Заступница усердная

Матрона обняла деда и поцеловала его в пушистую бороду.

Глава 2. День святой мученицы Агриппины

Схватки у Настасьи начались, едва забрезжил рассвет. Она растолкала спящую Матрону, и та, протерев глаза и сообразив наконец, что от нее требуется, опрометью бросилась бежать на соседнюю улицу за повитухой. Пришла Агафья и выпроводила Матрону из избы. Все утро и почти до полудня у Матроны сжималось сердце от воплей сестры, доносившихся сквозь избяные оконца, с которых на летнее время снимался бычий пузырь. Девочка, мелко крестясь, непрестанно шептала: «Матерь Божия, помилуй нас грешных! Пресвятая Богородица, смилуйся, помоги ей. Пресвятая Дево! Заступница наша, не оставь рабу Божью Анастасию». Наконец вышла Агафья и поманила девочку к себе. Та робко подошла.

– Ты вот что, девонька, – строго сказала повитуха, – когда я зайду в избу, немного погоди, а потом забегай следом и кричи: пожар! Пожар! Да громче кричи, не жалей глотки-то.

– А где пожар? – испуганно спросила девочка.

– Вот глупая, – всплеснула руками Агафья, – да нет никакого пожара, это чтоб Настьке помочь. Теперь поняла?

Девочка округлила глаза от удивления, но головой мотнула: мол, все поняла. Хотя на самом деле так и ничего не поняла, зачем надо кричать: «пожар», если пожара нет. Она немного подождала, как и наказывала ей повитуха, затем огляделась кругом и тут заметила, что со стороны, где стоит их дом, вьется дымок. «Печку, что ли, затопили?» – с удивлением подумала Матрона. А между тем дым все рос и рос к небу и вширь. И тут с соседнего двора послышались крики:

– Гляди-ка, никак пожар!

Крики на улице слились с криками роженицы. Матрона взвизгнула и кинулась к избе с истошным воплем:

– Пожар, пожар! Мамочка родная, горим, горим!

Ворвавшись в горницу, Матрона так вопила, что кричавшая до этого Настасья умолкла, со страхом глядя на нее, а потом вдруг сама вскрикнула. Агафья тут же засуетилась возле роженицы. Матрона продолжала голосить. Повитуха обернулась к ней и зло прикрикнула:

– Да прекрати ты вопить, оглашенная.

Она вновь склонилась над роженицей, затем торжественно распрямилась. В руках Агафьи появилось что-то красно-розовое.

– Пора бы и тебе кричать, красавица, – при этих словах повитуха перевернула новорожденную девочку, положив животиком на свою ладонь, а другой ладонью слегка шлепнула малышку по попке. В избе раздался надсадный детский крик.

– Слава Тебе, Господи! Задышала, родимая, – сказала повитуха и засмеялась.

Она положила девочку на лавку, ловко перевязала пуповину и стала отирать новорожденную влажной тряпкой. Матрона во все глаза смотрела на это чудо, а над городом уже ото всех церквей звучал тревожный набат.

Загорелось возле церкви Николы Тульского, а начался пожар с дома стрелецкого сотника Данилы Онучина. Безветренная до этого погода вдруг изменилась, словно только и поджидала случая проявить свое коварство. Налетевший ветер стал раздувать огонь, без труда перекидывая горящие угольки от дома к дому. Пламя ревело и металось, как раненый зверь. Оно кружилось по посаду, словно в скоморошьем танце, пока не достигло стен Казанского кремля[47]. Горящие головни с треском взлетали вверх, и порыв ветра, словно вражеская катапульта, закидывал угольки за каменную ограду. Запылали постройки Спасов-Преображенского монастыря[48], а вскоре огонь-всеядец достиг и великокняжеских теремов.

Набат раздался как раз в то время, когда отец Ермолай, придя после службы домой, сел за трапезу. Услышав тревожный призыв колокола, он выскочил на крыльцо. Пламя полыхало уже на соседней улице. Ермолай, крикнув жене, чтобы выносила из избы вещи, сам побежал к храму. Там уже суетился пономарь[49], вынося из церкви иконы. Священник вбежал в алтарь. Антиминс[50], подписанный для храма еще первым архиепископом Казанским Гурием[51], сунул себе за пазуху подрясника[52]. Взял в руки серебряную дарохранительницу с запасными Дарами[53] и беспомощно оглянулся, хотелось зараз взять тяжелое напрестольное Евангелие, но руки-то две. В это время прибежал запыхавшийся диакон. Отец Ермолай облегченно вздохнул.

– Быстро бери Евангелие, напрестольные кресты и служебник.

Они отнесли все это в безопасное место, и Емолай, оставив стеречь церковные святыни диакона, вновь ринулся в храм. Крыша уже занялась огнем, и храм наполнился дымом. Сквозь дым ничего не было видно, но священник уверенно дошел до клироса и стал собирать Минеи[54] и другие богослужебные книги. Рядом с собой он услышал кашель, к нему пробрался пономарь. Ермолай вручил кипу книг пономарю и велел выносить, а сам пошел в алтарь, вспомнив о забытом Часослове[55]. Часослов он долго не мог найти. Дым разъедал глаза, вызывая удушливый кашель. Кружилась голова. Наконец обнаружив часослов, направился к выходу, но вдруг до его сознания дошло, что он не соображает, в какую сторону идти.

– Господи, помоги! Не оставь нас грешных, Господи! Матерь Божия, Путеводительница наша, призри на мя грешного, заблудшего. Выведи, Матерь Божия. В руцы Твои предаю себя. О! Пресвятая Дево, будь мне Заступница и Путеводительница.

Так он шептал и шептал молитвы, уже пробираясь по церкви ползком на полу. Стены горели. Очнулся Ермолай от струи воды, лившейся ему прямо на лицо. Он сел и огляделся кругом. Невдалеке пылал храм, суетился пономарь Потап с ковшом воды, а прямо над ним склонилось заплаканное лицо Аксиньи.

– Чего плачешь? – Ермолай протянул руку к лицу жены и пальцем смахнул крупную слезинку с ее щеки. Она схватила его руку и принялась целовать.

– Полно тебе, Аксинья, – улыбнулся Ермолай, – живы и слава Богу.

– Правда твоя, отче Ермолае! – Пономарь перекрестился и, отхлебнув из ковша, подал его священнику. – Мы уже думали, все, конец тебе. Нет, смотрим, ползешь. Силен Бог, коли возжелает кому помочь.

– Бог-то силен, да мы слабы, – сказал Ермолай, отпивая воды.

Тут он заметил, что в другой руке все еще сжимает Часослов, немного обгоревший по краям. Он поднялся с земли, передал книгу пономарю. Затем посмотрел на пылающий город и перекрестился:

– На все воля Твоя, Господи, помоги нам в этот час. Утешь сирых и погорельцев. Дай нам силы все начинать заново во имя Твое Святое. Аминь.

Оглядел себя. Ряса местами сильно обгорела, так что появились дыры, сквозь которые виднелась покрытая пузырями и покрасневшая от ожогов кожа. Махнул рукой: «Ладно, и так сойдет. Теперь не до внешнего благолепия». Ласково поглядел на жену.

– Побудь здесь, разбери, что успеешь, а я схожу на владычный двор.

Над городом стоял стон, и плач, и вопли отчаяния. Редко кто пытался тушить дома, понимая всю тщету этого занятия. Желали лишь одного: спасти хоть что-нибудь из нажитого добра. В первую очередь спасали иконы, а потом уже остальное: животину, рухлядь, посуду. Тут же посреди объятых пламенем улиц мелькали тени мародеров. Одним убытки и горе, другим – нажива. Ветер, который еще недавно раздувал пожар, гнал к городу грозовые тучи. Ермолай посмотрел на тучи и горько усмехнулся.

Проходя мимо сгоревшего двора татарина Керима, женившегося на русской и крестившегося в православную веру, он услышал ругань и плач. Обогнув тлеющую груду бревен, священник увидел самого Керима и его жену. Татарин пытался что-то у нее вырвать, а женщина, прижимая руки к груди, не давала ему. Ермолай подошел поближе.

Женщина, заметив священника, вырвалась от мужа, бросилась к нему и, упав на колени, со слезами стала умолять:

– Отец родной, не выдай. Муж мой совсем разум потерял. Крестик с меня срывает, говорит, чтобы в магометанскую веру переходила.

За женщиной стоял Керим, поглядывая на священника исподлобья и сердито сопя.

– Что же ты творишь, Иван? – строго обратился к татарину Ермолай, нарочно называя его православным именем.

– Я не Иван, – насупился татарин, – я Керим, сын Туруна. Она моя жена, что хочу с ней, то делаю.

– Да, Керим, это твоя жена перед Богом и людьми. С этим никто не спорит. Но зачем ты ее нудишь оставить веру христианскую?

– А где был твой Бог? Почему не защитил от огня? – зло крикнул Керим. – Где Его сила? Керим свечи в церкви ставил? Ставил. Керим иконам кланялся? Кланялся. Почему Бог не помог? Аллах прогневался и наказал Керима. А если Бог христиан любит, то почему наказывает?

– Твои слова неразумны, Керим, – с досадой проговорил Ермолай, – Бог наказывает нас за наши грехи, чтобы обратить на путь спасения. Благодари Бога за то, что он заботится не о твоем несчастном скарбе[56], а о твоей бессмертной душе.

Татарин истерично захохотал:

– Это не Керим разума лишился, это ты, поп, лишился. У Керима все отняли, а он должен еще и благодарить за это.

– Я говорю о том, Керим, что Бог, подобно чадолюбивому отцу, наказанием своим очищает наши грехи.

Но татарин, не слушая слов священника, продолжал сердито мотать головой:

– Твоих слов, поп, Керим не понимает. Керим понимает, что все его добро сгорело, а твой Бог не помог Кериму.

– Ладно, Керим, придет время, и Бог сам вразумит тебя. Но жену свою отвращать от христианской веры тебе никто не позволит. Если не образумишься сам, то образумит тебя воевода казанский.

После разговора с татарином на душе у Ермолая было скверно. Он шагал, не глядя по сторонам, и тут перед ним, словно из-под земли, выросла девочка. На перемазанном сажей лице отроковицы светились лишь глаза. Но, что больше всего поразило священника, эти глаза светились радостью.

– Что тебе? – спросил удивленный Ермолай.

– Там Агриппина, – указала девочка пальцем в сторону сгоревшего дома, – она только что родилась.

– Какая Агриппина? – еще больше удивился священник.

Но девочка уже убежала. Ермолай обернулся и увидел Анастасию с ребенком на руках. Она сидела на обгорелом бревне, прикрытом рогожей, и кормила малышку грудью. Ермолай ощутил, как на сердце накатывает теплая волна. «Блажени плачущие, ибо тии утешатся», – прошептал священник, и на его лицо упали первые дождевые капли.

Глава 3. Матронины сны

Огонь пожег почти весь город. Чудом сохранилась лишь часть посада, а в кремле уцелел только соборный храм и подворье архиепископа. Зато Преображенский монастырь и великокняжеский дворец постигла та же участь, что и весь город. Уже на третий день после пожара из Свияжска сплавом стали прибывать плоты строительного леса. В первую очередь ставили храмы, над ними трудились всем миром, а затем артелями принялись рубить избы.

Все городское управление сосредоточилось в уцелевших покоях архиерея. Здесь поселились оба казанских воеводы: князь Булгаков-Куракин Григорий Андреевич[57] и боярин Сабуров Богдан Юрьевич[58] – в ожидании, пока отстроят их сгоревшие хоромы, а также дьяк Михайло Битяговский с подьячими. Дел было невпроворот. Кроме строительства и подрядов на лес, надо было позаботиться о подвозе хлеба. Амбары в городе погорели, и в первый день после пожара хлеб выдавали из запасов архиерейского подворья. Затем наладили постоянный подвоз продуктов из Свияжска и Чебоксар. На подходе были караваны судов из Нижнего Новгорода. Городская казна быстро опустела, и теперь брали в долг под ручательство архиепископа и воевод у купцов нижегородских и свияжских. Престарелый архиепископ Иеремия[59] хотя и участвовал во всех земных заботах города, но все же его более заботили дела духовные. Неспокойно было в среде новокрещенных инородцев. Когда владыке доложили о приходе гостинодворского священника Ермолая, он распорядился принять не мешкая. С Ермолаем у архиепископа была давняя дружба, еще с тех самых времен, когда сам Иеремия был архимандритом Казанского Преображенского монастыря. Да и наставник у обоих был один – блаженной памяти архиепископ Казанский Герман.

Ермолай, войдя в покои архиепископа, низко поклонился владыке и подошел под благословение. Иеремия дал священнику поцеловать руку и тут же пригласил сесть на лавку. Сам не вернулся на свое архиерейское место, а сел рядом с Ермолаем.

– Ну, отче, поведай, отстроил ли свой храм?

– В сей день, владыко, уже закончили полы настилать, потому и пришел просить тебя освятить новый храм.

– Освяти пока сам иерейским чином и начинай служить, мне сейчас недосуг. Расскажи, что там люд, крещенный из инородцев?

– А что тебе говорить, владыко, иноверцы теперича все беды валят на измену басурманским обычаям. Поносят веру христианскую и возводят хулы на святые иконы. А коли пытаешься их урезонить, то в озлоблении своем говорят: «Где же был Бог ваш, когда горели храмы и дома?»

Архиепископ вздохнул:

– Мало мы заботимся о душевном спасении, надо бы нам усердней молить Всемилостивого Бога, чтобы Он заградил уста, говорящие хуления на святую веру.

Иеремия встал и благословил священника, а когда тот наклонился поцеловать его благословляющую десницу, архиерей поцеловал Ермолая в голову и на прощание сказал:

– Ты уж порадей, Ермолай, как и прежде, об утверждении веры христианской. Я знаю, ты это можешь.

Ермолай вышел с архиерейского подворья и огляделся. Казань возрождалась из пепелища. Кое-где еще торчали почерневшие остовы печных труб, но уже там и сям белели новые срубы домов и церквей. Священник долго стоял в задумчивости, затем неторопливым шагом направился в сторону Благовещенского собора.

Матрона проснулась от стука топоров. Пахло свежей стружкой и хвойной смолой. Девочка еще какое-то время лежала на овчине, постланной прямо на земле, припоминая, что же ей привиделось во сне перед самым пробуждением. Отроковицу не покидала мысль, что об этом сне она должна непременно поведать матери. Но вот что именно рассказывать, не могла сообразить. От волнения у нее все перепуталось в голове. Ясно помнила видение яркого света. «Уж не пожар ли?» – подумала отроковица и испугалась. «Нет, не пожар, этот свет исходил от иконы. Да, да, – обрадовалась Матрона, – это была икона Богородицы, а затем был голос». Теперь отроковица старалась припомнить, что именно вещал этот голос. Она привстала с постели и оглянулась. На огороде возле очага, выложенного из камней, мать Матроны пыталась разжечь свежеструганную щепу, но та была сыровата и не принималась. Когда же пламя, до этого робко лизавшее стружку, вспыхнуло, то эта вспышка словно озарила память отроковицы. Матрона припомнила все виденное во сне разом и, вскочив, стремглав кинулась к матери.

– Матушка, матушка! Ты только послушай, что я видела во сне.

– Ой, некогда мне, Матронушка. Ты же сама видишь, отец с мужиками избу рубят, надо обед варить. Потом расскажешь.

– Да как же потом? Мне ведь Сама Пречистая во сне явилась.

– А больше тебе никто не явился? – насмешливо сказала женщина, высыпая пшено на кусок полотна, расстеленный тут же на земле.

– Нет, только лик Пресвятой Богородицы, и рядом с ней Сын Божий, и сияние от иконы, да такое, что смотреть страшно.

– Ну, хватит пустословить, иди, умывайся и принимайся за дело. Надо рыбу почистить, крупу перебрать.

Когда уже отроковица сидела возле матери и перебирала крупу, та все же спросила:

– Ну чего там тебе снилось? Рассказывай.

– Вот я сплю и вижу пресветлый образ Божией Матери, а от него сияние, – обрадованно заговорила отроковица, но мать остановила ее вопросом:

– Это какой же образ, как в нашем храме?

– Да нет, у нас младенчик Христос сидит у Богородицы на ручке, а на той иконе Христос словно уже и не младенец, а будто бы отрок, и не сидит, а как бы стоит, но с другой стороны от Пречистой, чем на нашей иконе.

– Вон чего, – удивилась женщина, – и что же дальше?

– А дальше я слышу голос, который повелевает мне пойти и рассказать об этом видении самому архиепископу и воеводам казанским, чтобы они искали сей образ чудный по соседству от нас, у сотника стрелецкого Данилы Анучина.

– Ну и дуреха ты у меня. Чего же там искать, коли все сгорело. Пожар со двора Данилы Анучина и начался. От его дома почитай ничего не осталось. Навыдумывала ты все, вот что я тебе скажу.

– Нет, матушка, не выдумала, а все это я видела во сне, – и Матрона обиженно надула губы.

На следующую ночь сон Матроны повторился, но мать опять отмахнулась от дочери:

– Мало чего во сне привидится, что же каждый раз прикажешь докучать о том архиепископу да воеводам? Засмеют нас.

Необычный сон Матроны повторялся еще несколько раз, и отроковица упорно твердила матери одно и то же: «Пресвятая Богородица велит архиепископу и воеводам найти Ее образ, схороненный во дворе Данилы Анучина». Мать, досадуя на дочь, уже не хотела слышать от нее ни о каких снах, и в то же время в материнское сердце начал закрадываться страх: не заболела ли Матронушка каким-нибудь неизлечимым недугом? Как бы в подтверждение этих опасений вскоре произошло событие, напугавшее не только бедную мать, но и всех соседей.

Случилось это в седьмой день месяца июля, когда дом стрельца Макара погрузился в сладкий послеобеденный сон. Неожиданно все в доме были разбужены криками Матроны. Переполошились даже соседи, так как девочка выскочила во двор и там кричала что есть мочи, а потом упала замертво на землю. Отроковицу занесли в дом и положили на лавку. Мать билась в истерике над недвижимой дочерью, думая, что та умерла. Послали за знахарем. Тот послушал девочку, затем поднес к губам маленькое зеркальце. Оно запотело. Знахарь сказал, что девочка жива, только без чувств. Стали брызгать ее святой водой. Но ничего не помогало. Матрона пролежала в забытьи почти до ночи. Мать стояла рядом на коленях, плакала и молилась. Девочка очнулась и застонала. Мать кинулась к ней. Матрона, открыв глаза, некоторое время смотрела на нее, а потом вдруг стала кричать:

– Матушка, матушка, умоляю тебя, иди и скажи архиепископу и правителям нашего города, чтобы нашли икону, иначе я умру.

Мать стала успокаивать дочь, уверяя ее, что сама пойдет к воеводам и владыке.

– Мне опять Богородица явилась, – продолжала отроковица уже без крика, но в большом возбуждении, – я спала, а потом вдруг очутилась посреди нашего двора. Сама не знаю, как такое получилось. Только вижу: передо мною икона Богородицы. Лик весь сияет словно огненный. Ну, думаю, сейчас и сама сгорю. Страсть как напужалась, а тут еще голос, вроде как от иконы: «Если не поведаешь слов Моих и не пойдешь вынуть образ Мой из недрземли, то я явлюсь в другой улице и в ином городе, ты же сделаешься больной до тех пор, пока не кончишь во зле жизни своей».

– Матренушка, доченька моя, успокойся, – заплакала мать, – утром мы пойдем с тобою к воеводам и все расскажем. Только сейчас упокойся и давай молиться.

Глава 4. Обретение образа

До утра они молились, а едва наступил рассвет, мать решилась сама идти на двор к воеводе вместе с дочерью. Но в это время вернулся из воинского караула Макар. Узнав о намерении жены, стал ее отговаривать:

– Да образумься ты, женщина. Кто тебя допустит до воеводы? И что ты ему скажешь?

– Не отговаривай меня, Макар, я все равно пойду. Ведь если я не пойду, то дочь моя заболеет и умрет. Этого ты хочешь?

– Хорошо, – согласился муж, – тогда иди сразу к Благовещенскому собору, там воевода отстаивает заутреню, у церкви и сможешь его застать, а в хоромы тебя все равно не пропустят.

Женщина послушала доброго совета мужа и направилась прямо в Кремль к собору. Тут у паперти они с Матроной и стали караулить воеводу. В семь часов утра первый воевода Казани князь Булгаков в сопровождении дьяка Михаила Битяговского вышел из храма. Женщина, увидев выходивших из храма сановников, вместе с дочерью кинулась им в ноги.

– Батюшка наш, кормилец, отец родной, – закричала женщина, – выслушай нас окаянных, о большем и не просим.

– Кто ты будешь и о какой милости просишь? – спросил воевода, несколько озадаченный этой неожиданной докукой.

– Вот моя дочь, Матрона, она тебе поведает о том, что сама Пресвятая Дева ей повелела.

Князь с досадой поморщился, решив, что перед ним просто ненормальная или блаженная. В любом случае от нее легче отвязаться, если выслушать.

Девочка пересказала воеводе сон. Воевода слушал молча, не перебивая, а затем также молча проследовал дальше.

Женщина заплакала, а Битяговский обернулся к ней и с усмешкой в голосе сказал:

– Чего плачешь, дура? Вам велено поведать об этом видении еще и архиерею, вот иди и расскажи ему.

Подьячие, тут же оценив шутку своего начальника, стали угодливо хихикать.

Мать с дочерью пришли во владычный двор. Здесь им вначале повезло больше. Они встретили подьячего архиерейского дома, который приходился родственником им по мужу. Узнав, по какому они делу, он попытался отговорить, но потом сдался:

– Ладно, стойте здесь, сейчас владыка Иеремия пойдет осматривать строительные работы в Преображенской обители, и я попрошу его милости выслушать вас.

Они прождали немного. Вскоре показался архиепископ в сопровождении архимандрита монастыря, дьяка и подьячего. Женщина с дочерью повалились к архиерею в ноги. Владыка, предупрежденный подьячим, благословил их и милостиво выслушал.

– Не всякий сон от Бога, – сказал, вздохнув, владыка, – есть такие сны, которые нам посылаются во искушение. Молитесь и да не внидите в напасть. – Он еще раз благословил мать и дочь и пошел дальше.

Женщина смотрела вслед уходящему архиерею в задумчивости. Слезы уже высохли на ее глазах. Матрона потянула мать за рукав:

– Матушка, мы все сделали, что велела Пречистая Богородица. Теперь я не буду болеть?

– Нет, Матронушка, мы не все сделали. Пойдем, – женщина встала и решительно зашагала к дому, так что Матрона еле поспевала за ней. Встречаясь по дороге с прохожими, мать Матроны останавливалась и коротко рассказывала о видении ее дочери. Те с сомнением качали головами. Придя домой, женщина взяла заступ[60] и лопату, еще один заступ подала Матроне:

– Пойдем, дочка, мы сами исполним повеление Богородицы, больше нам не на кого надеяться.

Они перешли во двор Данилы Анучина, который сам уж два года как находился на Ливонской войне[61] и не ведал о том, что его дом сгорел, а жена, испугавшись расплаты за вину пожара, убежала с детишками к своим, в глухую мордовскую деревню. Мать с дочерью помолились и начали копать. Соседи подходили и с любопытством наблюдали за их работой. Некоторые тоже взяли заступы, лопаты и стали помогать. Вскоре народу набралось много. Перерыли почти весь двор. Кто-то, махнув рукой, возвратился домой. Близилось обеденное время. Матрона, видя, что ей негде во дворе копать из-за множества народа, перешла к развалинам печки и стала рыть возле нее. Подбежали соседские девчонки, ее подруги, и стали помогать отгребать землю. Когда Матрона углубилась в землю на два локтя, то почувствовала, как лопата во что-то упирается. Девочка наклонилась и стала разгребать землю руками. Вскоре она увидела рукав стрелецкого кафтана темно-вишневого цвета. В рукаве было явно что-то твердое. Девочка нащупала доску и потянула ее из полуистлевшего сукна. Показался край доски, а затем сверкнули яркие краски. Матрона увидела, что в ее руках была икона, точь-в-точь такая же, как и явленная ей во сне. Отроковица вскрикнула и, упав на колени, положила икону опять на сукно. Закричали и ребятишки, копавшие вместе с ней. На крик, побросав заступы и лопаты, бежали люди. Подбежавшая мать Матроны упала рядом с нею на колени. Заливаясь радостными слезами, женщина обнимала и целовала свою дочь, непрестанно повторяя:

– Прости меня, доченька, что не поверила сразу. Матерь Божия, и Ты прости нас грешных.

Народ тоже плакал и молился, стоя рядом на коленях и воздевая руки к небу, со слезами вопия: «Владычица, спаси нас» Кто-то уже бежал сообщить новость о чуде. Не прошло и получаса, как Казань пришла в движение. В сторону Тульской церкви ко двору Данилы Анучина двигались толпы людей по всем улицам.

В покоях архиепископа Иеремии сидели оба воеводы – князь Булгаков и боярин Сабуров, а также дьяк Михайло Битяговский с подьячими. Битяговский прятал ухмылку в густой бороде, наблюдая ненависть, сквозившую во взгляде боярина Сабурова к Булгакову. Князь же Булгаков всем своим видом старался показывать, что не замечает присутствия на совещании Сабурова. Вражда и соперничество между двумя воеводами были известны всем. Архиепископ Иеремия поначалу пытался примирить их, но потом махнул рукой, как на дело безнадежное. «Куда уж мне, убогому, – говорил владыка, – коли сам великий государь, Иван Васильевич, не может унять этих гордецов». Царь Иван Васильевич, действительно, послал увещания к обоим. «Ему бы, царю, – думал Битяговский, – развести по разным городам спесивцев, чтобы прекратить вражду, а он их держит вместе, словно желает посмотреть, что же будет с этими двумя медведями в одной берлоге». Собственно, у Битяговского был тайный наказ присматривать за воеводами да отписывать царю, что тут делается, на Казани. На совете обсуждали меры противодействия назревавшему бунту среди инородцев казанского края. Сабуров предлагал выслать усиленный отряд детей боярских с казаками к селениям луговой черемисы, так, для острастки, чтобы не вздумали сговориться с казанскими татарами.