот, грубо оттолкнув Лушку, – Ты бы получше следила за своими замками, тогда глядишь, и добыча бы не пропадала и гости непрошеные по избе не шастали.

– Да нет тут никого, что ты, право! – вскинулась Лукерья с раздражением.

Но Высокий вскрикнул вдруг птицей, после забрехал по-собачьи, рассыпался чёрным дымом и метнулся в устье печи.

– Встретимся нынче в полночь на празднике! – крикнула ему вслед Лукерья.

В избе наступила тишина.

– Где же искать этих мерзавок? – проворчала глухо Лукерья, прошлась по избе, – Давно уж надо было Марью-пакостницу сатане отдать, заслужила она это. Ишь ты, живёт припеваючи, в шубейке точь в точь как моя ходит. А я? Я счастья не заслужила?!

Она потрясла кулаком в пустоту.

– Из-за её папаши мой погиб, коли не случилось бы того и я бы, глядишь, за Фёдора замуж вышла, жила бы в радости… Нет, не видать Марье счастья, коль и у меня его отняли. Пущай за Калинов мост нынче отправляется на веки-вечные. И эта подруженька её, коль уж так дружны они вместе с нею. Время ещё есть, найду я их. Далёко не уйдут. Тут они, рядом где-то, чую я. А маменьки их с папеньками пущай теперь подменышей пестуют! Пока они из них все соки не высосут!

И Лукерья расхохоталась диким дурным смехом.

Глава 17

Так же незаметно, как и вошла, Маня вышла из дома Лукерьи и побежала к своей избе, где ждали её Дуняшка с Марьюшкой. Те встретили её испуганно.

– А вы чего это, девоньки, пригорюнились?

– Манюшка, – зашептали те, – Там, под окнами, ходит кто-то и стучит.

– Хм, нет там никого, даже и следов не видно, – хмыкнула Маня.

– Был, был кто-то, – закивали девчонки, – Мы за печку спрятались, чтобы он нас не приметил. Только лапу мы и заметили, что в окно скреблась, сама мохнатая, махонькая, как у ребёнка вроде, только не человек это, мы сразу догадались.

– Верно, не человек, – вздохнула Маня, – Лукерья своих помощничков разослала по всей деревне, вас искать, нужны вы ей до ночи. Ведь как стемнеет, к полуночи ближе, отправится она на свадьбу бесовскую со своим разлюбезным.

– Что за разлюбезный? – полюбопытствовали девчата.

Маня зыркнула на них:

– Много будете знать, скоро состаритесь. И замуж тогда никто не возьмёт.

Девчонки покраснели и опустили глаза.

– Манюша, да что велишь нам делать-то теперь? Как станем жить? Как нам домой воротиться?

– Пока подменыши тут, никто вас настоящих не увидит и не поверит, что те липовые Дуня да Марья. Лукерья всем глаза застила. А вас перекинула на изнанку, ежели не выведем вас обратно, так и станете скитаться, а после и облик человеческий потеряете. Надо нам, девоньки, подмену эту обратно отослать, тогда и морок сойдёт с родителей ваших. А пока бесполезно их убеждать, не поверят они ни мне, ни ещё кому.

– Как же нам их отослать?

Маня задумалась, подперев рукой щёчку, загляделась в окно, за которым потихоньку начинало смеркаться, а на горизонте тёмной, тяжёлой полосой растянулись свинцовые тучи, несущие с собой новую метель.

– Снова буря нынче будет, – задумчиво сказала Маня, – И пострашнее, чем вчерашняя. Немудрено – нечисть сегодня гулять станет. Надо нам, девки, к Калинову мосту идти.

– Как?! – воскликнули Дуняшка с Марьюшкой и испуганно уставились на Маню, – Ведь Лукерья нас там и схватит.

– Она вас раньше схватит, – ответила Маня.

Девчонки и вовсе смолкли от изумления.

– Будем на живца брать, девоньки, – кивнула Маня, – Только прежде того, научу я вас, что делать станем.

И она, достала из сундука, что стоял в красном углу, под иконами, свечной огарок, зажгла его, и, подойдя к окнам, стала шептать перед каждым и крестить той свечечкой, а после вернулась к Дуняшке да Марье и принялась обходить кругом них, продолжая шептать. Девчата узнавали слова псалмов в её шёпоте, другие же были и вовсе незнакомые, Маня шептала их невнятно, нараспев, и пламя свечи прыгало перед её лицом, качаясь от сбивчивого дыхания. Затем Маня задула огарочек и сунула его обратно в сундук, а из него извлекла какие-то сухие веточки да травы, камушки да пёрышки – с виду обычный сор. Девчонки переглянулись, вспомнив, как Маня всегда подбирала что найдёт под ногами – и ниточки, и лоскутки ткани, и камушки, и деревяшечки.

– Расплетайте, девки, косы, – скомандовала она.

Те в недоумении переглянулись:

– Зачем?

– Надо так.

Девчонки послушно развязали свои ленты и принялись распускать волосы. Маня встала позади Дуняши и принялась плести косу заново, вплетая в неё всяческую ерунду, как подумалось девкам – перья да сучочки. Затем удовлетворённо хмыкнув, перешла к Марьюшке, и принялась за неё.

– Маняша, а это на что? Это ведь сор.

– Обережный это сор, ничего вы не понимаете, – не обижаясь нисколечко ответила Маня, – Он вас убережёт он мелкой нечисти, а кто поважнее, так тем это не больно страшно, но да ничего, мы и их обдурим.

Она довольно захихикала и пошла в закуток за печь, и вернулась оттуда с кулёчком круглых, сладких конфет.

– Ого, – обрадовались девчонки, – Откуда у тебя такое лакомство, Маня?

– Но-но, – отвела та руку в сторону, – Не про вас это лакомство.

– Да мы что, мы ничего… а для кого оно?

– К куму пойду. Испрошу того, как нам быть, он на свете много живёт, глядишь подскажет.

– Что за кум?

– Клетник мой. Все они хранят наш мир от всякого зла, что из Нави сюда лезет. Глядишь, и скажет что толковое нам.

И Маня, хлопнув дверью, ушла в сенцы, а девчонки остались сидеть на лавке.

Чернота с горизонта уже подползла к самой деревне, и девчата видели в окно, как поспешно выходят на улицу бабы, кутаясь в полушалочки, оглядывают с тревогой надвигающиеся тучи и закрывают ставни в домах.

– Страшно мне, Дуняшка, – прижалась к подружке Марьюшка.

– Ничего, – вздохнула та, приобняв Марью, – Авось справимся с Божьей помощью.

Мани не было долго, как показалось девчонкам. Наконец она вернулась, серьёзная и хмурая.

– Одевайтесь, девоньки. Пойдём Лукерье на глаза покажемся.

Пока девушки обували валенки, Маня учила их как быть.

– Как на улицу выйдете, идите прямо по дороге, будто ничего и не случилось. Лукерья быстро вас приметит, она чёрной кошкой по деревне сейчас рыщет. Затянет она вас к себе в дом, а вы виду не подавайте, что со мной в сговоре. Просите её отпустить, слезу пустите. Она, конечно, не отпустит, но ничего, вы духом не падайте. Дальше поведёт она вас к Калинову мосту, где свадьба будет бесовская. Надобно ей вас на ту сторону перевести. А там уж и я вас поджидать стану. Поняли?

– Да, – кивнули девчата, дрожа от волнения.

– Ну-ну, милые, всё хорошо будет, верьте мне, не отдадим мы вас нечисти проклятой, – обняла их Маня, – А я покамест за подменой пойду.

Дуняшка с Марьюшкой вышли на крылечко. Тьма укрыла деревню. Ветер завывал и гудел так, что казалось, будто кто-то огромный и невидимый дует в большую небесную трубу и та страшным басом изрыгает из себя гул. Вьюга мела поверху, внизу же было ещё терпимо и можно было разглядеть, куда идти, хотя дорогу уже перемело местами.

– Идите, девоньки, идите с Богом, – перекрестила их вслед Маня, – Да ничего не бойтесь.

Дуняшка с Марьей ступили со ступеней на снег, валеночки тут же провалились чуть не до колен. Снежная крошка била в глаза, сбивала дыхание. Они в последний раз оглянулись на тусклый свет лучины в маниной избе, такой надёжный и тёплый, а после шагнули вперёд, в темноту. Выйдя на дорогу, они взялись за руки и пошли, еле вытаскивая ноги из сугробов. Размытыми полосками света проступали сквозь ставни окошки в избах, и никому, никому не было дела до двух одиноких фигурок, бредущих по улице в непроглядной темноте и метели. Что-то заскрежетало сверху, толкнулось в ноги, прокатилось чёрным большим клубком вокруг и распалось огромной, чёрной кошкой со светящимися во тьме жёлтыми плошками глаз и, перекувыркнувшись через голову, тут же обернулось Лукерьей, схватившей девчонок за шиворот и с диким смехом поволокшей их в своё жилище.