Заступница усердная

– Решила дать вам свое согласие на брак, как говорится – совет да любовь.

– Матушка, кормилица наша, век за тебя Бога будем молить… – и Василий всхлипнул, а рядом шмыгала носом Дуняшка, отбивая частые поклоны своей госпоже и, словно эхо, повторяя за Василием:

– Век за тебя.

Какая-то теплая волна охватила душу Анастасии Егоровны, заставляя ее улыбаться уже без всякого на то принуждения.

– Ну, довольно вам лбами по паркету стучать, поднимайтесь, праздник нонче, праздник великий. Да, вот еще что, отцу Гурию я наказала вас сразу после святок венчать. Тебе, Дуняшка, приданое доброе соберу, будешь у меня богатой невестой. Ну а после венчания только три дня вам помиловаться – и в путь. Поедете со мною в Москву. Так что, Василий, начинай готовить сани. Да смотри, коней в упряжь подбери самых лучших, чай не в уездный город, а в Первопрестольную едем.

Давно у Анастасии Егоровны не было такого хорошего настроения. Она улыбалась и шутила, когда дворовые подходили по одному и получали из рук ключницы рождественские гостинцы. Барыне они кланялись в пояс, благодарили и целовали безжизненно лежащую на бархатной подушечке руку. Рядом со своей госпожой стояла счастливая Дуняшка и после каждого поцелуя отирала руку батистовым кружевным платочком, надушенным розовой водой.

Глава 3

Седьмого января[25] 1760 года, сразу после праздника Крещения, отец Гурий обвенчал Василия с Дуняшей, а еще через три дня из села Старые Броды по зимнему тракту в сторону Москвы тронулся санный поезд. Возглавлял его барский возок, запряженный тройкой лошадей. В нем ехала Анастасия Егоровна, а с нею вместе Дуняша. В возке стояла небольшая жаровня с горящими угольями, так что было тепло, почти жарко. На облучке[26] возка в долгополом бараньем тулупе и высокой меховой шапке, лихо заломленной на ухо, сидел Василий. Когда дорога шла под уклон или на ней попадались неровности, выбоины, то лицо его становилось серьезным, напряженным, и он придерживал лошадей, чтобы не растрясти возок с хозяйкой. А когда дорога становилась наезженной, ровной и гладкой, то он озорно присвистывал и щелкал кнутом, пуская коней рысью. По бокам от возка скакали два всадника с ружьями, что при покойном барине были егерями для охотничьих забав. Мало ли что в дороге, а ну как лихие люди. За крытым возком поспешали трое саней со всякой снедью[27] и рухлядью[28], не с пустыми же руками в Москву отправляться.

Прибыли в Москву поздним вечером 23 января. Почти двухнедельное путешествие изрядно вымотало Анастасию Егоровну, и все же на следующий день с утра она уже хотела ехать в храм Святого Николы на Пупышах. Ее родственница по материнской линии, московская дворянка Мария Семеновна Востроухова, у которой они остановились на постой[29], еле уговорила свою внучатую племянницу отложить поездку хотя бы на денек, чтобы отдохнуть с дороги и набраться сил.

Мария Семеновна была уже пожилой дамой шестидесяти лет, двадцать из которых она вдовствовала. Оба сына ее служили в Петербурге при чинах, но сама барыня предпочла остаться в Москве, поближе к могилкам своего супруга и родителей. В городе она проводила осень и всю зиму, а весной, когда подсыхали дороги, отправлялась на все лето в небольшое имение в двадцати верстах от города.

Приезд родственницы очень разволновал Марию Семеновну. Добрая женщина не смогла сдержать слез, когда увидела, как совсем беспомощную в своей неподвижности Анастасию Егоровну вносят в дом. Хотелось сразу же порасспросить родственницу обо всем, но, увидев состояние последней, она решила отложить разговоры на следующий день. Оставив гостью отдыхать в отведенных покоях, Мария Семеновна пошла отдавать распоряжения по хозяйству.

К утру была истоплена банька, а затем уже намытую и отдохнувшую Анастасию Егоровну принесли в столовую, где Мария Семеновна стала ее лично кормить, властно отстранив от этого дела Дуняшу. Анастасия Егоровна очень смущалась этой непрошенной заботой своей тетки, но поделать ничего не могла. Старушка же просто сияла от удовольствия, радуясь, что может как-то послужить своей больной племяннице. Покормив ее, она уселась сама пить чай, приготовившись слушать. Анастасия Егоровна рассказала все без утайки. Слушая ее, хозяйка то охала, прикладывала руки к груди, то торопливо и истово крестилась.

Глава 4

Еще через день все отправились в церковь святого Николы на Пупышах. По Варварке[30] проехали к замерзшей Москве-реке и по льду направились в Замоскворечье. У высокого пятикупольного храма Святого Георгия в Ендове[31] повернули в сторону Садовнической слободы, еще именуемой Нижними Садовниками. Здесь в 1495 году по указу великого князя Ивана III[32] был высажен плодовый государев сад, отчего слобода и получила свое название. Сани ехали мимо больших двухэтажных каменных палат, обращенных своими фасадами в сторону Москвы-реки. Эти усадьбы принадлежали знаменитым богатеям – заводчикам Строгановым[33]. По другую сторону от дороги был им же принадлежащий плодовый сад. Все это своей племяннице поведала тетка, но Анастасия Егоровна ее почти не слушала. Взволнованная предстоящей встречей с обетованной ей во сне иконой, она ни о чем другом думать не могла. Он верила и не верила, а потому пребывала в горячечном возбуждении. Тетка видела состояние своей внучатой племянницы и, обеспокоенная этим, как могла успокаивала ее. Они миновали еще один каменный храм в честь святых Косьмы и Дамиана, и вскоре сани остановились против входа в каменный храм, увенчанный пятью куполами, с пристроенной колокольней с шатровым верхом. Из других саней, следовавших за ними, слуги тут же вытащили кресло-носилки, а затем бережно перенесли на них из возка свою госпожу.

Когда Анастасию Егоровну подняли на паперть, она приказала остановиться и одарить медью нищих-калик, тянущих к ней со всех сторон руки. В дверях храма их уже встречал священник, предупрежденный звонарем, что к храму приехали важные господа. Батюшка благословил Анастасию Егоровну и спросил, какую нужду они имеют и какую службу желают заказать, так как обедни в этот будний день в храме не совершалось. Тетка опередила с ответом племянницу:

– Все закажем, отче честный. И молебен, и панихиду, и жертву на храм немалую дадим, но прежде нам надо посмотреть ваши иконы с ликами Божией Матери и Младенца Христа.

– А как же, – поспешил заверить ее священник, – есть у нас образа Матери Божией с Богомладенцем. Они завсегда есть, как же без них. Там, возле иконостаса, Владимирская, а вот здесь, у клироса, Тихвинская. Есть у нас и очень редкая икона «Прибавление ума», на ней вокруг Божией Матери с Младенцем Ангелы Божии летают.

– Умом, слава Богу, не обижены, – улыбнулась тетка, – мы ищем икону, именуемую «Утолимыя Пресвятыя Богородицы».

Священник с удивлением посмотрел на барыню и, с сожалением вздохнув, покачал головой:

– Такой иконы, к моему великому прискорбию, у нас нет.

Глаза Анастасии Егоровны наполнились слезами.

– Погоди, моя голубка, не плачь раньше времени, – стала успокаивать ее тетка, – давай посмотрим все иконы в храме, может, здесь не ведают, что та икона называется «Утолимая», а ты, коли ее видела в своем сне, узнаешь.

Анастасию Егоровну стали обносить по храму, чтобы она разглядела иконы. Она долго вглядывалась в каждую икону, а затем прикрывала глаза и тихо говорила:

– Это не та, – и процессия шла дальше, пока не обошли весь храм.

Затем батюшка с диаконом стали выносить иконы из алтаря, но и среди них не нашлось ни одной хотя бы отдаленно похожей на ту, что являлась во сне. Анастасия Егоровна ощущала в своей душе такую опустошенность, что все ей стало вдруг безразличным. Усталым голом она попросила отнести ее в санный возок. Тетка, тоже весьма огорченная, передала священнику кошель с серебром и заковыляла вслед за племянницей. Она шла, низко опустив голову, и сердито бурчала:

– Господи, Ты забрал мужа у бедной Настеньки, воля Твоя. Но за что Ты ее еще раз наказуешь?

Шедший рядом с нею молодой звонарь расслышал ворчание старухи и осуждающе покачал головой. Но старая барыня заметила это молчаливое осуждение и сердито обратилась к звонарю:

– Чего головой мотаешь? Не дай Бог кому такое испытать. И мужа в расцвете лет потеряла, сама от той скорби бездвижима стала. А тут еще сон с явлением иконы обнадежил бедняжку, а теперь все… Разве так можно? А ты головой машешь.

Звонарь в храм спустился только что, а потому не знал, что здесь происходило, но у сердитой барыни спрашивать не стал. Выйдя на улицу, он подошел к вознице и заговорил с ним. Возница, а это был Василий, поведал ему все без утайки. И о сне вещем, и о поиске в храме иконы.

– Так, значит, не нашли той иконы? – в задумчивости почесал затылок звонарь.

– Не сподобил Господь, – со вздохом молвил Василий и тряхнул вожжами.

Возок тронулся с места, и кони уже стали набирать разбег, как вдруг звонарь кинулся вслед за санями. Поравнявшись с Василием, крикнул:

– Слышь меня, человек добрый, на колокольне еще есть иконы, их бы тоже посмотреть надобно.

– Тру, родимые, – Василий натянул вожжи, возок слишком резко остановился.

Живо соскочив с облучка, он кинулся к дверце возка. Хотел было постучать, да дверца и так уже распахнулась. Из нее выглянула совсем разъяренная старая барыня.

– Ты это чего, холоп, чудишь, плетей захотел?

Василий упал в снег на колени.

– Наказывай, барыня, только сначала выслушай.

– Ну, говори, – смилостивилась старуха.

– Там, на колокольне храма, тоже иконы есть, мне звонарь о том поведал. Надо бы посмотреть.

– Так чего стоишь? Поворачивай сани, дурень ты этакий.

Когда возок вновь подкатил к храму, тетка хотела оставить племянницу в возке, но Анастасия Егоровна, узнав, в чем дело, велела и себя нести в храм. В храме старая барыня вопросительно уставилась на звонаря.

– Я, это, – растерянно пробормотал юноша, – видел на колокольне иконы старые. Мне еще старый звонарь рассказывал, что их туда снесли, как стали храм поновлять, да так и оставили. Коли батюшка благословит, то я принесу.

Священник, услышав шум, уже и сам спешил из алтаря к гостям. Узнав, в чем дело, тут же велел звонарю нести иконы. Юноша побежал на колокольню и вскоре вернулся с большой старой иконой. Она была покрыта таким слоем пыли, что изображение на ней невозможно было разглядеть. Пономарь принес полотенце, смоченное водой, и стал протирать икону. Анастасия Егоровна напряженно вглядывалась в изображение. Когда же увидела открывшийся лик, а затем свиток в руках Младенца, то невольно вскрикнула. Все обернулись к ней и ахнули в испуганном удивлении. Они увидели, как до того недвижная рука Анастасии Егоровны вдруг дрогнула, пальцы сложились в троеперстие, а затем больная медленно осенила себя крестным знаменем. Священник с недоумением взирал на эту картину, не понимая, что же произошло, пока ему не объяснили, что и руки госпожи были до того недвижны.

А Анастасия Егоровна, радостно взирая на икону, продолжала осенять себя крестным знаменем, при этом по щекам ее непрестанно струились слезы. Наконец, кое-как совладав с собою, она дрожащим от волнения голосом обратилась к священнику, тоже пребывающему в сильном волнении:

– Отче, Христом Богом прошу, отслужи молебен перед иконой «Утолимыя».

– Да, да, непременно отслужим. Чудо-то какое, Господи, чудо-то! – и священник почти бегом кинулся к алтарю.

Весть о чуде разносилась по слободе с необыкновенной скоростью, и, пока служили молебен, храм все наполнялся и наполнялся народом. Вскоре уже стало так тесно, что многим приходилось стоять на улице. После молебна священник распорядился поднять икону, чтобы поднести ее к болящей для целования. Но Анастасия Егоровна остановила церковных служек:

– Не надо, я сама хочу подойти к Богородице, – при этих словах она, опираясь на подлокотники кресла, попыталась подниматься. Но сил не хватило, и тогда Василий с одним из егерей подхватил госпожу под руки. Храм охнул в изумлении, когда Анастасия Егоровна, ощущая в ногах дрожание от напряжения сил и слабости, все же шагнула вперед к иконе.

Народ в храме не сговариваясь, в едином порыве, встал на колени и запел: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…» Василий с егерем продолжали поддерживать свою госпожу под руки. Она сделала еще шаг, уже более уверенно, и, подойдя к иконе, мягко отстранила их. Затем, медленно осенив себя крестным знаменем, припала к образу, который служки все же приподняли от аналоя, чтобы ей было удобно.

Крупные капли пота при этом выступили на челе Анастасии Егоровны. Она очень устала. Ноги ее от напряжения дрожали еще больше. Попросив усадить себя вновь в кресло, перевела дух и обратилась к священнику:

– Отче честный, имею великое желание, чтобы к вашему храму пристроили придел в честь этой иконы, а средств, сколько нужно, найду, даже если имение придется заложить.

– Ну, уж, голубушка, – возмутилась ее тетка, – зачем же имение? Чай мы не бедные, на богоугодное дело и я не поскуплюсь.

Когда уже вернулись вечером домой к тетке, Анастасия Егоровна потребовала себе бумагу. С непривычки пальцы не сразу слушались, и буквы выходили корявые. Но все же она закончила свою работу и позвала к себе Василия с Дуняшей. Когда те зашли в горницу и низко поклонились, торжественно объявила, показывая на бумаги:

– Сегодня я написала вольную, вы теперь не крепостные.

Она ожидала радости от Василия с Дуняшей, но у тех лишь вытянулись в удивлении и испуге лица, они разом упали на колени.

– Барыня, кормилица наша, да чем же мы вашу милость прогневили, почто гоните от себя? Не надобно вольной, что нам с нею делать? Куда нам сиротам податься? – и они заплакали, да так горько, что Анастасия Егоровна растерялась.

– Так с чего вы, глупые, решили, будто я вас гоню. Оставайтесь, служите мне, как и прежде, но уже вольными людьми. Да и дети у вас будут вольными.

– Тогда можно, – осторожно согласился Василий и тихонько толкнул все еще ревевшую Дуняшу, – чего воешь, дуреха, прощает нас барыня и не прогоняет от себя.

Анастасия Егоровна тихо рассмеялась:

– Ну, коли мне служить остаешься, поди завтра в город да разыщи доброго богомаза[34], хочу ему заказать сделать список с иконы «Утолимыя».

Когда же Василий с Дуняшей вышли из горницы, Анастасия встала перед образами на колени и, осеняя себя крестным знаменем, зашептала:

– Матерь Божия, Царица Небесная! Сколь же слез я пролила, читая в Евангелии об исцелении расслабленного. А ныне по заступничеству Твоему, в образе «Утолимыя» явленному, я сподобилась встать и ходить. Могу ли я теперь вести прежний образ жизни, предаваясь пустым светским забавам? Нет, Владычица Небесная, не могу. Помоги же мне отныне жить по-иному, и пусть образ Твой «Утолимыя» будет мне в том порукой.

Заступница усердная. Историческая повесть

Казанская икона Божией Матери

Глава 1. Никола Гостиный и Никола Тульский

В год от сотворения мира 7087[35] конец мая и весь июнь на среднем Поволжье не выпало ни одного дождя. Казань, изнывающую от жары, не спасало даже наступление сумерек. Полуденный зной сменялся лишь ночной духотой. Даже дворовые собаки перестали брехать. Почуют чужака за оградой, приподнимут голову, порычат для острастки, и не более того. На торгу разговоры все об одном: «Наши-то попы почитай каждый день молебствуют, а все едино ведро[36]. Прогневили мы Бога, жди теперь беды».

В церкви Святого Николы, что зовется Гостиным, обедня подходила к концу. Службу правил гостинодворский священник Ермолай[37]. Сослужил ему диакон[38] Порфирий, молодой человек невысокого роста, но дородный телом. При своем низком росте Порфирий обладал очень высоким голосом. Словно серебряный колоколец звенел его мелодичный тенор под сводами храма. Да и за храмом, через открытые двери, каждое прошение ектений было отчетливо слышно. А особливо в рыбных рядах, располагавшихся сразу за церковью. Любили службу диакона прихожане. Любили и торговцы рыбой, а потому каждую неделю преподносили диакону свежую севрюгу или белорыбицу слабого посола, да еще корзину разной чистиковой рыбешки, вроде судачков да сазанов. Священник, в отличие от диакона, был высок ростом и аскетично худ. Окладистую бороду его и темно-русые волосы посеребрила седина, хотя для своих сорока восьми лет выглядел Ермолай довольно молодо. Статная фигура священника и строгий взгляд серо-голубых глаз из-под нависших густых бровей внушали невольное уважение не только простым людям, но и сановным вельможам. И все же народ чувствовал: внешняя суровость священника скрывает человека чуткого и добросердечного, а потому-то к гостинодворскому настоятелю за советом и духовной помощью охотно шли не только его прихожане, но и немало народа с других приходов Казани.

Пропели «Отче наш». Отец Ермолай, закрывая катапитасму[39], услышал шум встревоженных голосов и нахмурился. Не любил он нарушения внешнего благолепия службы. Священник еще с недовольным видом прислушивался к шуму в храме, когда в алтарь вошел дьякон и пояснил:

– Настасья, стрелецкая женка Прохора Торопца, не снесла духоты да и повалилась на пол. А баба-то на сносях, вот и загалдели все.

Ермолай кивнул головой и продолжил службу. На Причастие Анастасию вели под руки, а она, как говорится, ни жива ни мертва. Руки молодухи сцеплены под животом, губы трясутся, а в глазах пляшет страх. Ермолай посмотрел на нее ласково, желая ободрить взглядом. Женщина ответила священнику такой жалостливой гримасой, словно собиралась разрыдаться прямо здесь, у Чаши.

– Почто к Господу идешь, словно овца на заклание? – уже строго спросил священник.

– Упала баба, – буркнул муж Настасьи, бросая на нее сердитый взгляд, – кабы чего худого не вышло.

– А ты чего ж, рядом был и не углядел, – Ермолай перевел свой строгий взгляд с Настасьи на ее мужа. Тот развел руками, а по щекам женщины покатились градом слезы.

– Ты мокроты в храме не разводи, – снова ласково заговорил священник, – знай, что ничего худого с твоим дитятем не случится.

Вознаграждением Ермолаю был благодарный взгляд женщины и слезинка, мелкой бисеринкой скользнувшая на дрогнувшие в робкой улыбке губы.

– Вот так-то лучше, – сказал священник и причастил Анастасию.

Народ подходил к кресту, а Прохор с женой ждали в сторонке. После всех подошли и попросили Ермолая благословить на благополучные роды.

– Когда срок? – поинтересовался священник.

– Повивальная баба[40] еще утром предупреждала, что не сегодня, так завтра приспеет, – с готовностью ответил Прохор.

– Завтра, значит, – промолвил Ермолай, словно что-то припоминая. Затем благословил Анастасию крестом, окропил святой водой и вдруг неожиданно сказал: – Родится девочка, и назовем Агриппиной.

– Почему девочка? – с обидой в голосе спросил Прохор.

– Сам не знаю, – пожал тот плечами, – подумал, что завтра двадцать третье июня, день памяти святой мученицы Агриппины[41], вот решил, что девочка. А впрочем, как Бог даст.

С грустной улыбкой смотрел священник вслед уходящей молодой чете. Были дети и у Ермолая, да все померли в младенчестве. Скорбел он теперь не столько о несбывшихся надеждах, сколько за свою супругу Аксинью. «Тебе-то, любимый мой господине, – с горечью говорила она мужу, – Бог в утешение посылает духовных чад, а мои чадушки не со мной рядом. Чем оправдаюсь, окаянная грешница?» И столько было в том голосе тоски, столько неизбывной муки, что Ермолаю хотелось хоть как-то утешить жену. Он прижимал ее к себе, гладил по голове, как ребенка, и шептал укоризненно и нежно: «Не гневи Бога, Аксинья. Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Его благословенно. Неугодно Богу, чтобы были у нас детки». «Это потому, что я великая грешница», – в отчаянии говорила жена. Ермолай еще крепче обнимал супругу: «Какая же ты великая. Это уже гордыня, считать себя великой. Господь Сам знает, что для нас спасительно, а что нет». Аксинья вздыхала, прижавшись лицом к его плечу, а Ермолай чувствовал, как намокает рубаха от ее слез.

В дом Торопца, служившего в стрелецкой сотне, пришла их родственница Матрона, десятилетняя дочь стрельца Макара Кущи. Пришла для подмоги, на тот случай, если начнется у Настасьи, то сбегать за повитухой Агафьей. Настасья приходилась Матроне двоюродной сестрой, отчего отроковица, несмотря на разницу в возрасте, почитала ее чуть ли не за ровню. Женщина вышивала рубашечки для своего будущего ребенка, а Матрона сидела напротив и выспрашивала.

– Настя, а тебе не страшно рожать?

– Страшно, – отвечала та, – да только меня сегодня отец Ермолай успокоил. И уже не так страшно.

– Чего же тебе он сказал? – почему-то шепотом спросила Матрона.

– Сказал, что у меня все будет хорошо и родится девочка, – также шепотом отвечала Настасья.

– Ах! – воскликнула Матрона, – так почем же он знает, что девочка?

– У нас батюшка Ермолай все знает, – строго и наставительно сказала Настасья, – он даже имя моей дочери знает. Будет, говорит, у вас Агриппина, да такая красавица, такая умница.

Настасья отложила в сторону распашонку, сложила руки перед собой и закрыла глаза, словно уже видела свою красавицу дочь.

– Ах ты! Святые угоднички! – воскликнула Матрона, – так прямо и сказал, что красавица?

– Ну, что красавица, не очень помню, а что Агриппина, так прямо и сказал.

– А вдруг ошибается, что девочка будет? Вот наш поп у Николы Тульского[42] тоже говорил, что раз на Покров снег выпал, то и урожай будет хороший. А теперича старики говорят, что весь урожай погорел.

– Чего же ты своего попа с нашим ровняешь? Дуреха ты.

– А если ты не дуреха, то растолкуй мне, почему ваша церковь зовется святым Николой Гостиным, а наша церковь Николы Тульского? Это что же, два разных Николы?

– Чего ж тут не понять-то. У нас церковь стоит возле гостиного двора, тут всякий гость купляет да продает. Потому и Никола Гостиный. А чего вот у вас Тульским зовется, так то, наверное, от иконы святого Николы Тульского.

– А почему Тульского, знаешь? – не унималась Матрона.

– Да отстань ты от меня, вот привязалась, как репей к подолу сарафана, – начала сердиться Настасья.

В это время в избу зашел дед Петр, по прозвищу Торопец. Он перекрестился на красный угол, проковылял к столу и сел на лавку. Настасья тут же встала, прошла к печи и достала ухватом чугунок пустых щей, шли Петровки[43].

– Вечерять одни будем, Прохор в караул пошел.

– Это доброе дело, служба государева прежде всего.

Дед взял краюху хлеба и, прижав к груди, стал нарезать. Все помолились и сели есть. Ели молча. А когда поели и Настасья разлила по глиняным кружкам варенный из лесной земляники кисель, дед, вытирая намокшие усы, спросил:

– Вы тут о чем давеча спор вели?

– Да так, ни о чем, – отмахнулась Настасья.

– Я, дедушка, спросила ее, почему наш Никола называется Тульским, а она не знает.

– А на кой мне это надо знать, – сказала, усмехаясь и поглаживая свой живот, Настасья, – это ты у нас, Матрона, чересчур любопытна.

– Вся в меня, – сказал, смеясь, дед и прижал к себе внучку, – а про Николу Тульского знаю. Слухайте, коли интерес имеете.

Приходит в город Тулу один вольный человек из казаков, тех, что промышляют далеко за Киевом-городом на Днепре-реке. Звали того казака, как и нашего попа, Ермолаем. Как-то раз шел этот Ермолай болотистым местом, да и заблудился. Туда шагнет – топко, в другую сторону пойдет – топко. Стал тогда казак молить святителя Николая Чудотворца, чтобы он помог ему из того гиблого места выйти. А кругом темень, хоть глаз выколи. Ну, молится наш казак и вдруг видит: на одном пригорке светится что-то. Подошел, глянул, а там лежит икона, а на той иконе образ святого Николы, как есть, во весь рост писан. В руке же святой Никола держит Книгу Жизни, то бишь, Евангелие. Тогда Ермолай и скумекнул, что сам Угодник Божий пришел спасти его от гибели. Упал казак на колени, облобызал святой образ, взял его и пошел уже без опаски. Идет все прямо и никуда не сворачивает, а топи болотные словно сами обходят казака стороной. Идет Ермолай, словно посуху, яко Моисей от фараона. Идет да святителю Николе молится. Так и дошел до города Тулы. А уж как пришел в город, то дал святой обет выстроить церковь в честь и память святого Николы. И построил храм Ермолай, и поставили в сем храме образ, найденный им на болотном месте, и с тех пор прозвали сей образ Тульским. А в то время государь наш, великий князь Иван Васильевич, повел свое войско царское на Казань-город, умерить неверных, чтобы впредь не бесчестили храмов святых и обителей Божиих. Чтобы народ христианский не угоняли в полон и не разоряли земли русские. А царь крымский Девлет-Гирей[44] как прознал про то, что русский царь идет на его сородников басурман[45], так тут же собрал свое войско и пошел на Москву-город. А дорога на Москву из их поганого крымского царства лежит как раз через Тулу-город. И коли не взять поганым Тулы, то и не видать им Москвы. Обступили басурмане Тулу войском неисчислимым, а туляки заперли ворота и давай молиться всем миром святому Николе Тульскому о даровании победы над супостатами[46]. А потом взяли сей чудный образ святого Николы и обнесли его вокруг стен города. А как обошел святой Никола весь город Тулу, так бежали крымчаки в ужасе и страхе с земли русской. Государь же наш, Иван Васильевич, воевал Казанское царство без опаски от крымчаков поганых. А уж как взяли Казань, тут и стали строить храмы Божии. Вот тогда-то казак Ермолай принес из Тулы список со святой иконы Николы Тульского. А как поставили в Казани храм в честь Николы, то и внесли в него сей чудотворный образ. С той поры и зовется храм сей Николой Тульским. Стрельцы же да казаки особо чтут эту церковь, и уж ежели кто приезжает к нам из вольных людей, так сразу же идут молебствовать к Николе Тульскому. Теперь-то вампонятно, почему наша церковь прозывается Николой Тульским?