Падение Хидароса

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПАРА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬДверь открылась без всякой церемонии.Ни фанфар. Ни паузы – из милосердия.Просто чистый, бесшумный разлом в стене, словно сама комната решила: Кевину хватит ждать.Сначала хлынул свет – белее, холоднее прежнего. Потом – пространство. Потом – тишина.Кевин шагнул вперёд, потому что стоять на месте казалось ещё хуже.Камера за дверью оказалась больше первой: вытянутая овальная зала, потолок уходил так высоко, что растворялся во тьме. Пол – безупречная плоскость чёрного отражающего стекла, отполированная до такой степени, что Кевин видел своё отражение под ногами вдвойне – маленьким, напряжённым, мучительно неуместным.В дальнем конце зала стояла ещё одна платформа.И на ней—Кто-то другой.Кевин остановился так резко, что в груди на мгновение сбилось дыхание.Она была высокая. Выше его – на пол головы, как минимум. Стояла прямо, расправив плечи, чуть приподняв подбородок – не от страха, а от врождённой власти, словно сама осанка была выращена у неё в костях.Её волосы были белыми.Не седыми. Не светло-русыми.Белыми – как свежий снег под прямым светом.Они спадали ровной, продуманной линией по спине – без выбившихся прядей, без малейшего несовершенства. Кожа – почти светилась: фарфорово-бледная, без следов, без пятен, словно никогда не знала ни грязи, ни жара, ни работы. И когда она слегка повернула голову, её глаза поймали свет.Красные.Не налитые кровью. Не раздражённые.Красные, как отполированный кристалл. Как то, что придумали – а не родили.Первой, нелепой мыслью Кевина было: она не настоящая.Вторая оказалась хуже.*Она из Облаков.*Она посмотрела на него.По-настоящему посмотрела.Её взгляд скользнул по его мятой рубашке, по дрожащим рукам, по тому, как он держится – будто в любой момент его ударят. Её выражение не смягчилось.Если уж на то пошло – стало острее.– Что это? – спросила она.Голос её был холодным, чистым, идеально контролируемым – голос, натренированный звучать в залах, а не просить в них объяснений.Кевин открыл рот.Ничего не вышло.Хардрокс заговорил раньше, чем они успели прийти в себя.– Кандидат Амелия Кристина Вентер-Силктрайн, – произнёс голос гладко. – Возраст двадцать один. Класс Андрил.Кевин почувствовал, как слово упало в него приговором.Андрил.Она резко вскинула голову к потолку – словно могла прожечь взглядом сам интеллект.– Это ошибка.– Ошибок не бывает, – ответил Хардрокс безучастно и безинтересно.Амелия коротко, недоверчиво рассмеялась.– Вы соединили меня с… – Она оборвала фразу на полуслове, взгляд метнулся к Кевину. На долю секунды её безупречная выдержка дала трещину – что-то вроде растерянности. – С *ним*?Кевин вздрогнул.– Я вообще-то здесь стою. Пока стою.... – буркнул он прежде, чем мозг успел его остановить.Её взгляд резко вернулся к нему, красные глаза сузились.– О, это я вижу.Хардрокс продолжал, будто ничего не произошло:– Соединение кандидата Кевина Ашмира Гислитча и кандидата Амелии Кристины Вентер-Силктрайн подтверждено по всем индексам.– Это невозможно, – ровно сказала Амелия. – Моя семья участвовала в разработке половины этих индексов.Кевин сглотнул.– Повезло вам.Она его проигнорировала.– Это шутка, – сказала она теперь громче, словно одним голосом могла вызвать кого-нибудь разумного. – Возможно, тест симуляции. Или какой-нибудь публичный трюк.Голос Хардрокса оставался спокойным.– Это не симуляция. Кандидаты должны сблизиться. Никто не двинулся.Губы Амелии чуть разошлись. Впервые сквозь броню проступила неуверенность.Кевин сместил вес, сердце бешено колотилось.– Вы… вы правда думаете, что это шутка?Она снова посмотрела на него – теперь внимательнее. Не как на пятно в комнате, а как на аномалию.– Да, – сказала она. – Потому что если это не шутка, значит, этот город сошёл с ума.– Это, – тихо ответил Кевин, – может быть, уже случилось.Несколько секунд они молчали.Воздух между ними казался слишком чистым, слишком разреженным – как дыхание на опасной высоте.И тогда стены камеры дрогнули мерцанием.По обе стороны зала бесшовно разъехались панели, открывая пространства за ними – смотровые галереи, приподнятые, отделённые прозрачными перегородками.В поле зрения вышли люди.У Кевина мгновенно сжалось горло.Мать.Отец.Брат.Они стояли вместе за стеклом – бледные, с широко раскрытыми глазами. Мама прикрыла рот рукой, едва увидела его. Отец окаменел, словно каждую мышцу в нём держали на цепи. Брат подался вперёд, прижав ладони к барьеру; его губы беззвучно двигались.Кевин резко втянул воздух.– Они… они привели мою семью. Зачем…?Напротив, Амелия застыла.На противоположной галерее появилась другая группа.Они не двигались так, как Калуры.Они двигались, как хозяева. И они не были ограждены барьерами или стёклами. Они вошли в саму комнату.Вперёд вышел высокий мужчина в идеально сшитом тёмном пальто. На висках серебрилась седина, осанка была безупречна, а выражение лица – вырезано из сдержанной ярости.Рядом стоял молодой мужчина – брат Амелии, это было очевидно. Те же белые волосы, те же багряные глаза, но шире в плечах, жёстче, тяжелее. Его рука лежала защитно на плечах женщины рядом – его жены, в наряде Облаков; её лицо металось между ужасом и неверием.Амелия резко вдохнула.– Отец, – сказала она.Слово прозвучало в этой комнате неправильно. Слишком человечески.Взгляд её отца скользнул к ней – и тут же к Кевину.Температура в зале словно упала.– Нет, – сказал мужчина. Не громко. Не показательно. Просто и с абсолютной уверенностью. – Этого не будет.Хардрокс заговорил раньше, чем тот успел сделать ещё шаг.– Вмешательство в процесс соединения запрещено.Брат Амелии рассмеялся – резко, опасно.– Ты знаешь, кто мы?– Знаю, – ответил Хардрокс. – Закон действует одинаково для всех. Вмешательство запрещено. Вам дарована привилегия присутствовать. Не вмешиваться.Кевин наблюдал за этим, как человек, видящий бурю изнутри стеклянной коробки. О нём никогда не говорили так. Он никогда не был центром чего-то настолько важного, чтобы вызвать возмущение.Эйна прижалась лбом к перегородке. Кевин видел, как её губы складывают его имя.Амелия повернулась к своей семье целиком; наконец выдержка дала трещину.– Это абсурд, – сказала она. – Вы *не можете* ожидать, что я приму… это. Это абсурд! Уберите этот мусор! Немедленно!Челюсть её отца напряглась.– Не примешь, – сказал он. – Это ошибка. Её исправят. Исправят сегодня же.Голос Хардрокса стал чуть жёстче – совсем немного, но достаточно, чтобы это было слышно. Неумолимо машина зазвучала громче.– Любая попытка воспрепятствовать, принудить или аннулировать соединение повлечёт немедленное задержание. Арест наложится на всю семью. Имущество будет конфисковано.Слово *конфисоковано* отозвалось эхом.– Тюрьма, – пробормотал Кевин. Он не хотел говорить это вслух – но сказал.Багряные глаза брата Амелии резко впились в него.– Ты должен быть благодарен, подонок, – холодно сказал он. – Ты понимаешь, что значит стоять рядом с ней? В груди у Кевина что-то хрупкое щёлкнуло и лопнуло.– А у меня есть выбор, кукла?Наступила тишина. Оскорбление которое используют такие как Кевин по отношению к таким как Амелия. Чаще оно звучит на кухне. В трущобах. Шёпотом.Лицо брата исказил оскал зверя.Амелия переводила взгляд с одного на другого, дышала часто и мелко. При всей генетической безупречности, при всей выращенной властности она вдруг выглядела очень юной.– Это не может быть правдой, – прошептала она скорее себе, чем кому-либо. – Они бы не сделали этого. Не со *мной*.Кевин смотрел на неё.– Добро пожаловать в систему. – прошипел он.Хардрокс не позволил моменту растянуться.– Кандидаты, – произнёс он. – Проследуйте к подтверждению клятвы.В центре зала разгорелся мягкий свет. Пол сдвинулся – панели разошлись с механической грацией.Из-под стекла медленно поднялся длинный обеденный стол.Он был огромен.Вырезанный из тёмного, глянцевого материала, название которому Кевин не знал, он тянулся почти на всю длину камеры. По обе стороны возникали кресла – изящные, украшенные, рассчитанные на комфорт и зрелищность, а не на необходимость.Над ними вспыхнул текст:*В соответствии с Гражданским законом 88-А:если хотя бы один кандидат имеет статус Андрила, требуется церемониальный ужин союза.*Кевин уставился в воздух.– Ужин.Амелия издала пустой, бескровный смешок.– Ну разумеется.Стол поднялся до конца и мягко, окончательно щёлкнул на месте.Хардрокс продолжил:– Кандидаты подойдут. Требуется физический контакт.Сердце Кевина заколотилось так, будто пыталось вырваться.– Что?..– Руки, – резко сказала Амелия, словно слово само её оскорбляло. – Я. Не. Притронусь. К. Этой. Дряни.– Кандидаты, – неумолимо продолжил Хардрокс. – Пожалуйста, возьмитесь за руки.Кевин посмотрел на Амелию.Амелия посмотрела на него.Вблизи она казалась ещё более нереальной. На коже – ни пор, ни шрамов. Даже отвращение на её лице выглядело элегантно.– Вы все пожалеете, – сказала она.– Знаешь, я пока тоже не в восто-, – начал Кевин.Голос Хардрокса опустился на долю тона.– Несоблюдение будет зафиксировано. Неподчинение будет воспринято как отказ.Из-за стекла еле слышно донёсся голос Эйны – искажённый, но отчаянный:– Кевин…Отец Амелии рявкнул.– Возьми его проклятую руку! Не сейчас, Амелия! Я разберусь. Я даю слово.Амелия закрыла глаза на миг.Потом шагнула вперёд и протянула руку.Бледную, тонкую, неподвижно-уверенную.Кевин замешкался.Всё внутри кричало: беги, отпрянь, отвергни эту невозможность.Вместо этого он протянул руку.Их пальцы встретились.Её кожа была холодной.Не неприятной – просто… далёкой.В тот миг, когда контакт состоялся, мягкий импульс света пробежал вверх по их рукам, очерчивая вены, подсвечивая их, как схемы.Кевин резко втянул воздух, грудь сжалась.Хардрокс произнёс:– Повторяйте за мной.Слова всплыли в воздухе, мягко светясь.*«Я принимаю единение, назначенное Хардроксом».*Голос Кевина дрожал:– Я принимаю единение, назначенное Хардроксом.Челюсть Амелии напряглась. Она замешкалась – ровно настолько, чтобы все в комнате задержали дыхание.– Я принимаю единение, назначенное Хардроксом, – наконец сказала она, резко и отчётливо.*«Чтить связь – в действии и в последствиях».*Кевин сглотнул:– Чтить связь – в действии и в последствиях.Амелия повторила – уже тише.*«Оставаться связанными по гражданскому закону».*Их голоса наложились друг на друга.Прозвучал сигнал.– Соединение подтверждено.Свет погас.Кресла вокруг стола чуть отъехали назад, словно приглашая.Никто не двинулся.Кевину казалось, будто земля под ним исчезла – и вернулась, но неправильной.Амелия смотрела на их соединённые руки так, словно те принадлежали кому-то другому. Пальцы дрогнули, и она отдернула ладонь.Хардрокс завершил:– Пожалуйста, садитесь. Церемониальный ужин союза начинается.Медленно – мучительно медленно – люди начали двигаться.Семью Кевина провели к одной стороне стола, обойдя барьеры по запасному выходу который не использовался годами. Десятилетиями. Они шли как на похороны – глазами рыская, тела напряжены. Напротив семья Амелии заняла места с видимой сдержанностью: их ярость была завернута в шёлк.Амелия и Кевин прошли к главе стола. Вернее прошла Амелия. Кевин лишь повторял.Они сели.Кресло было слишком удобным. Стол – слишком гладким. Контраст между их мирами был непристойным.Кевин положил руки на стол – костяшки побелели.Амелия чуть откинулась назад, плечи каменные, взгляд прямо перед собой.– Это, – выдохнула она едва слышно, – кошмар.Кевин косо взглянул на неё.– Всё ещё думаешь, что это шутка?Красные глаза метнулись к нему.– Нет, – тихо сказала она. – Теперь я думаю, что это наказание.Свет над столом стал теплее, мягче, превращая залу в нечто почти интимное.Двери запечатались.И ужин – придуманный, чтобы праздновать идеальный союз, – замер в ожидании начала.

Глава 3

СТОЛ МОЛЧАНИЯ

Еда появилась без чьей-либо просьбы.

Стол сам раскрылся – его идеально отполированная поверхность разошлась секциями без единого звука, будто подчиняясь не механике, а воле. Изнутри медленно поднялись тарелки, выстроенные с навязчивой, почти пугающей симметрией. Тёплый пар пополз вверх, наполняя зал насыщенными запахами – теми, что Кевин знал лишь по слухам и редким праздникам: густо-глазированное жаркое с оттенком тёмного янтаря, овощи, нарезанные с безупречной точностью, хлеб – слишком светлый, слишком мягкий, будто не предназначенный для настоящих рук.

Это была еда не для того, чтобы есть.

Это была еда для демонстрации.

Никто к ней не прикоснулся.

Тишина за столом не была пустотой – она была давлением. Сгустком. Слоем невысказанного, удерживаемого законом, стеклом и постоянным ощущением чужих глаз. Она наваливалась на грудь, делая каждый вдох медленным и осмысленным, словно воздух здесь приходилось заслуживать.

Кевин сидел во главе стола рядом с Амелией.

Она не смотрела на него.

Её осанка была безупречной до жестокости – прямая спина, слегка приподнятый подбородок, руки сложены перед тарелкой легко и без напряжения, словно она позировала для официального портрета. Белые волосы ловили свет, почти светились на фоне затемнённого зала, подчёркивая холодную, выверенную красоту.

Кевин положил руки на стол. Пальцы подрагивали, несмотря на все усилия удержать их неподвижными. Он слышал собственное сердцебиение – громкое, навязчивое, как напоминание о том, что он здесь лишний.

Напротив сидела его семья.

Эйна казалась здесь меньше, чем обычно – потерянной в масштабе стола, в чуждой роскоши пространства. Её взгляд метался: к нетронутой еде, к лицам по другую сторону, к Кевину – и обратно. Крайс сидел рядом, спина прямая, плечи расправлены, будто он ждал удара и собирался принять его стоя. Мальчишка же устроился на самом краю кресла, ноги не доставали до пола; он смотрел на Кевина широко раскрытыми глазами, словно боялся, что тот исчезнет, если он отведёт взгляд.

А напротив них —

Семья Амелии.

Но не как семья.

Как инстанция.

Отец Амелии сидел прямо напротив Кевина. Вблизи он не напоминал своих детей. Ни белых волос, ни красных глаз. Его волосы были тёмными, лишь тронутыми сединой на висках. Глаза – холодного, глубокого оттенка, не алого, а почти чёрного, как полированное стекло. В нём не было показной аристократичности – только плотное, тяжёлое присутствие человека, привыкшего, что мир склоняется без просьб.

Его лицо не выражало ярости.

Оно выражало отказ.

Справа от него сидел его сын – брат Амелии. Белые волосы, красные глаза, напряжённая челюсть, широкие плечи. Он был всем тем, чем отец *не* был внешне, но унаследовал внутренне: агрессию, право, уверенность. Его рука лежала за спинкой кресла жены, почти собственнически.

А она – невестка – выделялась.

Шёлк Облаков глубокого, приглушённого оттенка мягко двигался при каждом её вдохе. Она сидела расслабленно, почти небрежно, но взгляд её – светло-серый, внимательный – фиксировал всё. В отличие от остальных, в её лице не было оскорбления. Был интерес.

Кевин понял это почти с запозданием:

так выглядит власть, когда ей не нужно кричать.

Приборы оставались нетронутыми.

Бокалы – полными.

Тишина тянулась слишком долго.

Пока Эйна не прочистила горло.

Звук получился маленьким, слишком человеческим для этого зала. У Кевина внутри всё сжалось. Он слегка повернулся к ней, моля взглядом: *не надо*.

Но Эйна уже приняла решение.

– Мой муж, – начала она тихо, но ровно, – работает на восточных производственных верфях.

Все взгляды мгновенно обратились к ней.

Крайс напрягся. Кевин почувствовал, как жар поднимается к шее.

– Уже двадцать три года, – продолжила она. – В основном обработка стали. Высокотемпературная линия. Это тяжёлая работа… – она сделала паузу, словно собиралась с силами, – …но она поддерживает район. Обеспечивает транспортные пути. Без неё город просто встанет.

Отец Амелии смотрел на неё без единого движения.

Эйна сцепила руки.

– Мы им гордимся.

Слова прозвучали неловко, будто сказанные на языке, который здесь не признавали.

Крайс медленно взял приборы.

Звук металла о фарфор резанул тишину.

Не отрывая взгляда от отца Амелии, он разрезал мясо. Нож вошёл слишком легко. Он поднял кусок, задержал его в воздухе, затем положил в рот.

Жевал.

Смотрел.

В комнате ощутимо сгустилось напряжение.

Брат Амелии подался вперёд.

И тогда—

– Эта линия действительно одна из самых эффективных, – спокойно сказала женщина.

Все повернулись.

Супруга брата Амелии слегка улыбнулась.

– У меня три производственных комплекса в южном полушарии, – продолжила она так, будто речь шла о мелочи. – Сталь, композиты, тяжёлые каркасы. Мы закупаем продукцию восточных верфей, когда качество соответствует стандартам.

Эйна моргнула.

– Вы… вы закупаете у нас?

– Да, – кивнула женщина. – Линия вашего мужа стабильно показывает один из самых низких процентов брака. Это… впечатляет. Особенно при тех условиях, в которых вы работаете.

Тишина изменилась.

Она больше не давила. Она перестраивалась.

– Спасибо, – тихо сказала Эйна.

– Эффективность должна быть признана, – ответила та спокойно.

– Не время и не место для этого, – холодно сказал отец Амелии.

– Самое место, – возразила невестка. – Если нас заставляют участвовать в этом спектакле, стоит хотя бы быть честными.

– Лейни, – резко сказала Амелия.

– Что? – пожала плечами та. – Мы ведь все делаем вид, что живем в цивилизации.

Кевин смотрел на неё, ошеломлённый.

Он наклонился к Амелии, понизив голос почти до шёпота.

– Послушай… я понимаю, что это унижение, но—

– Не говори со мной, – перебила она так же тихо. – Даже шёпотом. И не. Прислоняйся. Даже не думай пробовать это ещё раз.

– Я просто хотел—

– Ты не «хотел», – её голос был ледяным. – Ты *назначен*. Ты переменная. Я выполню протокол. Ничего больше. Дальше мой отец решит проблему.

– Я человек, а не проблема – прошептал он, – Даже больше человек чем вы.

Она повернулась к нему.

Вблизи её глаза казались ещё холоднее.

– Нет, – сказала она. – Ты обстоятельство.

Слова выжгли внутри пустоту. Но вспыхнула злоба. Ответное презрение.

– Ты даже не пытаешься, – прошипел он.

– Я выше попыток, – ответила она. – Я выживаю в системе, которую ты только сейчас заметил, калурец.

Он откинулся назад, стиснув челюсть.

И тогда отец Амелии встал.

– Довольно.

Голос был громким. Абсолютным.

– Этот фарс окончен, – продолжил он. – Это единение – оскорбление порядку. Роду. Самой сути нашего города. Никогда я не буду сидеть за одним столом с этим отребьем.

Услышав эти слова, отец Кевина замер и сжал нож до скрипа кожи. Крайс медленно поднялся. Словно автоматон оживший от века сна. Усталый и измученный вид изменился пока тот поднимался. Начавший вставать маленький и незаметный человек – на ногах оказался грозный мужчина. Надутые вены взбухли еще больше, а глаза остекленело впились в мужчину напротив. Нож для мяса в руках превратился в настоящее оружие. Ни одной прослойки жира. Каждая мышца была закалена молотами и ковшами.

– Громкие слова для того, кто вытащил этих кукол из пробирки, – процедил он, – Они вообще люди? И с чего ты решил что Нам это нравится? Или ты спустился с Облаков головой вниз?

Эйна вцепилась в него пальцами, буквально впившись в руку.

– Крайс! – прошептала она отчаянно, пытаясь усадить его, – Успокойся немедленно! Крайс!

Отец Амелии даже не посмотрел на него.

– Сядь, калурец. Послушай её.

– Пап… – попытался вмешаться Кевин но почувствовал изничтожаюший взгляд своей пары на лице. Он замолчал и тяжело сглотнул.

– А то что, кукла? – голос Крайса заскрипел, – Здесь правит закон а не твоя облачная хотелка.

– Какой. Идиот. – прошептал брат Амелии и начал подниматься следом за отцом.

– Ты любишь своих детей, отребье? – голос отца Амелии превратился в утробное шипение, – Так с чего ты взял что своих я ненавижу?

– Твоих детей? – зарычал Крайс, – Или детей бульона в котором они барахтались?

– Крайс прекрати! – голос Эйны перестал скрываться и она уже безуспешно тянула мужа назад на место, – Ты меня слышишь Гислитч?!

Хардрокс вмешался мгновенно.

– Протокол ужина завершён. Эмоциональная эскалация зафиксирована. Мероприятие прекращается.

Свет стал холодным.

– Кандидаты Кевин Ашмир Гислитч и Амелия Кристина Вентер-Силктрайн проследуют на публичную ассамблею.

Двери впереди открылись.

Толпа и другие пары ждали. Хотя никто даже не представлял что сегодня произошло за стеклянными идеальными стенами.

Амелия сама схватила руку Кевина и потянула за собой, поднимаясь. Сила сжатия заставила Кевина пискнуть.

– Идём. Пусть перегрызут глотки без нас.

Ее голос прозвучал не как просьба или предложение. Как приказ.

И калурцу пришлось подчиниться небожительнице. Пока что.

Глава 4

ПЛОЩАДЬ НА ЭКРАНЕПлощадь перед Распределительным Центром была устроена так, чтобы человек чувствовал себя маленьким ещё до того, как откроет рот.Она начиналась от самого монолита – от зеркального тела Центра, которое глядело на людей множеством отражений, превращая толпу в дрожащую, бесконечно повторяющуюся массу. Плиты мостовой были уложены идеально ровно, без щелей, без грязи – как хирургический стол. Вдоль границ площади стояли колонны с тонкими линзами камер; над ними, чуть выше уровня глаз, тянулись парящие экраны – лёгкие, прозрачные, как стеклянная пыль, и на каждом вращался символ Шести Зеркал.*Единство – это стабильность.**Стабильность – это милосердие.*Слова светились, будто сами законы были частью архитектуры.Людей было слишком много.Площадь заполнили не просто граждане, а целый механизм: подтверждённые пары, семьи, приглашённые «гости», представители классов – все на своих местах, все разделены невидимыми линиями, обозначенными светом в полу.Слева – Калуры, ближе к краю, под низкими навесами от ветра. Их одежда была тёмной, привычно потёртой, а лица – жёсткими от привычки молчать. Они держались кучно, будто физическая близость могла заменить право голоса. Их как и на всей планете – было большинство.Справа – Кадрилы, ровными рядами, в формах и с знаками отличии своей службы. Врачи, военные, полиция и все со своими шевронами на плечах и груди. Шевронами, похожими на датчики. Они не стояли «для порядка». Они стояли *как порядок*.А дальше, ближе к центру, под чистым светом и тактильно-ровным воздухом – жители Облаков. Андрилы.Они выглядели так, словно даже их дыхание было прописано протоколом: чистые ткани, точные линии, волосы уложены идеально, движения экономны. У них не было спешки. У них была уверенность, что мир подождёт.И между этими группами – пары. Десятки пар.Кто-то стоял слишком близко, как будто держался за единственную опору. Кто-то – на расстоянии вытянутой руки, ещё не решив, можно ли касаться. Кому-то уже выдали легкие браслеты, подтверждающие «публичную фиксацию союза»; браслеты мерцали идентичным цветом, напоминая – *ваш статус теперь видим*.Семьи калуров жались на границах, за прозрачными перегородками, за полосами света, которые нельзя переступать. Они улыбались, когда нужно. Они плакали, когда могли. Они делали всё, чтобы не дать Кадрилам повод.Над площадью висела сцена.Она была не деревянной и не металлической – скорее, поднятый на невидимой платформе участок пространства, обрамлённый колоннами света. Под ней – идеальный полукруг, где должны были выстроиться пары: так, чтобы камеры брали их лица, их руки, их браслеты.На сцене уже шла речь.И это была не речь «для людей». Это была речь для записи. Для архивов. Для машинного спокойствия.Голос наместника лился ровно, как масло, и попадал в каждое ухо с одинаковой громкостью – без эха, без сопротивления воздуха.– …День Выбора – это не вмешательство, – говорил он, расправив плечи. – Это забота. Это доказательство того, что цивилизация пережила хаос, который когда-то едва не уничтожил наш вид. Мы – не племена, не стая, не случай. Мы – структура.Его лицо было на каждом экране.Именно лицо – потому что тело наместника на сцене терялось в сиянии, а вот крупный план был идеален: глаза уверенные, улыбка отрепетированная, голос выверенный до каждой паузы.Он был Калуром. Это было видно по резким чертам, по тяжёлому, «земному» строению лица, по лёгкой шероховатости кожи – такой невозможно добиться в Облаках без отдельного запроса. Но у него была привилегия блестеть на экранах. Привилегия выглядеть, как кто-то «достойный доверия». Привилегия говорить от имени строя.Кевин и Амелия вышли на площадь, когда речь уже близилась к финалу.Двери Центра раскрылись за их спинами бесшумно – и оттуда ударил холодный белый свет, словно их выплюнули из стерильной утробы в мир, который тоже был стерилен, только на открытом воздухе.Кевин успел сделать всего пару шагов – и понял, что шум толпы меняется.Сначала было обычное гудение: шёпот, вздохи, шарканье, улюлюкание. Но когда они появились, этот звук словно провалился – как будто кто-то на мгновение выключил весь фон, оставив только пустоту и тысячи удержанных вдохов.Наместник на сцене говорил и говорил – и вдруг замер.Просто застыл на полуслове, как человек, которому в горло встала кость.На экранах его улыбка замерла вместе с ним.Пауза длилась слишком долго, чтобы быть частью сценария.Кадрилы по краям площади едва заметно изменили стойку.Люди в Облаках перестали выглядеть спокойными.А Калуры… Калуры просто смотрели, как будто глазам не верили.Кевин чувствовал эти взгляды на коже, как ожог.Амелия шла рядом, чуть впереди, подбородок выше, плечи ровные. Она двигалась так, будто каждую секунду показывала: *я не принадлежу этой площади*. Но сама площадь не спрашивала принадлежности.Когда они дошли до места, где должны были встать в ряд с остальными парами, Кевин услышал – прямо за своей спиной – чей-то сорвавшийся шёпот:– Это… не она.– Это не может быть она.– Это Амелия.Имя ударило по нему сильнее, чем любой приказ Хардрокса.*Амелия.*У Кевина в голове будто щёлкнуло – быстро, больно. Только сейчас первобытный шок отступил и дал волю рассудку и знаниям.И наконец-то он сложил пазл.Не просто «андрил». Не просто «из Облаков». Не просто чья-то дочь.Это была *та самая*.Принцесса Облаков.Та, о которой в Калур-Роу говорили только слухами – как о чем-то слишком ярком, чтобы существовать по-настоящему. Девушка, которую показывали на редких обрывках трансляций: концерты, выставки, выступления на церемониях Совета. Говорили, что она умеет всё – в искусстве, в этикете, в речи. Что она прекрасна настолько, что за неё в Облаках буквально убивали – дуэли, «несчастные случаи», исчезновения, которые потом называли несостыковками.Про неё говорили как про закон природы:она недосягаема.Все знали: День Выбора её не коснётся. Не может коснуться. Для таких, как она, система работала иначе. Для таких, как она, «выбор» был настоящим – приватным, красивым, одобренным. Её пассию должны были подбирать среди своих – среди тех, кто был достоин Облаков.И если это всё-таки случилось…Значит, это не просто ошибка.Значит, это взрыв.Кевин посмотрел на неё – впервые уже *зная*, кто она.Амелия не посмотрела в ответ. Она смотрела прямо, как на казнь, которую обязана пройти с лицом, не дрогнувшим ни разу.Толпа начала приходить в себя – и ужас в ней перерастал в нечто другое.В Облаках лица побледнели ещё сильнее, чем позволяла их ухоженная кровь. Кто-то схватился за поручень. Кто-то прижал ладонь ко рту. У многих губы шевелились, но слов не было – слишком много камер, слишком много закона.Калуры стояли, словно не понимая: им должно быть страшно или смешно? Они видели в этом чудо, проклятие, шанс и приговор сразу.Наместник на сцене глотнул воздух и заставил себя продолжить – голос дрогнул лишь однажды, но на экранах это было видно.– …и потому каждая пара, подтверждённая сегодня, является доказательством…Он не договорил пафосно. Он просто стремился закрыть речь, как человек, стремящийся закрыть люк, из которого уже валит дым.Кевину показалось, что его руки сами сжались в кулаки.И в этот момент, когда их подвели к линии и поставили рядом с другими парами, Кевин – не специально даже, скорее на рефлексе – поморщился.Едва заметно.Но камеры ловят не «едва заметно».Его лицо перекосилось так, как перекосилось бы лицо человека, которому предложили проглотить что-то несъедобное.И этого было достаточно.В Облаках вспыхнула ярость.Она пошла волной – сначала шёпотом, потом резкими вдохами, потом звуком, похожим на шипение. Кто-то сжал кулаки. Кто-то сделал шаг вперёд – и его тут же остановили Кадрилы, холодно и без слов.*Как он смеет.**Он стоит рядом с ней.**Он смеет выглядеть недовольным.Отребье. Оно ещё и морщится!*Кевин почувствовал, что вокруг него воздух становится плотнее – враждебнее. Будто все жители Облаков на секунду решили, что их личную святыню поставили рядом с грязью.Амелия, стоя рядом, наклонила голову ровно настолько, чтобы её губы не шевельнулись заметно, а голос всё же дошёл до него.– Сделай так ещё раз, – сказала она почти беззвучно, – и я добьюсь, чтобы тебя стерли. Не «перевели». Не «наказали». *Стерли.*Кевин вздрогнул, но не повернул головы.– Я просто…– Ты не «просто», – так же тихо перебила она. – Ты позоришь меня одним своим лицом.Он стиснул зубы.– Я не просил этого.– Никто не спрашивал, – прошептала она. – Но расплачиваться буду я. И ты. Разница в том, что я переживу это. А ты – возможно, нет.На сцене наместник, наконец, завершал речь. Слова текли, как обязательная молитва:– …да будет сегодняшний день подтверждением нашей веры в порядок. Да будет выбор – началом. Да будет союз – стабильностью.Раздался синхронный звук – тысячи браслетов вспыхнули на руках пар коротким световым импульсом.Церемония Видимости закончилась.И тут же началась следующая.Городской Танец.На площади открылись проходы, и пары начали двигаться, как живой поток, к выделенной зоне – кругу на мостовой, где световые линии уже рисовали орнамент, похожий на печать. Над кругом поднялись новые экраны, показывая инструкции, музыку, ритм – всё разом.Музыка была красивой.Слишком красивой.Она текла в воздухе, очищенная от всего человеческого: без срыва, без живого дыхания, как будто её сочинил алгоритм, изучивший, что должно трогать сердце, и вычистивший из этого всё лишнее.Пары выходили в круг.Кто-то начинал танцевать легко – те, кто готовился к этому всю жизнь. Кто-то двигался скованно – но старался. Камеры любили старание.Когда пришла их очередь, Амелия шагнула вперёд без колебаний – как на сцену, к которой привыкла.Кевин шагнул за ней – и тут же понял страшную правду:Он не умеет.То есть, совсем.Он видел танцы на экранах – да. Он слышал музыку – да. Он мог, наверное, повторить пару жестов на спор в закусочной.Но это… это было не «пару жестов». Это был язык, которым говорили Облака и те кому не плевать на окружающих. Язык тела, выученный с детства. Или натренированный в стараниях.Амелия протянула руку. Ее кисть застыла как часть статуи.Кевин взял – неловко, слишком сильно. Он даже не понял, что сжал её пальцы так, будто держал инструмент.Амелия едва заметно вздрогнула.Её улыбка – для камер – возникла мгновенно. И исчезла, едва уголки губ перестали попадать в объектив.– Расслабь кисть, – сказала она сквозь улыбку, шёпотом, таким тихим, что его мог услышать только он. – Ты не тащишь мешок.– Я… не– Молчать, – отрезала она. – Раз. Два. Шаг. Лево. Поворот. Ты слышишь музыку или у тебя в голове гудит твой район?Кевин попытался попасть в ритм.Не попал.Его ноги жили собственной жизнью. Он наступил ей на край обуви. Потом сбился. Потом едва не врезался в другую пару.Слева кто-то засмеялся.Смех был не весёлым – хищным.Амелия продолжала улыбаться для камер.– Подними локоть, – прошипела она, – иначе ты выглядишь как сломанный манекен.– Я не– Два шага назад. Нет! Не туда. Ты вообще понимаешь слово «назад»?Кевин вспыхнул.– Да. Просто– Просто ты – ошибка, – сказала она всё так же тихо. – И я сейчас должна сделать так, чтобы эта ошибка не выглядела ошибкой на глазах у города.Она буквально водила его телом: чуть подтолкнула плечо, прижала ладонь к его спине ровно там, где нужно, чтобы заставить его повернуться. Её пальцы были ледяными через ткань.– Смотри на меня, – прошептала она. – Не на толпу. Камеры любят контакт. Делай вид, что ты достоин смотреть.Кевин попытался.И снова сбился.Музыка шла. Световые линии под ногами мерцали, задавая рисунок. Люди вокруг двигались красиво, синхронно. По крайней мере они старались. Их союз выглядел, как алгебра.А их – как авария.Амелия начала терять терпение.Сначала её голос оставался ровным. Затем в нём появилось стальное дрожание.– Ты сейчас понимаешь, – выдохнула она, – что ты позоришь не только себя и меня?– Я не просил быть рядом с тобой, – сквозь зубы ответил Кевин, глядя в сторону.Он почувствовал, как её ладонь сильнее сжалась на его пальцах.– Смотри на меня, – сказала она мягко. Слишком мягко. Опасно мягко. – Не смей отворачиваться, когда ты держишь мою руку. Ты грязь, но пока ты здесь – ты моя грязь. И ты будешь вести себя так, как я скажу.Кевин остановился на полушаге.– Не говори со мной так.Амелия улыбнулась шире – для камер.– Я могу говорить с тобой как угодно, – сказала она тихо. – Потому что ты не человек в моём мире. Ты инструмент, который мне навязали. И если инструмент портит картину – его выбрасывают.Кевин резко отстранился.Показательно.Его рука выскользнула из её ладони, и на долю секунды танец оборвался.Музыка продолжила звучать, но их пара как будто выпала из неё.Кевин сделал шаг назад.Ещё один.Внутри всё кричало: *беги.*Он повернулся – и увидел, как Кадрилы уже двигаются.Не быстро. Не суетясь.Просто перекрывая ему путь так, как закрывают дверь.Один из них встал перед ним, без выражения, без эмоции.– Возвращайтесь к паре, – произнёс он.Кевин сжал кулаки.– Я хочу уйти.– Невозможно, повторять не буду – сказал Кадрил.Амелия подошла ближе, и её голос снова стал тихим – только для него.– Попробуешь ещё раз, – сказала она, – и тебя уронят лицом в этот пол так, что камеры даже не моргнут. Вернись. И улыбайся.Кевин посмотрел на неё.На идеальную, белую, сияющую Амелию, которую он теперь знал не по слухам, а по ледяному прикосновению её пальцев.И вернулся.Танец продолжился.Но теперь это было не обучение.Это было наказание.Амелия диктовала движения – быстро, резко, шепотом-ударом.– Шаг. Поворот. Рука выше. Не смей сутулиться. Дыши ровно. Улыбнись. *Улыбнись, Кевин. Улыбнись так, будто тебе не тошно.*К концу танца она уже дрожала – не от страха, от ярости.– Я ненавижу, – прошептала она, – что мне приходится касаться тебя.Кевин выдохнул сквозь зубы.– Взаимно.Музыка оборвалась финальной нотой.И именно тогда площадь взорвалась шумом.Свист. Крики. Неровные возгласы, которые становились всё громче, потому что люди почувствовали: что-то пошло не по плану. Камеры ловили лица. Экраны ловили напряжение. Порядок ловил трещину.Калуры начали переговариваться громче.Андрилы – кричать злее.Кадрилы двинулись со своих мест.Кевина и Амелию схватили – не грубо, но непреклонно – как схватывают важный объект, который нельзя уронить.– Идём, – прозвучал приказ.Их провели к краю площади, где уже ожидал авиатранспорт.Он был гладким, серо-белым, с зеркальными вставками – машина, созданная не для земли. Его двери раскрылись, как лепестки.Толпа свистела.Кто-то бросил в их сторону слова – Кевин не разобрал, но почувствовал ненависть, как камень.Где-то уже начинались беспорядки – толпа шевелилась не синхронно, люди толкались, голоса накатывали волнами.Кадрилы в военной и полицейской форме выстраивали коридор.Кевин шагнул в транспорт, чувствуя, как сзади давит взгляд тысячи людей.Амелия вошла следом, не оглядываясь.Двери закрылись.Шум площади стал глухим, как будто его утопили в стекле.Транспорт дрогнул, поднялся – и город ушёл вниз.Кевин смотрел в окно, и Хидарос расползался под ними кругами света: грязные кольца низов, переходные зоны, и дальше – сияющий центр. А над всем этим, как отдельный мир, парили Облака.Слишком белые.Слишком чистые.Слишком недостижимые.Амелия сидела напротив, руки сложены идеально, лицо – без выражения. Но в её глазах горело что-то, что было страшнее злости: убеждённость, что мир обязан вернуться на место.– По обычаю, – сказала она наконец, не глядя на Кевина, – первый визит – ко мне.Кевин сглотнул.– К невесте, – добавила она, словно уточняла протокол для идиота.Он посмотрел на неё.– И что дальше?Амелия медленно повернула голову. Улыбки не было.– Дальше, – сказала она, – ты перестанешь существовать как «ты». Ты будешь существовать как моя проблема.Транспорт набрал высоту.Облака приближались.И Кевин впервые понял – по-настоящему понял – что сегодня он не просто получил пару.Сегодня его подняли туда, где люди вроде него не должны были дышать.И никто не спросил, выдержит ли он воздух.