Сумеречные сказки

– Марьюшка, – взяла её за руку Дуня, – Да что же ты такое говоришь? Как же они тебя не видят-то?

Марьюшка вдруг сменила выражение лица и уставилась на Дуню:

– А ты куда идёшь? Отчего не дома?

– Да я не дошла до дому, – Дуняшка вдруг смутилась и нахмурилась, вспомнив страшного лукерьиного петуха. А что, если он где-то тут притаился, и вон то раскидистое старое дерево на самом-то деле и не дерево вовсе, а растрёпанный огромный петух?

– Я в проулочек свернула а там… Там петух лукерьин, только был он не как простой петух, а величиной с дом. Он меня клюнуть хотел и с собой утащить. А меня Маня спасла. Велела у неё ночевать оставаться до утра, а я не послушала, думала, маменька с тятей ищут меня, поди, плачут. Ну, и как Маня-то уснула, я и ушла. Только вот изба наша заперта почему-то и следов вокруг неё никаких нет, словно и не выходил никто из дому с вечера…

Подружки замолчали, потом Дуняшка сморщилась:

– Ай, как ноги замёрзли, пальцев не чую совсем. Пойдём ко мне, откроем как-нибудь дверь эту вдвоём-то.

И девчонки зашагали к дому Дуняши.

– Марьюшка, а ты с чего же взяла, что тебя никто не видит? Вот же я, вижу тебя хорошо, и баю с тобой.

– Не знаю, отчего так, но ты первая, кто меня увидел. А родители и дворовые люди наши никто не видели. Как проводила я тебя, беспокойно мне сделалось на душе. Стою я у окна и гляжу – а на улице метель такая разыгралась. И почто, думаю, я Дуняшку-то у себя не оставила, ведь такое ненастье творится, как же дойдёт она. Маменьке сказала, а она отвечает, мол, ничего, добежит Дуняшка, тут идти всего ничего, она девочка шустрая, скорая, и велела мне спать ложиться.

Легла я в постель, а сама всё о тебе думаю. Вдруг услышала шум странный. Такой, знаешь ли, будто на крышу нашу сверху ещё одну избу поставили. Тяжёлое что-то такое опустилось. А после звук раздался, как гром летом бывает – раскатисто так, глухо. Пророкотало и стихло всё. Я лежу ни жива ни мертва, такой меня страх обуял, Дуняшка! После слышу – заскрежетало что-то, ровно кочергой железной скоблят по стене. И опять стихло. Я тихохонько к окошку подошла, глянула посмотреть, что там такое творится, нечто ветер так шумит? А там…

Марьюшка смолкла и посмотрела на Дуню:

– Там два глаза светятся! Красных! Тут мне на ум сразу твои баечки про петуха-то и пришли. Ох, и испужалася я! Бросилась, что есть духу к матери, трясу её за плечо, бужу, а она не просыпается. Я к тяте, он тоже спит, как мёртвый. Я туда-сюда, никто не встаёт! А я уже из всей силы трясу каждого и плачу навзрыд. А им хоть бы что. Я уж решила, было, что угорели все. Наконец мать пробудилась, я обрадовалась, кинулась к ней, а она меня не видит, Дуняшка! Я её за подол схватила, а она идёт, как шла. До ведра с водой дошла, зачерпнула ковш, напилась и обратно. Я так и остолбенела. Хожу по избе, не знаю, что же мне делать, вернулась в свою горницу, а там… там я на кровати лежу!

Дуняшка так и замерла посреди дороги:

– Ты что такое говоришь, Марьюшка? Да не захворала ли ты?

– Ничего я не захворала, а как есть говорю! Богом клянусь, в постели моей лежала девка, точь в точь я, даже в рубахе такой же. И знаешь что я подумала?

– Что?

– Что померла я, Дуняша. И так мне горько сделалось, и себя жалко, что и слов нет. Плакала, плакала, потом вдруг сообразила, что покойникам зеркальце ко рту прикладывают, чтобы проверить, правда ль человек помер али нет. Если запотеет зеркальце, то значит живой, а нет, так… Ну, я своё маленькое зеркальце из кармана вытащила, ко рту той, что в постели поднесла, после к окошку вернулась и глянула, зеркальце не запотело. Значит, померла я. Тогда оделась я, да вон из дому побежала. Сил моих не было там оставаться и на тело своё глядеть. Ох, и жутко же это, Дуняшка!

– Погоди-ка, – задумалась Дуняшка, – Но коль я тебя вижу, выходит и я тоже померла?

Марьюшка посмотрела на подругу долгим и внимательным взглядом, пожала плечами, не отводя глаз.

За разговорами дошли они до дома. Дуняшка вновь взбежала на крыльцо, попыталась открыть дверь, но ничего у неё не вышло.

– Давай-ка вместе, – сказала Марьюшка и тоже налегла на дверь.

Но и вместе у них ничего не получилось.

– Давай хоть в окошко глянем, – выдохнула шумно Марьюшка, – Вон ночь какая лунная сделалась, всё видать.

Они подошли к избе с другой стороны и забрались на сугроб, а после прильнули к окошку. Поначалу Дуняшка ничего не могла разобрать, а после и увидела – мать, спящую на постели, отца с нею рядом, и… себя в своей кровати. Дуняшка вскрикнула, зажала рот ладошкой и скатилась с сугроба вниз. Сердце её колотилось в груди так, что казалось пробьёт сейчас дыру.

– Да как же это? Да что же это? – шептала она.

Марьюшка, ни слова ни говоря, стояла рядом, печально глядя на подружку, и в глазах её читалось немое сочувствие.

– Померли мы, Дуняшка, это конец.

Глава 11

Дуняшка глядела на подругу большими глазами, полными слёз:

– Как же так, Марьюшка? Нешто вот так всё и происходит, раз – и нет уж тебя? Да с чего бы нам вдвоём-то разом помереть?

Она задумалась, ахнула:

– Меня-то, поди, петух лукерьин заклевал, а ты отчего же померла? И что нам делать теперь?

– Не знаю, – пожала плечами Марьюшка, – Бабушка говорила, что душа первые три дня возле тела обитает, так что, наверное, мы с тобой, далёко и не сможем уйти. А потом к Богу на поклон в первый раз пойдём. Богу поклонимся, а потом до девятого дня ангелы станут нам рай показывать, носить будут нас над кущами райскими, а мы дивиться да любоваться будем. На девятый день поминки, да второй поклон Богу. А опосля них…

Марьюшка поёжилась:

– В преисподнюю ангелы нас понесут, и до самого сорокового дня станем мы глядеть, как грешники в геенне огненной мучаются. Ох, и страшно! Нас-то пока черти не тронут, но это только до поминок. Вот справят по нам сороковой день, и всё уж тогда. Нет нам защиты боле. В третий раз к Богу на поклон пойдём. А ангелы-то наши за спиной у нас встанут и будут о нас Бога молить, чтоб помиловал. А с другой-то стороны черти! Те припоминать нам станут грехи наши. И вот кто кого победит, туда нам, Дуняшка и дорога ляжет. Коль ангелы – так в рай, а черти – так в ад прямиком.

Дуняшка вздохнула:

– Что ж теперь. Жизнь одна, но и смерть одна. Два раза ещё никто не помирал. Выдюжим, чай.

– А мне боязно, – ответила Марьюшка, – Я вот пока до тебя шла, дак все грехи свои припомнила. Давеча из чулана у маменьки ленту стянула, она не велела раньше праздника брать, тятя мне на Николу зимнего привёз загодя с ярмарки, а я, вишь, не удержалась. Прокралась да взяла. Думаю, полюбуюсь малость, да обратно верну. А теперь уж вот не верну.

Она вздохнула.

– Идти мне в ад теперича.

Дуняшка рассмеялась:

– Да уж таки и в ад сразу? За ленту-то.

– А то! – вскинулась Марьюшка, – Черти они, знаешь, какие? У-у, всё припомнят там, на Суде-то, ничего не забудут, хоть вот самой малюхонькой мелочи.

– Не знаю, чертей не видала, а вот петух лукерьин тот страшен, – задумалась Дуняшка, вспомнив страшилищу, и поёжилась.

– Да расскажи, как ты от него сбегла-то?

– Пойдём-ка к Мане, – решительно сказала Дуняшка, – Если кто нам сейчас и поможет, так это она. А про петуха дорогой тебе расскажу. А то что-то ноги у меня совсем заледенели, и не скажешь, что я покойник, до того чувствую всё.

И девчатки поспешили по сугробам к маниному дому, а тем временем на востоке уже заалела розовая полоса.

Дверь в избу была не заперта, по всей видимости Маня так и не просыпалась с тех пор, как Дуняшка ушла от неё. Девчата стряхнули с валенок снег и вошли в дом. Когда глаза привыкли к темноте, они различили печь, стол, ворох тряпья в углу и саму хозяйку, сладко похрапывающую на лавке у стены.

– Разбудить её что ли? – неуверенно сказала Марьюшка.

– Нет, не нужно, пусть спит, подождём, – прошептала в ответ Дуняшка и они, огляделись по сторонам, в поисках места, куда бы можно было присесть. Ноги в тепле стало покалывать иголочками и ломить. Дуняшка сняла валенки и помяла руками свои ледяные пальчики на ногах, шерстяные носки её насквозь были мокрыми. Она прошла в угол и приземлилась на ворох тряпья, что лежал там тёмной кучей. В ту же секунду раздался визг, и тряпьё взметнулось вверх, заметалось по избе, а Дуняшка закричала от страха и вжалась в стену. Марьюшка переполошилась и перепугалась не меньше подруги, она кинулась к ней и, присев рядом, обняла Дуняшку, продолжая орать во всё горло. На лавке подскочила Маня, а из-под её бока вынырнул большой котище, вздыбил шерсть, выгнул спину, зашипел, и, подняв хвост трубой, принялся скакать по избе вместе с тряпьём. Сонная Маня ничего не понимала, и, протирая глаза, таращилась по сторонам, видимо, не соображая – спит она ещё и ей всё это снится или она уже всё-таки проснулась? Девки вопили во всё горло и вся эта какофония продолжалась без остановки. Наконец, мало-помалу, всё смолкло. Дуняшка с Марьюшкой устали кричать, Маня наконец поняла, что она уже не спит, кот прыгнул обратно к хозяйке на колени, а куча живого тряпья забилась под лавку, на которой сидела Маня.

– Дуня, ты чего не спишь? – спросила удивлённо Маня, глядя на девушку, – И куда ты собралась?

– Да я уже вернулась, можно сказать, – пролепетала та.

– Вот те раз, куда ж ты ходила-то? Я ж тебе не велела до рассвета выходить.

– Домой я пошла, – вздохнула Дуня, – Сердце изболелось, что родители меня ищут, небось, с ног сбились. А там…

Она замолчала.

– Померли мы, Маня, – авторитетно заявила Марьюшка.

Та сначала вытаращила на неё круглые глаза, а после расхохоталась в голос, она смеялась долго, пока слёзы не покатились у неё из глаз. Вытерев глаза и успокоившись, Маня спросила:

– Когда хоронить-то? Приду хоть, пирогов с киселём поем.

– Ей-Богу, говорю тебе, померли мы! – обиженно надула губы Марьюшка, – Издевается ещё, смеётся.

– А чего мне не смеяться-то над эдакой глупостью? Или по живым слёзы лить прикажешь?

– Погоди, Маня, – вступила в разговор Дуняша, – Так мы не померли, значит?

– Нет, конечно.

– А почему же тогда Марьюшку родители не видят? И что за девки вместо нас в наших домах, точь в точь мы? Я сама видела себя. Вылитая я, будто в зеркало погляделась, не различить.

Маня нахмурилась, почесала лохматую голову, посмотрела внимательно на подружек.

– Обождите, вот рассветёт, тогда и прогуляюсь я до ваших домов, разузнаю, что и как, погляжу на этих лжедевиц, опосля и вам скажу, что делать и как быть. А вы покамест тут сидите, не выходите, находились уж, чай.

Под лавкой забурчало, заворочалось.

– Маня, а кто это там у тебя? – робко спросила Марьюшка.

– Где? Под лавкой-то? Дак то Запечница моя. Я печь-то нынче жарко протопила, ей, небось, там душно и сделалось, вот и вышла в избу, да спать в уголочке тихо-мирно прилегла.

– А тут и Дуняша, – со сдавленным смешком прохихикала Марьюшка, – Аккурат гузкой своей и придавила её.

Дуняшка покраснела:

– Я ведь нечаянно. Я думала это тряпьё какое-то.

– Ничего, – улыбнулась добродушно Маня и раскосые глазки её и вовсе стали щёлочками, – Она отходчивая. Поворчит малость да и отойдёт. Айдате, чай что ли пить. Сейчас самовар поставлю. Уж всё равно утро занялось.

И Маня поднялась с лавки и пошла к печи, а вслед за нею покатился ворох тряпья из-под лавки, и метнулся за печь, обиженно что-то ворча на ходу.

Глава 12

После чая девчонок сморило, ведь всю ночь, почитай, пробегали они по деревне, да и сколь нервов истрясли.

– Полезайте-ка на печь, – велела Маня, – Отогреться вам надобно, да поспать, а я покамест пройдусь по деревне, разведаю.

Девчонок дважды просить не пришлось. Тут же устроились они на печи, подстелив под себя свои тулупчики, и едва прикрыли глаза, сразу же провалились в глубокий сон, засопели ровно. Маня же, дождавшись, пока Дуняшка с Марьюшкой уснут, накинула полушалочек и вышла из избы. За печью нет-нет, да слышалось в тишине бурчание и жалобные приговоры. Это Запечница обиженно шмыгала носом и ворчала.

У дома Марьюшки было шумно. Проснулись работники, и сейчас кто разгребал снег на дворе после вчерашней метели, кто скидывал снежные заносы с крыши, кто колол дрова, кто убирал хлев. Работница развешивала на верёвках бельё, от которого валил пар. Маня неспешно подошла поближе:

– С добрым утром! Ай да молодец, уж с утра бельё настирала?

Работница обернулась, заалела от похвалы, улыбнулась, пряча красные от работы руки, в карманы широкой юбки:

– Ой, Маня, это ты? Да вот, настирала, да. До зари ещё встала. А ты чего ни свет ни заря гуляешь уже?

– Да так, – пожала плечами Маня, – Не спалось нынче чего-то. В такую метель дела недобрые творятся.

– Ох, Маняшенька, ты не пугай Христа ради, – работница перекрестилась мелким частым движением руки, – Какие ещё недобрые дела?

– Давай помогу развесить, – парировала Маня.

Работница наклонилась и достала из корзины большую скатерть, Маня ловко подхватила концы полотна и потянула в сторону. Работница взялась за противоположные уголки и вдвоём они ловко свернули скатерть надвое, а потом ещё раз пополам.

– Ой, вот же ж вовремя ты пришла, – обрадовалась работница, – Вдвоём-то куда сподручнее! Пособи, пожалуйста, а потом чаю вместе попьём на кухне.

– Можно и чаю, – кивнула Маня, – Я не откажусь.

Закончив дело, и с довольным видом глянув на два ряда белоснежных простыней, наволочек да скатертей, работница подхватила под мышку корзину и, взяв под локоток Маню, поспешила в дом. Они вошли с заднего хода, и сразу попали в кухонку, минуя сени и горницу со спальнями.

– Сам-то нынче с утра в город уехал, и хозяйка с ним, а Марья спит ещё. Вот скоро встанет, так буду её кашей тыквенной кормить, – сообщила работница, разливая по чашкам ароматный напиток. Запахло смородиновым листом и мятой.

– Вот, на-ко, варенье из вишни, с малиной ещё есть, да не предлагаю уж, – оговорилась она, – Ты ещё по улице станешь ходить, продует не то тебя, распаренную.

Маня пододвинула к себе чашку с чаем, зачерпнула ложечку рубиновой сладости, с удовольствием пожевала:

– М-м-м, спасибо тебе, вкусно как, ум отъешь!

– Сама варила, – улыбнулась довольно работница.

– А что, – спросила Маня, прихлёбывая смородиновый чай, – Марья-то с Дуняшкой дружат?

– Дружат, – кивнула работница, – Они не разлей вода, не гляди, что Марья наша из семьи зажиточной, хорошие они люди, добрые, и нас работников не обижают.

Она снова перекрестилась частым дробным движением.

– Слава те Господи!

– А у Марьюшки-то шубка больно баска, – продолжила Маня.

– Не то слово! Хозяин с ярмарки привёз. Дак мы все любовались, разглядывали. Пуговки-то все как одна, ровно цветочки махонькие вырезаны, до чего искусно.

– Гдей-то видала я раньше такую шубёнку-то, – будто невзначай сказала вдруг Маня.

– Да где бы? – шумно отхлёбывая чай, спросила работница.

– Не у Лукерьи ли такая же была? – сморщила лоб Маня.

– Тьфу ты, – поперхнулась, было, работница, – Вспомнила не к месту ведьму старую. Откель бы у ей такая вещь? Она ж бедная.

– Это нынче она такая. А было время, что и они жили пусть небогато, но в достатке.

В эту минуту в кухню вошла, позёвывая, Марьюшка. Сонно потянувшись у двери, она вдруг замерла и бросила быстрый хищный взгляд на Маню, сидевшую в уголке у стола напротив окошка. Маня ответила ей прямым и внимательным взглядом, не отводя глаз.

– Ой, Марьюшка наша встала, завтракать будешь ли? Я каши сварила пшённой, с тыквой! – подскочила тут же к ней работница, захлопотала, погладила девушку по волосам.

На лице Марьюшки отобразилось отвращение, она с неприязнью отмахнулась от её рук, дёрнув плечом:

– Не хочу я эту кашу, фу.

– Да как же, – опешила работница и растерянно поглядела на Маню, – Ведь это ж твоя любимая, сладкая, со сливочным маслицем да медком.

– Говорю тебе, не хочу я этой твоей каши! Гадость какая! – грубо оборвала её Марьюшка.

В глазах работницы блеснули слёзы, она быстро отвернулась и промокнула их передником.

– Дак может чаю тады? – обратилась она вновь к Марьюшке, не понимая, что же такое случилось с её любимицей и умницей, ведь завсегда-то была она ласковой да приветливой, что кошечка.

– «Тады», – передразнила её Марьюшка, – Разговариваешь, как бабка старая.

Работница вспыхнула, прикусила губу и убежала за печь, загремев там чугунками.

Маня внимательно и неотрывно продолжала смотреть на Марьюшку, а глаза девушки тем временем из голубых сделались чёрными, как смола.

– А ты чего уставилась? – вскинулась она, было, и на Маню.

Но та глянула строго, и тихо, так, чтобы не услышала работница, но вместе с тем твёрдо ответила:

– А я тебя насквозь вижу, карга ты чёрная.

Марьюшка изогнулась, вздыбилась, рот её скривился в хищном оскале, глаза почернели ещё сильнее – бездонное, вечное, древнее зло глянуло ими на Маню, девка зашипела и, скрючив пальцы, двинулась на Маню. Та спокойно встала из-за стола, подошла ближе и, приложив ко лбу лжеМарьи три пальца, произнесла:

– Крест тебе дубовый, сатана, на прогонение.

Тут же взвизгнула Марьюшка, замахала руками и кинулась вон из кухни, а из-за печи испуганно выглянула работница, отодвинув цветастую занавеску, лицо её было опухшим от слёз:

– Что это там с Марьюшкой?

– Ничего, – махнула ладошкой Маня, – Схватилась, дурная, за горячий ухват да обожглась. До свадьбы заживёт, ты не переживай, милая. Ну, спасибо тебе за чай, а я пойду. Дела у меня.

Работница захлопала глазами, шмыгнула носом.

– Иди, иди, Маня, а я обед начну готовить. Надо мужиков кормить.

Маня накинула свой полушалочек да поклонившись избе и столу, вышла тем же чёрным ходом и неспешно направилась тропками к дому Дуняшки.

Глава 13

Хозяева огребались после ночной бури, снегом замело всю деревню по самые маковки. Маня ловко пробиралась к дому Дуняшки, где по тропочке, где возле плетня, и казалось отчего-то, что не идёт она вовсе, а летит над снежным покрывалом. Вот и домишко нужный показался. Маня отряхнула на крылечке ноги, потопала, обмела полынным веничком, приткнутым в уголке, валенки и постучалась в избу.

– Хозява, дома ль?

– Дома, дома, кто там? Проходи! – послышался женский голос.

Маня прикрыла за собой дверь и вошла. Огляделась в сенцах – морозно, тихо, чистенько. В избу вошла – тоже всё ладом, тихо, покойно.

– Маня, ты что ли? – подивилась мать Дуняшки, – Случилось чего?

– Нет, – покачала Маня головой, – Я мимо шла, да гляжу, чего-то тишина у вас. Везде люди огребаются, а у вашего дома никого. Я и подумала, ладно ли у вас, не прихворал ли кто?

– Нет, Манюшка, все живы-здоровы, слава Богу, – улыбнулась дуняшкина матушка, – Хозяин наш на работу ушёл, а я за хлеб да пироги взялась, Дуняшка вот встанет, её и отправлю снег убирать. Да что-то заспалась она сегодня, а я и не стала будить, пусть спит, пока спится, замуж выйдет, не до того станет. Да ты, поди, чаю хочешь? Давай я тебя напою.

– А давай, – кивнула Маня.

Она скинула полушалочек, присела за стол, щедро усыпанный мукой.

– Ты уж, не обессудь, вот на краешек тебя посажу, – оправдалась мать Дуни, – Видишь, стряпаю я.

– Ничего, мне хорошо.

Пока хозяйка хлопотала с чашками да плошками, доставая к столу варенье да баранки, Маня взяла яичко, что лежало на столе, задумчиво покрутила в руках, покатала меж ладоней, а после принялась вдруг возить его по столу, как заведённая. Мать Дуняшки остановилась, уставилась удивлённо на Маню, не говоря ни слова, лишь с любопытством наблюдая, что это она делает. А та вдруг подняла яичко над головой да и брякнула в пустую плошку, что на столе стояла. И вылилась из того яйца чёрная вонючая жижа, потянуло смрадом по избе. Мать Дуни замерла, открыв рот, ни слова не могла она вымолвить, лишь стояла да глядела то на Маню, то на склизкую болотистую жижу в плошке.

– Что же это, Маняша? – наконец произнесла она, указывая взглядом на стол.

– Плохо в доме у тебя, Полина, – сказала Маня, глядя дуняшкиной матери прямо в глаза, – Зло какое-то завелось.

Та ахнула и присела на лавку.

– Да какое же зло-то, Маня? И как мне быть, как дом да семью защитить?

– Подмена у тебя в избе, – только и успела ответить та, как раздался громкий хлопок, и из передней вышла в заднюю комнату Дуняшка. Лицо её было насупленным, губы крепко сжаты, а цепкий, исподлобья, взгляд неотрывно глядел на Маню.

– Зачем пришла? – спросила она хриплым, как спросонья, голосом.

– Да ты что, Дуняшка? – всплеснула руками мать, – Да нешто так можно говорить? Ступай-ка, умойся, чаю попей, да ступай двор убирать, тропку разгреби.

Дуняшка зыркнула на мать недобрым быстрым взглядом и направилась к рукомойнику, по-прежнему не отводя взгляда от Мани. Полина же, не замечая ничего, вновь обратилась к гостье:

– Маня, дак чего ты говорила там про подмену какую-то? Испужала прямо меня. Растолкуй, что за подмена такая?

– Сама скоро поймёшь всё.

Полина взволнованно заёрзала на лавке, поправила платок, встала, прошлась по избе, вернулась к Мане, что попивала чай, обмакивая баранку попеременно, то в чашку с чаем, то в плошку с вареньем.

– Маняша, да как же, ты хоть намекни, – подсела к ней дуняшкина мать, поглаживая по плечу, – Как же мне жить-то теперь, ведь из головы дума нейдёт, о какой такой подмене ты толкуешь? Нешто зло кто-то супротив нас задумал?

– А, – ахнула она, – Подклад сделали?

– Нет, – поморщилась Маня, – Тут другое. Посерьёзнее дело будет.

Маня глянула на Дуняшку, что утиралась в углу рушником, своими раскосыми добродушными глазками, та же по-прежнему продолжала сверлить Маню злобным хищным взглядом, словно готовая броситься в любую минуту и разорвать, уничтожить гостью, такая ненависть читалась в её взгляде.

– Знает, что насквозь её вижу, вот и беснуется, – улыбнулась Маня.

Полина, непонимающе, повернула голову, и уставилась на дочь, а затем вновь на Маню.

– Маня, ты про что? Ведь это Дуняшка наша.

– То-то и оно, что не она это, – ответила Маня.

Полина застыла, ошарашенно глядя на блаженную. «Нешто вовсе Маня наша умом тронулась, с концом?» – думалось ей в эту минуту. Но чёрная вонючая жижа в плошке, которую вынесла она поспешно в сенцы, от греха подальше, не давала ей покоя.

– Маня, – выдохнув, вновь терпеливо спросила Полина, – Кто же это, коль не доченька моя, не Дуняшка?

– Подмена это. С той стороны присланная взамен дочки твоей.

– Да кто же мог её подменить и с какой такой «другой» стороны?

В эту минуту грохнуло что-то за спиной у Полины, подскочила та, оглянулась и закричала – у рукомойника лежала на полу Дуняшка и билась в припадке, колотясь об пол затылком. Бросилась Полина к ней, засуетилась, не знает, как подойти да что делать.

– Маня, помоги! – кричит.

Поднялась Маня, головой покачала, она-то видела, как в последнюю минуту показала ей лжеДуня кулак за материной спиной, да потрясла им в воздухе, оскалив частые, острые зубки, а после и повалилась на пол.

– Иди, снега принеси, Полина, – велела она матери, и та, не подозревая, что Маня сказала это нарочно, чтобы спровадить её из избы, бросилась во двор.

Маня же склонилась над тварью, зашептала:

– Брось дурить, проклятая, я тебя насквозь вижу! Убирайся на свою сторону, отродье нечистое.

ЛжеДунька зашипела, встала на четвереньки и, склонив на одно плечо голову, пригнулась, как перед прыжком. В тот же миг в избу вбежала Полина:

– Вот снег, Маня! Вот! Держи!

– Ничаво, – с улыбкой ответила Маня, и глянула на тут же прикинувшуюся без сознанья Дуняшку, – Ей полегче уже. Успокоилась вон. Ты её в постель уложи. Всё пройдёт. Встанет и не вспомнит, что было. А я пойду.

Полина огорошено глядела ей вслед:

– Да как же подмена-то? О чём ты баяла?

Маня остановилась, оглянулась на дуняшкину мать, посмотрела внимательно.

– Не твоя это дочь, а ведьмин подменыш.

– Да что ты несёшь? У меня беда, дочь захворала, а ты ерунду такую говоришь! А ну, иди вон, уходи! – Полина перешла на крик.

Маня молча развернулась и пошла к двери, Полина же продолжала плакать над дочерью, хитро подглядывающую из-под полуприкрытых век на Маню, и ругала гостью.

Уже у порога Маня обернулась:

– Захочешь дочь вернуть, приходи ко мне.

Полина ничего не ответила и Маня, прикрыв дверь, вышла из избы и пошла прочь.

Глава 14

– Да, девоньки, плохо дело, – вздохнула Маня, присев на лавку и стягивая с ног валенки, – Не ошиблись вы. И вправду девки там ходють вместо вас. Точь в точь, как вы. Мать родная не отличит.

– Да кто же это, Манечка?

– Подмена.

– Да какая такая подмена? – девчоночки глядели на Маню, а губки их дрожали от волнения, на ресницах застыли слёзки.