Городские легенды

– У меня ощущение, что эти вещи не должны были увидеть свет, – пробормотал Дима, смотря на покрытый трещинами бюст какого-то безымянного человека в монокле. Сквозь грязь и пыль фигура казалась почти живой, с пустыми глазами, которые будто бы следили за каждым их движением.

– Это место словно застряло во времени, – прошептала Лиза, её голос был еле слышен в этом давящем мраке.

Дима кивнул, чувствуя, как напряжение медленно нарастает в их груди. Здесь было слишком тихо, слишком холодно. Стены будто сжимались, а тишина давила.

Они продолжали двигаться вперёд, оставив за собой затхлое помещение с древними экспонатами. За одним из поворотов узкого коридора, их фонарики выхватили другую, более просторную комнату. В ней, как по контрасту с предыдущим хранилищем, царил порядок, но эта чистота и аккуратность почему-то лишь усиливали напряжение.

На стенах вдоль зала висели картины – явно новые, аккуратно развешанные и подготовленные к будущей выставке. Но ни одно из полотен не открывало своих тайн: все они были покрыты полупрозрачной плёнкой, блестящей в свете фонариков. Странные фигуры на картинах, едва различимые сквозь защитный слой, казались застывшими в напряжённых позах, словно дожидались момента, чтобы ожить. Каждое полотно было мрачным, насыщенным тёмными красками, что придавало комнате зловещий оттенок.

Лиза шагнула вперёд, и пол под её ногами слегка скрипнул. Она взглянула на одну из картин, прищурив глаза, словно пыталась понять, что на ней изображено, но тёмные силуэты были едва различимы.

– Это какие-то новые работы, – прошептала она, её голос снова потонул в давящей тишине комнаты. – Смотри, на многих из них вроде одна и та же девушка. Наверняка этот художник был по уши в неё влюблён…

Дима тоже подошёл ближе, но его взгляд тут же остановился на центре комнаты. На специальной подставке, возвышаясь над другими полотнами, стояла самая большая картина. Но она была полностью скрыта под тяжёлым чёрным полотном. И даже несмотря на то, что под тканью скрывался сам холст, от этой картины исходило странное притяжение. Она выделялась среди других своим зловещим величием.

– Что это? – тихо спросил он, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Полотно будто дышало напряжённым присутствием, его будто притягивала сама тьма, сквозящая через чёрную ткань.

Лиза подошла ближе, и фонарик выхватил из-под края покрывала кусочек массивной рамы, искусно резной, покрытой старинными узорами. Но сам холст оставался скрытым, как будто что-то или кто-то хотел удержать его секреты от посторонних глаз.

– Она завешана, – произнесла Лиза, её голос чуть дрожал. – Почему-то мне это совсем не нравится. Это… странно.

Дима молчал, глядя на чёрное покрывало. Казалось, что из-под него исходил холод, который впивался в кожу. Пространство вокруг полотна будто менялось, становилось тягучим, тяжелым, как густой туман, и чем дольше они смотрели на эту завешанную картину, тем больше казалось, что она вот-вот оживёт. Это точно было то, что они искали.

– Ты думаешь о том же, о чём и я? – Прошептал Дима, чувствуя, как его дыхание участилось. – Это та самая картина?.

Они оба застыли на месте, чувствуя, как что-то невидимое нависает над ними, как будто эта завешанная картина хранит секреты, которые лучше было бы не открывать.

Лиза шагнула ближе к завешанной картине, её глаза горели нетерпением и тревогой одновременно. Она обернулась к Диме, сжимая фонарик, словно он был её единственной защитой от нарастающего страха.

– Мне кажется, это она, – сказала Лиза, её голос прозвучал глухо в давящей тишине. – Мы не можем тут задерживаться, давай срежем её и уйдём как можно скорее. Это место меня жутко напрягает.

Дима молча кивнул. Как будто каждое движение в этой комнате было шагом навстречу чему-то зловещему. Лиза схватила край чёрного полотна и одним резким движением сдёрнула его с картины. Ткань с тихим шорохом упала на пол, обнажив изображённое на холсте.

Картина оказалась по-настоящему пугающей. На ней был изображён мужчина – художник лет тридцати, с длинными чёрными усами и такой же чёрной козлиной бородкой. Он стоял за мольбертом, напряжённо работая над новым полотном, но в глазах его застыл странный, почти безумный блеск. Его кисть была поднята над холстом, а на заднем плане виднелась клетка. Внутри клетки находились обнажённые люди, их тела исхудали до костей, каждый был скручен в мучительных позах. На их кожах были видны следы пыток, порезов и синяков, словно кто-то безжалостно истязал их. Несчастные лица отражали безысходность и ужас, глаза молили о пощаде. Художник не обращал на них никакого внимания – он просто продолжал творить.

Дима невольно напрягся, его ладони вспотели, а внутри что-то неприятно сжалось.

– Что за чёрт, – пробормотал он. – Это… это выглядит отвратительно.

Лиза не сводила глаз с картины. – Давай быстрее срежем её и уйдём отсюда. У меня ужасное предчувствие.

Дима кивнул, доставая из кармана нож. Лезвие блеснуло в свете фонарика, и он шагнул к картине, готовый срезать её. Но как только он поднёс нож к раме, произошло что-то странное. Лезвие будто бы наткнулось на невидимую преграду, отскочив назад с лёгким щелчком.

– Что за…? – Дима попробовал снова, но нож снова не смог прорезать ткань. Он нахмурился, чувствуя, как его охватывает тревога.

И тут в его голове раздался голос. Это был не шёпот, как раньше, а низкий, спокойный голос, который говорил прямо в его сознании.

«Вытащи меня…»

Дима вздрогнул, отшатнувшись назад. Он оглянулся на Лизу, но та ничего не заметила, лишь нахмурилась, глядя на его попытки срезать полотно.

«Вытащи меня отсюда…» – голос повторился, становясь более настойчивым. – «Я знаю, что тебе нужно, Дима. Ты хочешь умиротворения и того, чтобы это всё закончилось. Я могу дать тебе то, что ты ищешь…»

– Что за чертовщина, – пробормотал он себе под нос, пытаясь игнорировать этот странный голос и крепче схватившись за нож. Но тот продолжал проникать в его мысли, становясь всё более назойливым.

«Ты должен пожертвовать собой, Дима. В этом вся суть. Твоя жизнь никчёмна, и ты знаешь это, а я могу творить и изменить этот мир. Принеси себя в жертву ради чего-то большего, освободи меня…»

Дима почувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Картина перед ним теперь будто пульсировала странной тёмной энергией, а глаза художника казались живыми, полными холодного осознания. Мужчина с картины больше не выглядел безжизненным персонажем – его взгляд был устремлён прямо на Диму.

«Ты жалок, Дима. Всё, что ты сделал в жизни к этому мгновению, не имеет смысла. Посмотри на себя – ты ничего не добился. Но я могу дать тебе цель. Я могу подарить тебе смысл. Не важно как бесславно ты тратил свою жизнь, если можешь закончить её повлияв на судьбу всего человечества. Пожертвуй собой…»

Дима задрожал. Его руки сжимали нож, но он не мог заставить себя вновь попытаться срезать картину. Художник продолжал говорить, его слова, словно яд, медленно проникали в сознание Димы, подтачивая его волю.

Лиза заметила, как Дима застыл с ножом в руке, его лицо побледнело, глаза были полны смятения. Она быстро шагнула к нему, выхватила нож из его ослабевшей хватки.

– Дима, что с тобой? Мы должны торопиться! – прошептала она, кидая взгляд на картину.

Не дожидаясь ответа, Лиза решительно повернулась к полотну и попыталась срезать его. Но как и у Димы, у неё ничего не вышло – нож просто скользил по поверхности картины, словно по стеклу. Раздражённая, Лиза с силой надавила на лезвие, пытаясь прорезать ткань. Внезапно, лезвие сорвалось и прорезало её палец.

– Чёрт! – вскрикнула она, отдёрнув руку. Из пореза тут же побежала кровь, несколько капель упали на полотно.

Дима, словно очнувшись от своего оцепенения, смотрел, как кровь Лизы брызнула на картину. В этот момент голос снова раздался в его голове, но теперь он был другим – более торжествующим, почти ликующим.

«Вот она… Жертва принесена!» – голос звучал триумфально. – «Ты слишком долго думал, но твоя подруга оказалась расторопнее. Через кровь всё пройдёт сильно быстрее!»

Дима смотрел на Лизу, не понимая, о чём говорил этот голос. Но в следующую секунду картина начала странно изменяться. Холст потемнел, а кровь, что попала на него, словно впиталась в ткань и это пятнышко начало стремится по холсту прямо к изображению клетки с людьми. Пленные люди, изображённые на заднем плане, начали шевелиться, будто пытаясь вырваться. Художник, что был в центре картины, теперь смотрел не на холст, а прямо на Лизу, его усы дрожали, а глаза сверкали каким-то дьявольским огнём.

Лиза почувствовала что-то странное. Её ноги вдруг начали тяжело наливаться, будто их тянула неведомая сила. Она попыталась сделать шаг назад, но не смогла – её затягивало прямо в картину. Воздух в комнате стал густым, будто сдавливая их со всех сторон.

– Дима! – вскрикнула она, схватившись за его руку, но её пальцы начали скользить, словно что-то тянуло её изнутри полотна.

Дима смотрел, как Лиза медленно начинает погружаться в картину. Её ноги словно сливались с холстом, проваливаясь в него, а изображённые в клетке истязаемые люди вытянули руки к ней, хватаясь за её одежду, пытаясь затащить её к себе в клетку.

«Она станет частью моего шедевра!» – снова раздался голос в голове Димы. – «И ты ничего не сможешь с этим сделать. Её кровь уже открыла мне путь!»

Лиза кричала, пытаясь вырваться, но её тело медленно затягивалось внутрь картины. Художник на холсте больше не был просто изображением – его руки теперь вытянулись к ней, а из его безумных глаз лился зловещий свет.

Глаза художника на картине сверлили Диму, словно проникая в его душу. Он зловеще усмехнулся, когда Лиза почти наполовину ушла в полотно.

– Дима! – голос Лизы был сдавлен, слаб, словно её душа уже будто бы начинала исчезать.

«Она всегда была сильнее тебя, да? Её жертва – достойна уважения. Но ты… Ты никогда не мог решиться. Может, и не стоит пытаться? Ты ведь уже спасал её задницу, хотя даже не осмелился ей об этом рассказать» – продолжал шептать художник. Его слова проникали в самые глубины сознания Димы, в его страхи и неуверенности.

Дима рефлекторно потянулся к ножу, который выпал из рук Лизы. Он поднес его к своей руке, разглядывая острое лезвие, блеснувшее в тусклом свете ламп. Мысли кружились вихрем: «А что, если я не смогу? Что, если её уже не спасти и я просто напрасно жертвую собой? Я ведь взял тогда вину на себя, чтобы она могла завязать…» Но перед его глазами стоял образ Лизы, той Лизы, которую он знал ещё до всех этих кошмарных событий. Он не мог её бросить. К тому же безумец с картины был в чём-то прав: зачем ему вся эта новая жизнь «хорошего парня», если сейчас он не может помочь одному из немногих своих близких. Разве не лучшее время, чтобы проявить решительность?

– Я… я не позволю тебе, – прошептал он, сжав нож сильнее.

«Так, значит, ты всё-таки готов стать героем? Кончить свою жизнь достойно?» – художник в картине хохотнул. – «Ну, это похвально. Посмотри на себя, ты ведь так хотел избавиться от никчёмной жизни. И вот теперь у тебя есть возможность. Последний шанс. Закончи всё с блеском!»

Дима, сжав зубы, сделал надрез на своей руке. Кровь брызнула на полотно, и картина словно ожила, зашевелилась, потемнела. Воздух стал тягучим, тянулся, как липкая пелена, и Дима почувствовал, как его рука стала тяжёлой, а затем его тело начало погружаться в картину. Художник снова заговорил, но теперь его голос звучал прямо в голове Димы, как раскаты грома:

«Ах, какой решительный поступок! Добро пожаловать, герой. Это – твой последний акт. И уж поверь, я с радостью запечатлею его на своём холсте!»

Художник злобно усмехнулся, наблюдая, как кровь с раны Димы впитывается в ткань картины, а тело начинает погружаться в этот кошмарный мир, следом за Лизой…

***

– И никто их с тех пор не видел…– Гоша закончил свою историю на жуткой ноте, намеренно оставив паузу, чтобы она повисла в воздухе. Он окинул взглядом всех, кто сидел у костра. Лица друзей слегка подсвечивались мерцающим светом углей, и на каждом читался лёгкий оттенок напряжения.

– Ну, вот и всё, – произнёс он, возвращая себе более весёлый тон. – Как вам моя страшилка?

– Это было чертовски увлекательно, я уже и забыла какого это, вот так травить байки у костра. И история оказалось жутковатой. Хотя возможно это из-за моего двоюродного брата художника. Ну… Вы и так, наверно, помните эту историю с ним. – Лиса решила высказаться первой и в ёё голосе даже слышался энтузиазм, но при упоминании брата она запнулась, а в её глазах промелькнула грусть. Замолчав на пару секунд и, видимо решив отвлечься от внезапно появившихся неприятных мыслей, она продолжила, – А про Диму и Лизу действительно ничего не известно?

В разговор вступил Кирилл, который до этого упорно смотрел куда-то в чащу леса:

– Абсолютно ничего. Поэтому и плодятся всякие байки. – Кирилл обожал различного рода таинственные загадки и детективы, особенно когда можно было самому поучаствовать в неком подобии расследования. Зачитываясь историями о Пуаро или Шерлоке Холмсе он всегда пытался обогнать главного героя и выяснить, кто же на самом деле убийца, а слушая различные истории о так и не пойманных преступниках, Кирилл непременно выдвигал собственные очень правдоподобные (с чем некоторые могли поспорить) теории. Эта история вновь пробудила в нём жажду к расследованию, поэтому он продолжил.

– Знаете, а ведь Лиса наверняка очень давно не была в городском музее, да и нас туда не водили с класса эдак восьмого. Чем вам не повод окунутся в историю родного города, а заодно проверить правдоподобность этой истории? Я конечно в это не верю, но вдруг они действительно были в музее и вынесли оттуда что-то ценное…

– Подайте-ка мне мою трубку, доктор Кирилл Ватсон! Георгий Холмс берётся за это дело. – прогундел Гоша и сразу после этого громко захохотал.

– А почему это я Ватсон? – Высказал своё недовольство Кирилл. До того как Гоша успел что-либо ответить, в разговор вмешался Вадим:

– Не хочу вновь вмешиваться в твой рассказ, но, Гоша, как по-твоему об этой истории узнали, если единственные её участники сейчас вроде как «в картине»?

– Ну там же ещё был охранник, может он подглядывал? – недолго думая ответил Гоша. Кирилл тем временем не унимался:

– Слушай, Вадим, а ведь твой старший брат насколько я помню подкатывал к Лизе? Может он что-то об этом знает?

– Даже на свидание с ней ходил… После того как она рассталась с Димой само собой.

В этот момент Гоша подсел в упор к Вадиму и шепнул ему:

– Тебе стоит у него поучиться, как звать девчонок на свидания. – После этой фразы он посмотрел на Лису и ехидно улыбнулся. Заметив его взгляд и смятение Вадима, девушка решила развеять обстановку и вернуть Вадима в прежнюю колею:

– Ну что, Вадик, теперь очередь твоей истории. Мы все готовы слушать. – Она мило улыбнулась, посмотрев на Вадима от чего тот ещё больше растерялся, но толчок локтем от сидящего рядом Гоши быстро привёл его в чувства и он начал:

– Дело было в 1812 году…

Глава Вторая. Домовой

Вадим начал говорить медленно, с лёгкой задумчивостью, вспоминая давно забытую историю, которую он будто бы застал лично пару сотен лет назад :

– Эта история передаётся в нашей семье уже много поколений. Ещё до того, как наш город стал городом, здесь было село, где в 19 веке уже жили мои предки. Это было суровое время, когда все взрослые мужчины поселения были рекрутированы, оставив семьи на милость судьбы. Местные жили под постоянным гнётом оккупантов, а в доме моих предков, поселились двое французов. Один из них был уже опытным воякой, а второму вроде как было лет 25, хотя сами понимаете, столько лет уже прошло, что никто их возраст уже не проверит. Моя пра-пра… ну в общем, много раз прабабушка, осталась одна с двумя сыновьями – старшим Мишей и младшим Андрюшей. Еды было мало, а французы всегда забирали себе лучший кусок, оставляя семье только крохи. Тем не менее, каждый вечер мама обязательно оставляла небольшую мисочку молока для домового. Это была старая традиция, в которую она свято верила…

– Домовой? – переспросил Гоша, не сдержав ухмылки.

– Да, – кивнул Вадим серьёзно, – ну вы знаете, как старики в деревнях к этому относятся. Они были убеждены, что домовой защищает дом, если его уважать. Чтобы вы понимали, моя бабушка до сих пор так делает, даже когда гостит у нас в квартире. К счастью у нас есть Говяжик, который прекрасно справляется с ролью домового. – Говяжиком звали пса Вадима породы шар-пей. Эта кличка появилась из-за того что, когда его только привезли из приюта – он сразу же накинулся на банку с говяжьей тушёнкой, каким-то чудом её вскрыл и за минуту расправился со всем содержимым.

– О, я так давно не видела Говяжика. Не хочу напрашиваться в гости, но может мы хотя бы разок до конца лета вместе погуляем? – вставила Лиса.

– Конечно погуляете! – С неимоверным энтузиазмом в глазах ответил Гоша вместо Вадима. Он заметил как его друг уже был готов неловко что-то промычать и взял инициативу в свои руки. – А ты, Вадим, продолжай историю, – он продолжил и шёпотом, чтобы услышал только его друг, добавил: – потом не забудь сказать спасибо…

***

Когда французы вошли в поселение, для всех местных начались тёмные времена, исключением не стала и эта семья. Дом, который когда-то был их уютным убежищем, теперь превратился в холодное пристанище для захватчиков. В большой русской избе, где обычно пахло свежим хлебом и дымом из печи, поселился страх. Двое французских солдат, грязные, с огрубевшими лицами, ворвались в их дом, словно это было их право. Они отобрали комнату, где стояла старая лавка, лежанка и икона Богородицы, словно эта святыня не имела никакого значения. Им всё было безразлично – ни просьбы, ни жалобы хозяйки о том, что еды и так мало, не могли унять их жадность.

Мама Миши и Андрюши каждый день ставила на стол чёрный хлеб, и горшок с кашей – то немногое, что оставалось. Французы ели с шумом, вонзая ложки в пищу так жадно, словно это был их последний обед. Им всегда было мало. Они забирали всё лучшее – крупу, что оставалась в деревянных бочках, яйца, которые курицы едва успевали нести. Даже немного муки, из которой мать пекла хлеб для детей, уже не было. На завтрак мальчики ели крошки – что оставались после их «гостей».

Но, несмотря на это, мать каждый вечер отливала из общего кувшина немного молока в старую, потрескавшуюся мисочку и ставила её в угол, возле печи. Это было неизменное правило. «Домовой забирает своё,» – шептала она. Это было суеверие, которое старший брат Миша уже давно не принимал всерьёз. Он стал слишком взрослым для таких детских фантазий, а голод научил его суровой реальности. Но мать настаивала, и младший, Андрюша, всегда верил в это. Когда он был совсем маленьким, мама рассказывала ему, что домовой защищает их дом, охраняет тепло и покой в семье. Пусть теперь покоя не осталось, но Андрюша всё ещё смотрел на пустую мисочку по утрам с надеждой.

Французы не оставляли им выбора. Они забрали дом, но страх и голод не смогли сломить веру ребёнка в чудо, а для его мамы это уже значило, что она делает всё правильно.

По приказу солдат, Миша каждый вечер носил в их комнату ведро с водой, чтобы они могли умыться перед сном. В один из таких вечеров Миша услышал, как один из солдат, более молодого возраста, насмехался над его худобой и детской слабостью.

– Смотри, какой жалький детишко, – сказал француз на ломаном русском, обращаясь к своему товарищу и указывая на Мишу, который мимоходом заносил им воду. – Даже в армию его не взяли бы. Такой беспольезный, подходит только для того, чтобы слюжить нам, уи?

Другой солдат, старше и грубее, рассмеялся и лениво махнул рукой. Миша побагровел от унижения, но молчал, не желая разжигать конфликт. Но на следующий день случилось нечто, что всё изменило и Миша ещё не представлял насколько.

Когда солдаты велели Мише снова принести им воду, он отказался. Это был тихий бунт, но он был полон решимости. Ему было страшно, но он знал, что если не будет показывать хоть какую-то гордость, они совсем затопчут их семью, а он сейчас был старшим мужчиной в доме. Однако один из солдат этого не стерпел.

– Ты что сказаль, детишко? – резко спросил тот, вскакивая с места. Француз подошёл к нему, грозно возвышаясь над худым подростком. Миша не сдвинулся с места и даже выпятил грудь, пытаясь выглядеть уверенным, но внутри уже содрогался от страха.

– Я сказал, что не буду вам больше служить, – произнёс он дрожащим голосом.

Солдат этого не оценил. Без предупреждения, словно внезапный порыв ветра, он замахнулся и ударил Мишу по лицу, так что тот не удержался на ногах и упал на пол, ударившись о деревянный пол головой.

Мать, услышав грохот и увидев своего сына лежащим на полу, подскочила к нему. Гнев охватил её, но она ничего не могла сделать в тот момент. Солдат рассмеялся, ухмыльнулся и снова сел за стол, как будто ничего не произошло.

– Знать свой место, детишко, – бросил он, словно это было обыденное дело.

Миша, потирая разбитую щёку, поднялся на ноги и вытер кровь, которая текла из носа. Он не заплакал, но в его глазах был страх и боль, что рвало сердце его матери. В этот момент внутри неё что-то сломалось. Она не могла больше терпеть унижения, которые эти люди приносили её семье. Мать тихо и сдержанно увела Мишу в другую комнату, промывая ему рану и успокаивая. Для неё это стало точкой невозврата.

Придя наконец в комнату, Миша обратил внимание на то, что мать уже успела налить молока в миску. Он уже чувствовал себя взрослым, хотя ему было всего тринадцать, и воспринимал это как детскую привычку, в которую их мать продолжала верить лишь из суеверного страха. Для него было очевидно, что молоко пропадает не из-за домового, а из-за младшего брата Андрюши, который, вероятно, выпивает его по ночам. Но каждая попытка уличить брата в этом заканчивалась спором. Миша говорил с ним поначалу мягко, но вскоре, когда на семью стали оказывать давление голод и французские захватчики, его терпение иссякло.

– Андрюха, ну признайся, это же ты! – перед самым сном, он раздражённо шептал, лежа на своей жёсткой, старенькой постели. – Каждый раз одно и то же! Я просыпаюсь, а молока нет. Домового тут нет, его никогда не было и быть не могло! Ты просто жадничаешь, а мама тебя защищает потому что ты маленький. Но когда-то ведь надо повзрослеть!

Андрюша, свернувшись калачиком на своём скромном тюфяке в углу комнаты, молча слушал упрёки брата, не смея возразить. Ему было горько и обидно, ведь он никогда не трогал молоко. Он верил в домового. Для него это был не просто ритуал – это была часть их семейной жизни, что-то незыблемое, что связывало их с прошлым, с традициями. Андрюша считал, что если они перестанут давать домовому молоко, то случится что-то плохое. Он сам не знал, что именно, но был уверен – нельзя нарушать этот обычай.

– Это не я… – пробормотал он тихо, почти про себя, стараясь удержать слёзы.

Миша не слушал. Его мысли были заняты не младшим братом, а тем, как французские солдаты снова заберут их еду завтра, а возможно, заставят выполнять какую-то унизительную работу. Но даже в этот момент в нём росло чувство обиды, подогреваемое голодом и постоянным страхом.

– Неужели ты думаешь, что это домовой? – спросил Миша с горькой усмешкой. – Ты же не маленький уже! Кто-то крадёт молоко, и если это не ты, то кто?

Андрюша, собравшись с духом, тихо, но уверенно произнёс:

– Я поймаю его. Сегодня ночью я не усну и сам увижу, кто забирает молоко.

Он был настроен решительно. Андрюша не хотел, чтобы его брат продолжал обвинять его. Он знал, что если сможет поймать домового, то всё изменится. Мама всегда говорила, что домовой – это хранитель дома. Если его увидеть, то можно узнать, что он хочет, и почему он забирает молоко, а ещё попросить о помощи. Он как раз хранил несколько хлебных корочек под подушкой, если домовому будет мало молока. Но Миша лишь разочарованно вздохнул и отвернулся, не придавая словам брата значения. Ему казалось, что это детская фантазия и ничего путного из этого не выйдет.

Было бы здорово, чтобы Андрюша этой ночью встретил домового, но к сожалению он столкнётся с чем-то куда более страшным, чем любая нечисть, которую вы можете себе представить. Ни один домовой, призрак, вампир или любой другой монстр не сравниться с тем страшным существом, которое живёт среди нас не подавая виду. Ещё более жутко становится от того, что его не получится отогнать чесноком или провести особый ритуал по изгнанию.

Андрюша долго лежал, не спуская глаз с миски молока, оставленной на столе в уголке. Вокруг всё стихло, лишь скрип старого деревянного дома сопровождал его напряжённое ожидание. Мать уже давно легла, а за стеной, в комнате, где поселились французы, доносилось их храпение. Мальчику было страшно, но он не мог подвести себя и свою репутацию в глазах брата. Время тянулось мучительно долго, и Андрюша уже почти засыпал, когда внезапно услышал шорох.