Над вечным покоем

– Однако богатый город, – с удивлением произнес Александр. – Я думал, будет хуже. Это же окраинный район. Я здесь никогда не бывал. Что значит автомобиль.

– Да, дядя Саша, – не без гордости отвечал Гена. – Люди здесь деловые, в этом районе. Почти у каждого свой бизнес.

– Легальный?

– У кого как. Недавно здесь убили вора в законе. Смотрящего. А вообще-то к нам едут со всей России. В Краснодарский край и к нам. Очень быстро растет город, уже тысяч семьсот с гаком. Скоро будет миллион. У нас одних вузов штук двадцать.

– Ого, – удивился Александр, – в мое время было три. Нет, четыре, – поправился он. – При мне открыли политехнический институт, в котором учился твой папа. И еще два военных училища. Население было тысяч двести.

– А вы в каком году уехали, дядя Саша? – заинтересовался Гена.

– В 1973-м.

– Давно, – констатировал Гена. – Меня еще не было.

Позже Александр Григорьевич посмотрел в интернете: население Ставрополя только приближалось к четыремстам пятидесяти тысячам. Но Гена всегда и во всем любил преувеличивать, обожал прихвастнуть, показать свою осведомленность, близость к сильным мира сего. Он вообще казался неисправимым оптимистом.

Гена продолжал говорить, рассказывал про вороватых краевых депутатов, про мэра, с которым был знаком в юности, про губернатора, которым недоволен президент, про местную коррупцию и преступность. Александр Григорьевич лишь изредка поддакивал и задавал вопросы. Сидя сбоку, он изучающе смотрел на Гену: крепкий мужчина, симпатичный, но прост, как правда, и отдаленно похож на мать, от Уманских в нем ничего. Пожалуй, что-то калмыцкое: крупная голова, слегка узковатый разрез глаз, третье веко (третье веко в свое время обнаружила сестра), темные глаза, каких ни у кого из их родственников не водилось. Александр вспомнил, как сестра когда-то рассказывала со слов дедушки Гали, что его отец был богатый купец в Астрахани, торговал скотом и рыбой и что у него жена была калмычка. Только у отца или у деда (?) – калмыцкая рабыня, как у Ленина? Что из-за прежнего богатства им и пришлось перебраться сначала в Баку, а потом в Ставрополь. «У нас ведь тоже дедушка был купцом, тоже торговал скотом, ему тоже пришлось бежать из Умани, только уже в тридцатые годы. Дедушке повезло: если бы он остался в Умани, он бы погиб во время войны».

Саша был намного младше сестры и оттого хуже знал семейное прошлое, оно редко открывалось ему, к тому же так, словно он это прошлое подсматривал в щелку и видел лишь отдельные, вырванные из общего контекста детали. Вот графиня и близкая родственница царя или царицы (но где это было? В Корсуни? В Житомире?), у которой работала мамина мама, то есть бабушка, – но кем она могла работать? Прислугой? Кастеляншей? Чем-то торговала? Со слов мамы, бабушка успешно держала лавку во время Первой мировой, пока дедушку забрали на фронт. Так вот, эта графиня покровительствовала евреям и часто повторяла: «Не знаю, как другие, но евреи очень обо мне пожалеют». В другой раз мама проговорилась, что графиню вскоре после революции убили крестьяне. Вроде бы она собиралась, но не успела уехать. И еще так же отрывочно про Таращанский красный полк во время Гражданской войны. Что солдаты перепились и устроили погром. Распарывали подушки и били посуду, и что все евреи из местечка куда-то бежали, переправлялись на лодке через реку, и только Фаня (то ли тетка, то ли мамина троюродная сестра) не успела убежать, и ее изнасиловали солдаты. «Там многие пострадали, но из наших родственников – одна Фаня». Теперь Александр сомневался: может, Фаня, а может, Малка. Мама давно умерла, и все старшие родственники умерли тоже. Прошлое все дальше уходило.

Галиного дедушку Александр никогда не видел. Но помнил, что тот рассказывал сестре, как красные загоняли бывших белых и богатых в баржу, выводили баржу на середину Волги, открывали люки и – баржа медленно погружалась вместе с людьми.

Александр не знал, кем и где работал Галин дедушка, а вот мама – мама была большим человеком, заместителем главного редактора краевой газеты. Потом она переехала в Пятигорск и возглавляла «Кавказскую здравницу». Но это была умная женщина, которая все понимала и не обольщалась насчет существующей власти. С сестрой они дружили.

– А как бабушка? Жива? – вспомнил Александр.

– Бабушка нормально, переехала обратно в Ставрополь из Пятигорска. Поменяла квартиру. Почетный член в Союзе писателей. Пишет воспоминания, недавно ездила в Астрахань, собирала какие-то документы. Передает вам привет. На кладбище оставила себе место рядом с мамой.

– Ей лет девяносто?

– Да, скоро будет девяносто.

Семнадцатиэтажная гостиница «Континент», где Сережа заказал номер на двоих, располагалась в самом центре. В былые времена этой гостиницы не существовало, как и другой, чуть поодаль, шестиэтажной. По другую сторону улицы Дзержинского (Александр Григорьевич поморщился, он не любил революционеров, а уж этого, чекиста, особенно) находился универмаг, открытый еще при нем; с другой стороны от отеля располагалась краевая библиотека, через площадь – Дом Советов, где работает краевое правительство, и так же, как много лет назад, величественно стоял Ленин, указывая рукой куда-то в пространство. Обанкротившийся вождь все еще вел, но куда? В прошлое?

Александр Григорьевич и Сережа попрощались с Геной, договорившись встретиться завтра, предстояло поехать на кладбище. А пока, обустроившись в гостинице (номер стопроцентно напоминал апартаменты в санатории «Вороново» в Москве[45]), решили прогуляться. Александр ожидал увидеть разруху – сестра, пока была жива, все время жаловалась на жизнь, – но вместо этого они увидели благополучный, чистый, ухоженный, красивый город. В сквере у театра, переливаясь всеми цветами радуги, лил свои мощные струи знакомый по прошлой жизни фонтан, сирень благоухала, проспект Октябрьской Революции оказался вымощен брусчаткой, повсюду удобно располагались скамейки, фасады домов тщательно отделаны и выкрашены. Из любопытства Александр заглянул во дворы, там уличный лоск отсутствовал, но было чисто и зелено, а в самом начале проспекта Маркса, сразу за новой стелой, они обнаружили целый каньон с фонтанами среди красивых, с иголочки домов. Вернувшись на проспект Октябрьской Революции, который когда-то назывался Ворошиловским, Александр обнаружил мемориальную доску, где сообщалось, что в прошлые времена эта улица-проспект звалась Воронцовской – в честь того самого Воронцова, известного из школьных учебников «полумилорда-полукупца». Но это Александр Сергеевич проявил свой вздорный характер, увиваясь за чужой женой, а Воронцов между тем был одним из лучших в России генералов и администраторов. В свое время он возглавлял русский оккупационный корпус во Франции и из своих средств, для чего продал одно из имений, оплатил долги всех русских солдат и офицеров, дабы сохранить чистоту русского имени; служил генерал-губернатором Новороссии и полномочным наместником Бессарабии, много сделав для их процветания, и наконец – главнокомандующий и наместник на еще не замиренном Кавказе. «Слуга царю, отец солдатам». Когда Воронцов умер, о нем долго вспоминали, даже поговорка появилась у солдат на Кавказе: «До бога высоко, до царя далеко, а Воронцов умер». В честь Воронцова и следовало вернуть историческое название проспекту вместо сомнительной Октябрьской Революции, о которой долго еще предстоит спорить: то ли это революция, то ли переворот, то ли победа трудящихся, то ли катастрофа.

Это был не совсем тот город, который Александр Григорьевич покинул сорок четыре года назад. Город вырос, стал красивее, появились новые районы (но это он увидел в последующие дни), памятники, фонтаны, отели, недаром Ставрополь трижды признавался лучшим городом страны по благоустройству. Невольно напрашивалось сравнение с Москвой. В Москве есть много красивых памятных мест, но – Москва огромная, разбросанная, взглядом не объять, за день-два не объехать, впечатления дробятся, а здесь все как на ладони. Особенно если жить в центре. Только одно сразу не понравилось Уманскому – названия улиц. Давно не советская власть, а названия прежние, будто страна все еще там (а может, действительно там?): улица Ленина, улица Дзержинского, проспект Карла Маркса, проспект Октябрьской Революции, площадь Ленина с семиметровым вождем, ведущим неизвестно куда. Но больше всего не понравилась Александру памятная стела у Большого дома, вернее, выбитый на ней текст: «Высшая цель – служение отечеству». Этот Большой дом, управление КГБ, стоял здесь и раньше, но тихо стоял, незаметно, даже вывески не было, а теперь – нате… А ведь если взвесить пользу и вред, тысячи невинно осужденных, расстрелянных, сосланных – еще неизвестно, какая чаша перетянет. Написали бы скромно: «такие-то погибли при исполнении долга». Или еще лучше: «на службе». Но еще больше возмутила Александра памятная доска на почтамте, где сообщалось, что имярек, почетный гражданин Ставрополя, участник войны, орденоносец, работал здесь и на протяжении многих лет возглавлял городскую телефонную сеть. Возглавлять-то возглавлял, но… Установить в то время телефон было практически невозможно.

Это при нем происходило, Александр еще жил в Ставрополе, году в 1971-м. Сестра и ее муж Максим – врачи, им положен был телефон. Так вот, после многих лет ожидания их пригласили… в горком партии. Сестра рассказывала: «Сам секретарь горкома, очень вежливый, приятный человек попросил нас подождать. Сказал: еще пару лет. Мы не могли с ним спорить. Пришлось согласиться, и он нас даже поблагодарил».

Телефон установили не через два года, а через двадцать, в начале девяностых, при новой власти. К тому времени имярек умер, и неожиданно обнаружилось, что скрывали резервные мощности на целых пять тысяч абонентов, а за установку телефона брали огромные взятки. И вот – мемориальная доска. Ничего такого будто и не было.

Когда вернулись в гостиницу, было еще светло. С балкона открывалась немалая часть города: стадион, проспект Октябрьской Революции, бывшая улица Коминтерна, теперь Маршала Жукова («Маршал Жуков, конечно, известный полководец, – недовольно думал про себя Александр, – но солдат он не жалел. На его совести тысячи, а скорее десятки, даже сотни тысяч лишних жертв – и под Ржевом, и под Сычевкой, и под Берлином. О Ржевской битве из-за бессмысленных потерь молчали долгие советские и постсоветские годы. Так ведь и кровавое подавление восстания в Венгрии, и бессмысленные и преступные испытания ядерной бомбы на Тоцком полигоне, когда в один момент превратили в инвалидов и импотентов сорок пять тысяч солдат, – это тоже Жуков. И – совсем не зря отозвал его Сталин из Берлина в 1946-м[46], и не зря его много раз обвиняли в грубости и „бонапартизме“»), улица Мира (бывшая Молотова) и дальше, дальше… Ставрополь – гористый город, но никогда раньше Александр не предполагал, что настолько.

В молодости у него было здоровое сердце и хорошие ноги, и он не обращал внимания на горки. Между тем в самом низу, на проезде Ушинского, располагался отчий дом, но из гостиницы увидеть его было невозможно. А еще через сотню-другую метров, достигнув оврага с бегущим в нем потоком, город снова начинает карабкаться вверх, к военному госпиталю и дальше.

Кажется, эта часть города называлась Форштат, но это неофициально, и Александр в своей прежней жизни побывал там всего несколько раз. На проезд Ушинского предстояло пойти в один из следующих дней.

Глава 3

Новое кладбище, куда приехали с Геной и с его четырнадцатилетней дочкой Леной, светленькой девочкой, в которой не угадывалось ничего еврейского, представляло собой огромный город мертвых, лишенный уюта старых кладбищ. Однообразный, скучный, серый, каким и должен быть город мертвых, и живых тоже – при коммунизме, где все равны, все одинаково бедны и никто не стремится переплюнуть другого. Здесь действительно торжествовало равенство: нестройными рядами уходили к горизонту одинаково убогие, издали похожие на частокол стелы из губчатого серого камня с проржавевшими от времени фотографиями и наполовину стершимися датами, выбитыми на небольших бирках. Этот печальный город удивительно быстро рос, наступая на живой. Когда Александр приходил сюда двадцать лет назад, кладбище было в разы меньше. Тогда он время от времени встречал здесь могилы прежних знакомых: вот этот человек заведовал учебной частью в институте, этот преподавал, а с тем он даже играл в пинг-понг. Люди уходили, перемещались из одного мира в другой, и он, уехавший из этого города сразу после аспирантуры, узнавал об этом только на кладбище. Но сейчас никого из прежних знакомых на глаза не попадалось: он слишком давно уехал в Москву.

Вообще-то Александр любил ходить по кладбищам. Он рассматривал памятники, фотографии, читал фамилии, даты, эпитафии – ему приоткрывались чужая жизнь и, увы, всеобщая бренность. Как правило, люди жили недолго, слишком недолго. Всегда немало встречалось молодых. Вот рядом стоит город, люди ходят, смеются, страдают, борются за место под солнцем, «всюду страсти роковые» – и вот они же совершают свое последнее путешествие. В город мертвых. Это как сообщающиеся сосуды, только с односторонним движением. Но и по ту сторону бытия продолжается суета: кто где похоронен, на каком кладбище (будто у праха могут быть особенные заслуги), кто чего достиг, кому какой памятник воздвигли. Сплошь и рядом пишут: «кандидат наук», «доктор», «писатель», «народный депутат», «воин-интернационалист» – будто это не крест, не проклятие – воевать в чужой стране и умереть неизвестно за что. Но это на других кладбищах, а здесь – ряды одинаковых серых памятных стел. Только слово «стела» кажется тут неуместным – невысокие столбики из шероховатого, губчатого, словно изъеденного временем, местного камня.

Пока шли между рядами столбиков-стел, у Александра возникли мысли об отмирании семьи при коммунизме – об этом он когда-то вскользь прочитал у Энгельса. В самом деле, на других кладбищах всегда бросались в глаза семейные захоронения, но здесь – никаких оград, унылые однообразные памятники располагались строго по датам.

Между тем Гена привел к памятнику своей мамы Гали, умершей два года назад. На стандартной стеле Александр прочитал выбитую на латуни надпись: «Пинская Галина Александровна. 1955–2015». Всего-то шестьдесят полных лет. И – Пинская. Галина девичья фамилия была Смирнова, от отца-журналиста, который много лет назад, когда Галя была совсем маленькой, развелся с женой и переехал в Крым. Галя о нем никогда не вспоминала (да и знала ли его?), известно было только, что он завел другую семью. А Пинская – эта фамилия шла от Максима (в документах он был записан то ли Мордух, то ли Мордехай), у сестры тоже была фамилия Пинская, происходившая от белорусского города Пинска, хотя и родители Максима, и дедушки-бабушки, и далее по нисходящей, сколько знал Александр, много поколений жили в Бобруйске. Впрочем, от Пинска до Бобруйска во много раз ближе, чем от Онеги до Печоры. И от Умани недалеко. Самые еврейские места, черта оседлости.

Да, другой род, иные семейные предания, но – похожие. Те же портные, ремесленники, лавочники, винокуры, канторы. Хасиды? Так же, как дедушкины братья, какие-то Пинские два-три поколения назад уехали в далекую Америку и – исчезли.

Да, все течет, и все повторяется. У каждого поколения свой тренд. Когда-то Александр слышал, что бабушка Максима была революционеркой. Вот только от какой партии? От эсеров, от социал-демократов, от Бунда[47]? Максим рассказывал, что она со товарищи покупали билеты в театр на галерку (в Большой? В Мариинский? В Киеве? В Минске?) и во время представления разбрасывали с балконов листовки против царя. Как-то бабушку задержали, но вскорости отпустили. Позже, правда, ее высылали, но всего на год или два. А вот куда и откуда – этого Александр уже не знал. Однако очевидно, что вегетарианские были времена. Вся страна, вся огромная империя с азартом играла в революцию и – доигралась! Боролись с тиранией, но самые главные тираны оказались среди борцов.

Среди Уманских революционеров не было. Но вот по маминой линии… От мамы Александр когда-то слышал про дядю Пиню. Тот был то ли меньшевик, то ли поалейционовец[48]. А может, состоял в Бунде? Он приезжал в местечко (в Корсунь-Шевченковский? В Херсонскую область?) во время Гражданской войны и организовывал самооборону – от белых, от красных, от петлюровцев? Он всех их одинаково ненавидел. «Кадеты слишком мягкие для этой страны, – говорил он, – а красные и белые – одинаковые бандиты». Он был очень серьезный, в очках, всегда ходил с книгой и тросточкой, осуждал революцию, которую называл переворотом, и предрекал террор и лагеря. Кто-то на него донес уже после Гражданской войны, его арестовали, но вскоре отпустили: времена были еще не самые страшные, НЭП. Освободившись, дядя Пиня вскоре исчез. Оказалось, что он уехал в Палестину, тогда это было еще возможно, участвовал там в профсоюзном движении и занимал какую-то видную должность.

Про бабушку Максима Александр ничего больше не знал. Но – не была арестована, работала, растила детей и внуков, выживала, как все. А потом? Умерла своей смертью? Погибла в Бобруйском гетто? Об этом никогда не говорили.

Бобруйск был оккупирован через неделю после начала войны. В Бобруйском гетто были убиты почти двадцать пять тысяч евреев, местных и бежавших из Польши, но семья Максима чудом спаслась. Он рассказывал, как они с матерью и с младшей сестрой – ему было одиннадцать лет, а ей шесть – бежали по забитым дорогам от наступающих немцев, ехали на случайной подводе, прятались в лесах от немецких самолетов, просили у нищих колхозников хлеб, и те иногда жалели и давали, – пока не сели на поезд до Москвы. В Москве жили родственники. Отец Максима в это время был мобилизован на оборонительные работы и позже выходил из окружения лесами вместе с другими окруженцами, военными и гражданскими.

Несколько военных лет семья Максима провела в Казахстане в колхозе. Он прилично выучил казахский язык и историю, надо полагать, тоже изучал по местным учебникам, потому что, когда много лет спустя речь зашла о восстании в Средней Азии в Первую мировую, он очень оживился и стал рассказывать про Амангельды Иманова: «герой, большевик, борец против царизма». Однако много лет спустя, уже в совсем другое время, Александр узнал, что повстанцы по всей Средней Азии воевали не только против царя и царских генералов – они целыми селами везде, где это было возможно, вырезали русских переселенцев. А русских много было в Киргизии, в Казахстане и в Ферганской долине. Малоземельных крестьян по столыпинской реформе переселяли не только в Сибирь, но и в Среднюю Азию. Большевики тщательно скрывали эту резню, превратив вождей восстания в незапятнанных героев. Повторялась та же история, что и с гайдамаками. О восстании 1916 года вообще старались не вспоминать: оно не укладывалось в концепцию дружбы народов. К тому же, подавляя восстание, русская армия генерала Куропаткина (того самого, что «прославился» в Русско-японскую войну) проявляла еще бо́льшую жестокость.

Родители Максима вместе с его младшей сестрой Эммой когда-то приезжали в Витебск. Она несколько лет подряд поступала в мединститут, потом вернулась в Бобруйск, работала участковым врачом, а в самом начале девяностых – все тогда тронулось в места – вместе с семьей уехала в Америку. Старый прадедовский дом продали за копейки, а старую мебель, посуду, постельное белье, подушки, матрасы отправили в Ставрополь Максиму. Но скоро и там все стронулось с места.

«История движется неравномерно, волнами, – глядя на могилу Гали, размышлял Александр. – То тишина, застой – и вдруг она стремительно ускоряется, разметает всю прежнюю жизнь, и на смену ей идет новая, иная. Существовали когда-то наполовину, а то и на три четверти еврейские города: Бобруйск, Пинск, Витебск, Гомель, Умань, Вильнюс, – и нет их, исчезли эти прежние города. Дома сохранились, но – на место прежних пришли другие люди. А прежних не осталось, разве что изредка полукровки. Сохранились только фамилии – в Израиле, в Америке. Текут реки, не зная своих истоков».

– Дядя Саша, видите, здесь бабушка оставила место для себя, чтобы похоронили рядом с мамой, – прервал размышления Александра Гена. – Пришлось дойти чуть ли не до мэра. Иначе никак. Потребовали такие деньги…

– А почему не рядом с мужем?

– Там уже не было места.

Племянник Сема оказался похоронен рядом с матерью, то есть с сестрой Аней, на другом конце кладбища – за четверть века кладбище многократно разрослось, памятники из губчатого серого камня уходили чуть ли не за горизонт. У сестры на гравировке было скорбное, не похожее на нее прежнюю лицо, словно она что-то предчувствовала и задолго до смерти перестала радоваться жизни. Александр никогда не видел ее такой. Скорее всего, эту фотографию сделали вскоре после смерти Семы. Умерла сестра от рака совсем еще не старой, как и уманьская бабушка, и двоюродная сестра в Киеве. Гены? Или из-за Семы? Когда умирают дети, жизнь теряет смысл.

Рядом с памятником сестры притулился памятник Семы. Или скорее наоборот, потому что Сема умер первым в тридцать пять лет из-за опухоли надпочечников, давшей обширные метастазы. Да, скорее всего. Но Александр держал в уме и другую версию, о которой никому не говорил, даже сестре: из-за родимого пятна на подбородке, которое попыталась удалить недоучившаяся косметолог. В юности Сема сильно комплексовал из-за этого пятна, оттого он впоследствии и отпустил бороду. Вот и здесь, на гравюре, он был с бородой и выглядел много старше своих лет.

Комплексовал Сема не только из-за родимого пятна, но еще и из-за того, что еврей. Настолько, что хотел поменять фамилию Пинский на Смирнов, и его с трудом отговорили. Александра этот конформизм очень сильно выводил из себя.

Памятник Максиму находился через несколько рядов могил. Александр последний раз видел его через месяц после похорон Ани. Он был в темном костюме, в темном плаще и в темной шляпе, старомодный, усталый, одинокий человек. Всю жизнь он держался за Аню и не перенес одиночество, умер ровно через год после жены. Но и после смерти остался один, в окружении чужих могил.

Парадокс: семья была образцовая, Аня, как преданная курица, хлопотала над сыновьями, но едва они выпорхнули из дома и женились, как тотчас перестали общаться между собой. Вот и Гена много лет не общается с Виталием; точнее, это раньше он просто не общался, а теперь находится в состоянии молчаливой вражды. Вражда наступила после смерти бабушки и дедушки – из-за дома…

– Виталий приходит на кладбище?

– Никогда не встречал. И знать не хочу, – насупился Гена.

Вокруг могил было относительно убрано, лежали засохшие цветы. «Вероятно, приходит», – решил про себя Александр.

Предстояло пойти на могилу мамы, но оказалось, что Гена там никогда не был. Александр не запомнил, где она расположена, он всегда ходил с сестрой или с Максимом и так и не выучил дорогу, да и как ее запомнить среди множества одинаковых могил? И вот уже больше двадцати лет не был. Пришлось отыскать кладбищенского рабочего и дать ему денег. Он пообещал отыскать мамину могилу до завтра.

Пока искали администрацию, обнаружили площадь в середине кладбища, где памятники были не из одинакового серого губчатого камня, а, напротив, очень дорогие, из итальянского гранита и мрамора, с вымощенными дорожками и оранжереей работы настоящих мастеров. Среди этих шикарных памятников особенно выделялся один. Это был целый комплекс на гранитном постаменте, где в середине композиции находился изваянный из мрамора разбитной молодой человек в кепке, с руками в карманах, лет тридцати пяти, не больше (не хватало только сигареты в зубах): «Ашот Григорян».

– Армянская мафия, – заскрежетал зубами Гена. – Про него тут много писали.

– Да, они везде. На всех кладбищах. Даже на Новодевичьем, – согласился Александр. – Братва.

– Я их ненавижу. Я с ними борюсь, – непримиримо сказал Гена.

– Ну борись. Только осторожно, – скептически заметил Уманский.

Теперь предстояло ехать к папе на старое кладбище, Даниловское, расположенное недалеко от центра. Вероятно, в позапрошлом веке, когда это кладбище начиналось, это была далекая окраина.

В прошлой жизни, пока не уехал из Ставрополя, Александр много раз бывал здесь. На сей раз старое кладбище предстало совершенно заброшенным и пустынным, ни одной живой души вокруг, только птички поют, будто оно расположено не среди многоэтажных домов, выросших вокруг за последние годы, а на другой планете. Или в другом времени, застывшем, остановившемся…

Потемневшие от времени, растрескавшиеся памятники, перевернутые кресты, облупившиеся, давно не крашенные ограды, полустершиеся надписи, буйно разросшийся чертополох. А ведь не так уж и много времени прошло. Лишь деревья и заросли кустарников стали гуще, скрашивая безотрадную картину.

В свое время папу привезли из Андижана в цинковом гробу и похоронили на Даниловском кладбище незадолго до его закрытия. Новое кладбище казалось слишком далеко и неприютно. Это было советское время, начало застоя, в Ставрополе ничего, кроме местного серого камня, не нашлось, а потому мраморную плиту для памятника пришлось везти с Урала, куда мамины сестры попали во время войны и так там и остались навечно. Могила располагалась под акацией на старом участке кладбища за стеной, где в прошлом находилась администрация, но сейчас администрации давно не существовало, в бывших помещениях не оставалось ни окон, ни дверей, только ветер гулял, все было затянуто паутиной, и повсюду валялись пустые бутылки и шприцы. Это был наполовину еврейский участок, здесь русские и еврейские могилы, кресты и шестиконечные звезды располагались вперемежку, иные надписи сделаны были витиеватыми еврейскими буквами то ли в конце XIX, то ли в самом начале ХХ века. Уже и в конце шестидесятых часть могил была заброшена, вокруг надгробий и перевернутых каменных плит обильно разрослись чертополох и крапива, и только с края у дороги располагались свежие могилы. Кладбище в то время уже никто не охранял, а потому по ночам, а иногда и в светлое время суток всем распоряжались хулиганы. Они жгли костры, пели песни, распивали спиртное и от нечего делать переворачивали памятники и разбивали надгробья. Так что нет ничего удивительного в том, что вскоре после отъезда Александра в Москву дошла очередь и до папиного памятника. Некоторое время Аня и Максим пытались бороться, они нанимали рабочих и ставили памятник на место, так повторялось несколько раз, пока памятник не украли. А потому сейчас предстояло отыскать одно надгробие. Здесь Александр помнил дорогу, вначале он вел группу уверенно, но потом среди всеобщего запустения засомневался, туда ли свернул, возможно, нужно было идти по соседней дорожке, он повернул назад, попробовал отыскать могилу отца заново – она точно должна была быть где-то рядом, – но где? Он искал могилу без памятника, одно надгробие из светлого камня, но оно куда-то исчезло. Выручил Сергей. Он зашел с другой стороны, среди густых зарослей крапивы, чертополоха и бузины, и вопросительно воскликнул: