Над вечным покоем

– Хорошо, – тотчас согласился Александр. Он так устал и так был выбит из колеи, что не сообразил, что все эти анализы делаются натощак. А может, в Израиле это не обязательно?

На сей раз его выручила Лия.

– Вы сегодня завтракали? – спросила она.

– Конечно. Уже скоро двенадцать. – Только теперь Александр вспомнил, что кровь на все эти анализы нужно сдавать на голодный желудок.

– Ничего, – возразила Лия, – можно и так.

– Нет! – рассердился Александр. Он был зол и недоволен и совсем не собирался идти на уступки. Кто она, эта Лия, чтобы устанавливать свои правила?! – Давайте завтра, как положено, натощак. Ольга Готт велела мне привезти стекла на пересмотр, – напомнил он.

– Нет, мы не будем пересматривать, – отчего-то решила Лия.

На следующий день сдавать кровь на анализы, которые стоили почти 300 долларов, Александра повела Татьяна.

– Скажите, Татьяна, – спросил он ее по дорогое, – кто вы по профессии? Вы что-нибудь понимаете в медицине?

– Инженер, – созналась Татьяна, – но кое-что я уже стала понимать.

– А Лия?

– Она тоже инженер. Мы обе из Витебска.

– Я жил там в детстве. Мой папа работал в мединституте. В Витебске было много евреев, – вспомнил Александр.

– Никого там больше не осталось. Все евреи уехали, – сообщила Татьяна.

«А теперь перебиваются, кто как может», – отметил про себя Уманский. Он почувствовал легкую ностальгию и симпатию к Татьяне, потому что она напомнила ему детство. Беззаботное и счастливое, несмотря ни на что.

Витебск был некрасивый город, наполовину деревянный, с немощеными улицами, с пустырями и огородами чуть ли не в центре, но – какое это могло иметь значение? Он ведь не видел еще другие города. Это много позже он прочитал в энциклопедии, что Витебск во время войны был разрушен на девяносто процентов. Но Александр не запомнил развалины: следы пожарищ к тому времени, когда он начал сознавать окружающее, тщательно убрали.

И – это он тоже узнал позже – время его детства было тяжелое, грозное, голодное: громили безродных космополитов, литературных критиков, генетиков, кибернетиков и много кого еще, срывали псевдонимы, гремело «Ленинградское дело», линчевали журналы «Звезда» и «Ленинград», взрослые шептались о деле врачей[5], вероятно, все шло к новому тридцать седьмому году. Или хуже.

И – жили на костях. Витебск был старый еврейский город, в момент раздела Речи Посполитой бо́льшую часть его жителей составляли именно евреи, и даже в сорок первом году каждый пятый житель Витебска был еврей. Но больше половины еврейских жителей погибли в Витебском гетто[6]: их утопили в Двине, расстреляли в Иловском (Туловском) рве, на еврейском кладбище в Песковатике, в пойме реки Витьбы недалеко от Ветеринарного института, где работала мама, но он ничего об этом не знал. Про это никогда не говорили. Знали ли родители? Наверное, что-то знали. Но первый памятный знак, обыкновенную чугунную доску, установили только в девяносто пятом году.

Кое-что осталось в памяти, но другое. Детские игры, катание на лыжах и санках – в то время зимы стояли настоящие, снежные, так что иной раз по сугробам удавалось забраться на крыши сараев, – нередко находили стреляные гильзы на мощенной булыжником дороге рядом с домом, а как-то даже вытащили из реки почти целый пулемет. Госпиталь инвалидов войны в потемневших от времени бревенчатых то ли домиках, то ли хатах располагался за забором. Летом инвалиды допоздна играли в бильярд. Как-то вечером, когда они с Мариком, сыном безмужней сторожихи, которую все жалели, разыгрались шарами и громко стучали, кто-то из инвалидов прикрикнул: «А ну-ка, жиденята, марш отсюда! Чтобы ноги вашей больше здесь не было!» Он, Сашенька, не столько испугался, сколько удивился. Он был жидененок, это он уже знал, но насчет Марика еще не догадывался.

Но, пожалуй, с годами Александр больше всего стал вспоминать сумасшедшую Маню. Она появлялась иногда в переулке летними вечерами в сопровождении другой женщины. И тотчас прибегали мальчишки, начинали ее дразнить и стрелять из детских пистолетов – Маня тотчас пугалась, начинала плакать, заламывать руки, кричать, она умоляла не стрелять, но мальчишки, особенно Толик Раздухов, – он был на несколько лет старше Саши, и у него отец погиб на войне, а отчим бил его смертным боем, – продолжали издеваться до тех пор, пока их не прогоняли женщины постарше. А некоторое время спустя соседская девочка Тома рассказала Саше, что у Мани немцы расстреляли всю семью, а сама она только чудом осталась в живых, но с тех пор потеряла разум и очень боится стрельбы.

И еще он запомнил «погром», который повторялся несколько раз. Время от времени огромный пьяный мужик, матерясь, появлялся со стороны больницы, которая располагалась с противоположной от госпиталя стороны, громко кричал и грозился побить жидов. Пока он медленно шел по переулку, домработница, дедушка и тетя Софа, схватив Сашу (папа с мамой в это время находились на работе), прятались в доме, – дом был точно такой же, как дома в госпитале, на четыре квартиры, с небольшим палисадником, – они запирали двери и со страхом ожидали погромщика. Но тот всегда куда-то пропадал. Как-то, так и не дождавшись громилы, домработница Маруся отперла двери и обнаружила его спящим в траве под забором. Зато в другой раз Андрей Бабакин, старшеклассник, которого за хулиганство исключили из школы, большущим камнем разбил окно. Метнув камень, он кинулся убегать, но его успела разглядеть домработница, а потому на следующий день вставлять стекло пришел его дед. Он молча влез на стремянку, вставил стекло и, не проронив ни слова, ушел…

…Кровь из вены для анализов брала медсестра-палестинка. Александру она не понравилась: была то ли в цветастом платке, который прикрывал голову и плечи, то ли в хиджабе, где уж тут стерильность, к тому же она сделала гематому. Наши сестры, в отличие от нее, брали кровь из вены без проблем.

– Хотите сегодня оплатить консультацию уролога, чтобы завтра не бегать? – предложила Татьяна.

– Мне все равно. Можно и сегодня, – пожал плечами Александр. Однако, когда пришли в кассу и пришлось заплатить за консультацию 700 долларов, Александр даже не попытался скрыть неудовольствие.

– Я тут у вас в положении царя Пира. Несколько таких консультаций – и я банкрот. Ему хоть передадут все мои бумаги и диски? Переведут на иврит?

– Конечно, – заверила Татьяна. – Обязательно переведут. У нас врачи очень много денег тратят на образование, – стала объяснять она, – а потому, когда становятся профессорами, они хотят отыграться. Но для израильтян все бесплатно.

Консультация произвела на Александра двойственное впечатление. Профессор, без сомнения, был хороший уролог. Александр заключил это по тому, как Бен Элиезер выполнял свои процедуры, и по количеству разных приборов. Впрочем, все подобные приборы в разное время Александр видел и в Москве. Но… Как и положено, вначале они беседовали. Александр Уманский начал свою историю от печки, то есть от почки, а Татьяна и Лола, дочка, наперебой переводили. Они дошли ровно до середины, когда профессор извинился, сказал, что ему нужно принять другого пациента, потом он обследует Александра и они закончат этот разговор. Александру это очень не понравилось, но он промолчал.

После обследования профессор запамятовал насчет беседы и сразу сказал:

– У вас все в порядке. Если хотите, мы можем обследовать почку, сделать вам МРТ. – Александр понял, что профессор его бумаги не читал, ему, скорее всего, ничего и не перевели, максимум, что он посмотрел, так это привезенные из Москвы диски. И то под очень большим вопросом.

– С почками я уже разобрался, – возразил Александр. – Меня беспокоит позвоночник. Сцинтиграфия…

– Тогда вы можете сделать компьютерную томографию позвоночника, – это был единственный ценный совет, который Александр получил за 700 долларов.

На томографию Александра отвела Татьяна, и снова ему не понравилось. Зал ожидания был красивый и чистый, просторный, но, хотя на улице стояла тридцатипятиградусная жара и работали кондиционеры, в очереди, как на подбор, сидели в основном палестинки в темных и потных чадрах и хасиды в черных, со старой перхотью, костюмах и шляпах; здесь же, прямо из операционной, привозили на томографию лежачих больных – все это как-то не очень вязалось с представлениями Александра о гигиене. Он ожидал долго, наконец очередь дошла и до него. Александр не без труда попытался объяснить улыбчивой медсестре, что от нее требуется, та не очень понимала, но тут, к счастью, почти вовремя вернулась Татьяна. Ко всему оказалось, что в Израиле наступает праздник, а потому ожидать результат придется несколько дней. Окончательно выбитый из колеи, Александр сообщил Татьяне:

– Я решил возвращаться в Москву. Вы сможете прислать результат?

– Обязательно, – заверила Татьяна. – Мы часто так делаем.

– На каком языке?

– На английском.

– А можно будет перевести?

– Это потребует дополнительной оплаты.

– Ладно, я сам переведу в Москве, – разозлился Александр. – У вас тут в качестве переводчиков наверняка окажутся какие-нибудь инженеры, которые ничего не смыслят в медицине.

В первые дни, пока ездил в клинику, Александр по большей части сидел дома. С внуками общаться не получалось: они почти не понимали по-русски. Но и гулять не хотелось: не до того, когда жизнь твоя висит на волоске. Однако теперь до отлета у Александра оставался целый день, и он решил посетить памятные места, где не раз бывал раньше: Стену Плача и Храм святой могилы[7]. Быть может, в последний раз.

Александр всегда любил Иерусалим, этот древний и святой город. Любил задолго до того, как побывал здесь, любил, когда жил за железным занавесом и даже мечтать не мог о поездке в Израиль.

Да, любил и обязан был любить: здесь много веков назад жили его предки, приходили на праздники в Храм, а может, и служили в Храме – впрочем, наверняка среди предков встречались и те, и другие, и третьи, – все уходило в невероятную древность. Но на сей раз что-то было не так, как прежде. Раньше это был очень милый, старый, провинциальный город, где двух- и трехэтажные дома живописно поднимались в гору по крутым, много всего повидавшим улицам, хранившим память об Османской империи и британском мандате; теперь же это стал совсем другой город. Иерусалим рос, он весь был в новостройках, прямо над обрывами поднимались высокие дома из иерусалимского серого камня. Проезжая через весь город на автобусе, Александр каждый раз восхищался, какие хорошие, умелые должны быть здесь архитекторы и строители, чтобы строить на сплошных обрывах. Дорога, по которой приходилось ехать, постоянно петляла, иной раз дух захватывало от высоты. Но – этот новый современный город потерял часть своего прежнего уюта. В центре куда-то исчезли рестораны, столики на улицах, фалафельные, питные, Александр так и не нашел прежний киоск с самым вкусным в мире иерусалимским мороженым. Вместо киоска стояли теперь обыкновенные холодильные камеры, в которых мороженое было точно такое же, как в Москве, или в Берлине, или в любом другом цивилизованном городе мира. Даже женщины с соковыжималками куда-то исчезли.

Перед Стеной Плача всю площадь занимали солдаты, которые готовились приносить присягу. Но церемония задерживалась, и от этого солдаты ходили, сновали туда-сюда, слонялись без дела, смеялись, разговаривали, ели, пили – Александру трудно было представить, что это та самая армия, что за полвека одержала четыре замечательных победы и еще множество маленьких. Такой беспорядок мог быть где-нибудь в России, в любой другой стране, но никак не в Израиле, со всех сторон окруженном врагами. И – он вспомнил – раньше всегда в городе он повсюду встречал юношей и девушек в солдатской форме с автоматами через плечо. Они, эти молодые солдаты, придавали Александру уверенность, что все будет в порядке, что он надежно защищен, но теперь их нигде не было видно. И полицию он тоже не встречал.

Храм Гроба Господня был открыт, но и там тоже все оказалось не так. К Кувуклии нужно было подниматься по крутой лестнице, а он почувствовал упадок сил, к тому же дорогу надолго перегородили итальянцы, которые долго пели какие-то свои псалмы. И даже камень помазания не произвел в этот раз на Александра обычного впечатления. Храм показался темным, неуютным и излишне многолюдным. И знаменитая Виа Долороза, улица Скорби, выглядела не так, как прежде. Толпы туристов, дома, станции – все было как раньше, но вот прежнего чувства… Александр давно заметил, что нельзя по многу раз возвращаться в одно и то же место. Это все равно как к давно оставленной жене. Иерусалим стал не тот, потерял свою ауру. А может, это он, Александр?

С ним, очевидно, что-то происходило, будто отмерла какая-то часть души. Возможно, это называлось депрессией, а может, просто старость? Или – он слышал, что при раке бывает упадок душевных сил? Только что все было замечательно – и вдруг накатила какая-то страшная усталость…

…Александр присел отдохнуть на ступени Храма Гроба Господня, на несколько секунд прикрыл глаза, а когда открыл, ему показалось, что невдалеке он заметил Вифлеемуса. Тот в самом деле должен был находиться в Иерусалиме вместе с Викторией, двоюродной сестрой Александра и кучей их выросших детей. Только сейчас ему было не до Вифлеемуса. Сейчас он никого не хотел видеть. Никаких родственников.

Вифлеемус, наследник Тевтонского ордена, чей славный предок сражался на Чудском озере и чудом остался жив, из воинственных пруссаков, в царствование Екатерины Великой перебравшихся на службу в Россию и принявших православие; Вифлеемус, чьи предки скоро обрусели и непостижимым образом ушли в революцию, состояли в народовольцах и большевиках, но, разочаровавшись, отошли от политики, благополучно пережили террор, однако в войну из-за немецкой фамилии были сосланы в Казахстан. Надо полагать, очень неспокойную кровь унаследовали потомки буйного крестоносца, отличившегося при штурме Иерусалима в 1099 году и, согласно семейным хроникам, записанным много лет спустя, а потому, по подозрению Александра, не лишенным апокрифичности, владевшего обширными землями в окрестностях Вифлеема, где, как сказано в Евангелии, родился Иисус Христос.

По утверждению Вифлеемуса-потомка, в те давние времена фамилия графа звучала Вифлеем, а латинскую частичку «ус» в конце, как знак родовитости, Вифлеемы обрели много позже, в Германии. Как бы там ни было, первый граф Вифлеем, Мейнхард, что в переводе означало «храбрый», до самой смерти оставался высоким сановником и крупным землевладельцем Иерусалимского королевства. Вот только просуществовало это королевство очень недолго[8], меньше чем через век оставшись без столицы и бо́льшей части земель. Ничего не известно из семейных хроник, участвовал ли кто-нибудь из графов Вифлеемов во Втором крестовом походе, но вот во время Третьего граф Вифлеем, очевидно, внук или правнук Мейнхарда, ненадолго объявляется в войске Ричарда Львиное Сердце, но вскоре вожди крестового похода разругались между собой[9] и спасовали перед Салахом ад-Дином, а потому каждый из них, в том числе и граф Вифлеем, вскоре отправляются собственными путями. Ричард Львиное Сердце, оставив войско, отплывает на родину, но, не доплыв до Марселя, получает известие, что будет арестован, едва ступив на французскую землю. Он плывет назад, на остров Корфу, ведет переговоры с пиратами, высаживается в Рагузе[10], тайно пробирается через земли австрийского герцога Леопольда V Бабенберга, попадает в плен, герцог передает его германскому императору Генриху VI Гогенштауфену, и только через два года, заплатив огромный выкуп, английский король Ричард I, он же Львиное Сердце, обретает свободу – то было время, когда короли, герцоги и феодалы помельче только тем и занимались, что воевали между собой, участвовали в турнирах, заключали брачные договоры, ссорились, мирились, интриговали и время от времени под видом защиты христианских святынь занимались грабежом. А потерявший свои земли граф Вифлеем стал членом Тевтонского ордена, родившегося на Святой земле, и в следующем поколении очередной Вифлеем под предводительством великого магистра фон Зальца[11] вернулся в Европу. В дальнейшем Вифлеемы по призыву венгерского короля Андраша недолго воевали с половцами, покоряли и онемечивали язычников пруссов, приобрели латинское окончание «ус» к своей не очень привычной для немецкого уха фамилии и вместе с великим магистром Альбрехтом Гогенцоллерном в 1525 году перешли в протестантизм, когда земли ордена были секуляризованы и возникло первое в Европе протестантское государство. Несколько веков крупные землевладельцы Вифлеемусы ведут рутинную жизнь прусских помещиков, верно служат своему герцогу, а потом королю, в XVIII веке первый из рода отправляется за океан – вот она, неспокойная кровь крестоносца Мейнхарда, – очередной предок нынешнего Вифлеемуса отличается в Семилетнюю войну, проявив геройство при трагическом для Пруссии Гросс-Егерсдорфе[12], получает генеральские эполеты, но в правление Екатерины Великой один из пяти его сыновей отправляется в Россию, поступает на царскую службу и принимает православие. Его сын женится на русской дворянке, приобретает большое поместье и обзаводится многочисленным потомством. А дальше словно порча нашла на кровь крестоносцев. Кто-то спился, чего раньше никогда не водилось, кто-то погиб на Кавказской войне, кто-то порвал с Россией и по зову буйной крови уехал в далекую Америку, кто-то из последующих поколений стал народовольцем и угодил на каторгу, а кто-то даже стал большевиком. Этот кто-то – прадед нынешнего мирного Вифлеемуса.

Как утверждал Вифлеемус, то была расплата. Первый из рода, крестоносец Мейнхард, считалось, связан был с дьяволом. Перед сражениями с неверными – а сражений было немало – всякий раз, если священник опаздывал или отказывался дать благословение (надо думать, не зря!), он прямо обращался к рогатому: «Пусть дьявол нам поможет» – и вел своих рыцарей в бой. И дьявол всегда помогал!

Но, увы, как признавался нынешний Вифлеемус, грехи крестоносца Мейнхарда этим не ограничивались. Крестоносцы, нашивши кресты, отнюдь не стали добрыми христианами. Весь их путь с запада на восток, через Германскую империю и дальше, через Чехию, Венгрию, Византию, отмечен был кровью еврейских погромов. Регенсбург, Вормс, Майнц, Кельн, Бомберг, Вышеград – всюду раздавались стоны и предсмертные крики, лилась кровь и горели костры. У евреев оставался очень небольшой выбор: принять христианскую веру или погибнуть со своим Богом. В погромах в первую очередь участвовали и заставляли евреев креститься простолюдины из армии босяков[13], примкнувшие к ним разбойники и всяческий сброд, какого немало было в Средневековье, но и аристократы, начиная с герцога Бульонского[14] и графа Эмихо Лейнингена. Религиозный экстаз, крайнее озлобление и внезапная нетерпимость, разожженные папскими буллами после Клермонского собора[15], охватили всю

Европу вплоть до Руси[16]. Но особенную жестокость проявили крестоносцы при взятии Иерусалима. Как писал христианский историк Иерусалимского королевства Вильгельм семь десятилетий спустя о событиях 1099 года, ссылаясь на более ранние хроники: «Нельзя было без ужаса смотреть на горы трупов; повсюду лежали части человеческих тел, и сама земля была пропитана кровью убиенных. Но не только обезглавленные тела и отрубленные руки и ноги, разбросанные вокруг, вызывали ужас в каждом, кто только бросал на них взгляд. Еще страшнее было смотреть на победителей, с которых ручьями текла кровь их жертв, зловещее зрелище, от которого содрогался всякий. Сообщается, что только в ограде Храма погибло около 10 000 неверных – вдобавок к тем, что валялись мертвыми на улицах и площадях и число которых было никак не меньше».

Штурму Иерусалима предшествовало массовое и хорошо организованное бегство христиан из города, а значит, жертвами этой чудовищной, беспощадной резни стали только евреи и мусульмане. И если вырезаны были не все, то только потому, что крестоносцы рассчитывали на немалый выкуп.

Неизвестно, много ли крови пролил в те дни крестоносец Мейнхард. Дмитрий, он же Дитрих Вифлеемус об этом не знал или тщательно умалчивал, но даже девять веков спустя испытывал угрызения совести – и за предка крестоносца, и за другого предка, с Чудского озера, хотя, нужно сказать, у него насчет этого не было точных подтверждений, а только догадки: семейные хроники на старонемецком, записанные много веков назад, вместе с другой ветвью Вифлеемусов давно перекочевали за океан, – и, главное, раскаяние за Освенцим и Бухенвальд, хотя к зверствам нацистов наш Вифлеемус уж точно не мог иметь никакого отношения. Он и ссылку в Казахстан его семьи, всех его дедушек и бабушек, хотя в них содержалась только половина немецкой крови – сам Дмитрий там и родился, среди целинных земель, – он и ссылку рассматривал как искупление и вообще был крайний пацифист, вплоть до того, что вбил себе в голову, что не хочет быть немцем и что обязательно должен жениться на еврейке. Искупить свой родовой грех. За прапрапра…дедушку Мейхарда и прапрапра…бабушку Брунгильду, выписанную из Германии, которая два года ехала с охраной – через Чехию, Венгрию, Болгарию – к своему никогда прежде не виденному возлюбленному герою. Как там, «пепел Клааса в сердце мне стучит» – за все прошлые грехи крестоносцев. Он и Вагнера очень не любил, и не только за «Еврейство в музыке»[17], но и за «Кольцо Нибелунга». В мистицизме Вагнера, в древнегерманских мифах и культе героев, в воспевании языческих богов и Вальхаллы[18] – повсюду он находил корни будущего немецкого шовинизма, настолько, что сам со временем решил стать евреем. То есть принять иудаизм.

Идея с иудаизмом, вероятно, пришла в его странную голову позже, потому что, когда он в восемьдесят шестом году вступил в брак с Викторией, религия еще не была в моде. Но, женившись, Вифлеемус, как только стало можно, стал ходить в синагогу, в еврейский центр и стал прозелитом в то самое время, когда другие немцы уезжали в Германию.

Тетя, когда еще была жива, делилась с Александром и немало удивлялась, однако зять ей вполне нравился: программист, музыкант, играет и поет, ученый, умный, разговорчивый и уж точно не антисемит. А насчет крестоносца и графа она, скорее всего, не очень верила. Мало ли у кого какие фантазии. Старинные хроники, на которые ссылался Вифлеемус, давно, с XIX века, находились в Америке. Может, он и их выдумал? В нас, может быть, тоже есть гены царя Давида. Ну и что? И родственники в Америке. У какого еврея их нет? Только родственники давно потерялись – и из-за прошедшего с тех пор времени, потому что уезжали еще при царе, и из-за того, что иметь родственников за границей долгое время было очень опасно. А потому в анкетах всегда писали: «нет». А вот к тому, что Вифлеемус с Викторией решили уехать в Израиль, тетя отнеслась положительно. «Может, и я поеду к ним», – мечтала тетя Софа, она хотела понянчить внуков, но собиралась очень долго, потому что была инвалидом и ожидала, пока они хорошо устроятся, собралась только в самом конце жизни. Зато, как и мечтала, тетя Софа успела посмотреть на Стену Плача и на пещеру Махпела[19], и похоронили ее в Израиле в соответствии со всеми тамошними обычаями и обрядами.

Однако, нужно сказать, очень интересную еврейку нашел себе в Питере, где она училась, Вифлеемус. Красивую, слов нет, однако ничего абсолютно еврейского, чистая славянка, светленькая, голубоглазая, вполне себе при случае сойдет за «гретхен». По крови – еврейка наполовину, по галахе[20] – настоящая еврейка, но больше ничего: ни одного слова, ни истории, ни обычаев, ни малейшего духа; это он, Вифлеемус, сделал гиюр[21] и приучал ее к еврейству.

Бабушка – это Александру бабушка, а тете Софе мама – умерла еще до войны и похоронена была на старом еврейском кладбище в Умани недалеко от могилы рабби Нахмана из Брацлава[22] и жертв колиивщины[23], и тетя Софа жила с дедушкой и смотрела за ним. Вот дедушка был еще настоящий еврей: вместо кипы он, правда, носил обыкновенную кепку, зато почти каждый день молился, облачался в талес[24] и тфилин[25] и любил разговаривать на идиш, отыскивая старых евреев. Что-то он умел и по-древнееврейски, читал какие-то книги и ходил то ли в синагогу, то ли в молитвенный дом. И с Александром, Сашей, когда приходил в гости, любил разговаривать на еврейские темы. Александр, правда, помнил смутно: что-то про Эсфирь[26], про злого Амана и про праздник Пурим, про красавчика Иосифа и про исход из Египта, но больше про последнюю войну – про Бабий Яр и про то, как евреев сжигали заживо только за то, что они евреи, а еврейских женщин стригли наголо и их волосами набивали подушки, и вырывали золотые коронки. Александр уже не помнил всего, но знал, что дедушка очень не любил немцев. В Первую мировую они были культурные и приличные, уж точно намного лучше пьяниц-казаков, но во Вторую – хуже зверей. Дедушка, надо думать, не очень одобрил бы брак Виктории с Вифлеемусом. Особенно поначалу…

Однако стоило только дедушке умереть – до того тетя Софа сидела при нем, в детстве она перенесла полиомиелит, плохо ходила, и никто не думал, что она когда-нибудь выйдет замуж, – двух лет не прошло, как тетя Софа вышла замуж за поляка. Ян был инвалидом войны, намного старше ее, работал бухгалтером, от прошлого брака у него имелось двое детей и многочисленная польская родня, сестры Яна ходили молиться в костел, но всех их заставили писаться белорусами. Как-то очень быстро тетя Софа и Ян сообразили двух девочек. Старшая, Марина, тоже была беленькая, тоже чисто славянского вида, она, когда выросла и училась в институте, вышла замуж за белоруса, на этот раз настоящего, со временем у них выросло многочисленное белорусское потомство. А вот Виктория, младшая, не то чтобы против своей воли, но явно не по собственной инициативе, стала настоящей еврейкой. И, что совсем уж поразительным казалось Александру, со временем Виктория с Вифлеемусом стали соблюдать все традиции, все 613 заповедей[27], есть только кошерную пищу, повесили на дверь своего дома мезузу[28] и детей, кроме обычной, отправили в религиозную школу, а старший их сын Размиэль – так тот и вообще выучился на раввина.