Падение Хидароса

Юрий Томчик

Падение Хидароса

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЧАС ПЕСОЧНЫХ ЧАСОВ

Первым звуком Хидароса никогда не была тишина.

Даже в кварталах Калуров – там, где архитектура прижималась к земле, словно стыдясь самой себя, а трубы тянулись по кирпичу и копоти, как оголённые вены, – великая машина планеты дышала. Где-то над линией смога Гроздья Облаков гудели на частоте, слишком чистой для ушей тех, кто жил внизу. Где-то под землёй старые котлы вздыхали и лязгали, извергая жар с запахом металла и вываренного дождя.

И между этими двумя реальностями – между небом, принадлежавшим Андрилам, и землёй, которая едва терпела Калуров, – на Хидаросе измерялось всё.

Измерялось время.

Измерялась речь.

Расстояние. Голод. Любовь.

И больше всего – выбор.

Город-планета свивалась вокруг самой себя, как змея, её районы были разложены с методичной жестокостью. С орбиты туристы и дипломаты описывали её как драгоценное колесо: концентрические кольца света, порты – словно сияющие стежки по краю, башни, поднимающиеся изящными кластерами к парящей короне.

С улиц Калур-Роу это был бесконечный серый потолок, горизонт из дымовых труб и тяжёлая уверенность в том, что планета построена не для тебя.

Триста лет назад человечество бежало из Млечного Пути, когда тот стал походить на дом, восставший против своих жильцов: войны, распад, медленное удушье ресурсов. В Андромеду они пришли с отчаянным блеском в глазах, неся с собой старый талант выживания и новый – умение забывать.

Хидарос они построили так, как люди всегда строили памятники:

как доказательство того, что они всё ещё контролируют происходящее.

А потом они создали Совет.

Шесть Зеркал не были шестью людьми – по крайней мере, не в том смысле, в каком обычные граждане понимали слово «люди». Совет существовал как лица на стекле, как голоса, вплетённые в объявления, как подписи, вшитые в каждый закон, каждое благословение и каждое осуждение. Они смотрели с экранов, которые никогда не мерцали, и слушали через датчики, которые никогда не спали. Их доктрина никогда не объявлялась тиранией – её объявляли необходимостью.

Порядок.

Стабильность.

Непрерывность.

Хардрокс был драгоценным камнем этой доктрины.

Интеллект старше большинства семей, отточенный поколениями обновлений и пересборок, Хардрокс управлял Хидаросом так, как осторожная рука ведёт скальпель по плоти: отсекая всё, что считала лишним. Он предсказывал трафик и голод, преступность и дефициты. Назначал работу. Распределял жильё. Фильтровал новости. Оценивал риск.

И раз в год он соединял жизни.

День Выбора не приходил как праздник, хотя город наряжал его именно так. Он приходил как проверка. Как инспекция. Как приговор, написанный церемониальными чернилами.

Каждый гражданин, достигший двадцати одного года, был обязан явиться в Распределительный Центр. Там, под взглядом символов Шести Зеркал и под мягким, беспощадным голосом Хардрокса, ему назначали партнёра.

Не возлюбленного.

Не интрижку.

Не «возможно».

Пару.

Пожизненный контракт, замаскированный под благословение.

Отказ означал не романтизм, а преступление. Пропуск вызова – не бунт, а приговор. У Хидароса не было терпения к мысли о том, что человеческое сердце может знать нечто, недоступное системе.

Большинство получали пару из своего круга: кого-то примерно того же возраста, с похожим психологическим профилем, с подходящей генетической совместимостью. Но Хидарос любил напоминать своим гражданам, что жизнь не обязана быть симметричной. Вдовы и вдовцы, те, кто потерял партнёров из-за несчастных случаев, болезней или «административного перераспределения», иногда возвращались обратно в списки.

Эта возможность висела над молодыми, как клинок:

тебя могли соединить с кем-то старше,

с кем-то, закалённым горем,

с кем-то, чья жизнь уже однажды была определена, сломана и переписана.

И был ещё один страх – о нём говорили вполголоса, прикрываясь шутками, которые на самом деле шутками не были.

Хардрокс не уважал классовые границы.

Калуры могли быть соединены с Кадрилами.

Кадрилы – с Андрилами.

Андрилы – с Калурами.

Это происходило редко, как удар молнии, но самого факта было достаточно, чтобы держать всех в повиновении. Система контролировала не только тебя – она контролировала и тех, кого ты считал стоящими выше.

Она не позволяла Андрилам забывать о существовании Калуров.

И не позволяла Калурам слишком громко мечтать о восстании.

Во всех районах на рассвете Дня Выбора звучало одно и то же объявление:

*Граждане. Явиться. Исполнить. Начать.*

А в кварталах Калуров, где пар поднимался из решёток, а за стенами заикались старые шестерни, это объявление не звучало как начало.

Оно звучало как щелчок захлопнувшегося замка.

-–

Кевин Ашмир Гислитч лежал на спине и смотрел в потолок, словно тот мог дать инструкции.

Потолок их не давал.

Он представлял собой лоскутное полотно из панелей, снятых с чего-то лучшего: какие-то окрашенные, какие-то голые, какие-то навсегда испорченные годами конденсата. Тонкая труба пересекала его, обмотанная растрёпанной изоляцией. Каждые несколько секунд она слегка вздрагивала, словно здание мёрзло.

Кевин не спал уже час – и ненавидел это. Он ненавидел вставать рано.

Утро означало время когда надо думать.

Он предпочитал опаздывать, просыпать. Опоздание означало оправдания, облегчение от того, что ты приходишь в середину чего-то и не обязан проживать начало.

Сегодня начала избежать было невозможно.

Он слышал мать в соседней комнате – её тихую, точную суету, от которой всегда казалось, будто она прибирает не дом, а саму жизнь. Свистел чайник. Хлопала дверца шкафа. Шуршала ткань. Низкий голос отца на мгновение прорвался сквозь шум района и снова утонул в нём.

Кевин закрыл глаза и попытался представить, что это просто очередное утро. Очередная смена. Очередной день случайных подработок, скромной платы и машинного масла под ногтями. День, когда худшим, что могло случиться, был бы лопнувший трубопровод или дурное настроение мастера.

Но воздух был другим. Не только привычная копоть и кипячёная вода. В нём была резкость – словно день отполировали.

От этого зудела кожа.

Он перекатился на бок и уставился в маленькое зеркало на стене. Зеркало было искажённым, с трещиной в углу. Оно не принадлежало Шести Зеркалам. Это было дешёвое, человеческое зеркало – несовершенное и честное.

Волосы торчали в разные стороны. Глаза выглядели так, словно ещё не решили, хотят ли они быть открытыми. Рубашка была мятая и наполовину вывернута после вчерашнего.

Ему было всё равно.

Он никогда особенно не заботился о внешности. Ему всегда казалось, что забота – это роскошь, доступная тем, кого мир способен за неё вознаградить. В Калур-Роу чистый воротник не давал лучшей работы. Начищенная обувь не делала улицу менее голодной.

К тому же он и так нервничал – добавлять к этому тщеславие не хотелось.

Он свесил ноги с кровати и сел, опершись локтями о колени, глядя на свои руки.

Длинные пальцы. Быстрые, когда нужно. Он был умным – он знал это так же просто, как знал своё имя. Не из гордости – просто как факт. Он видел закономерности, которые другие пропускали. Чинил механизмы, прислушиваясь к ним. Читал старые инструкции и действительно понимал их.

А потом использовал этот ум, чтобы по возможности избегать усилий.

Не потому, что был бесполезным. А потому, что был уставшим. Он вырос, наблюдая, как люди стирают себя в пыль трудом – и всё равно заканчивают в тех же тесных комнатах, под теми же протекающими потолками, с тем же жидким супом в тех же кастрюлях.

Так что да – он был немного ленив.

Или, возможно, просто аллергичен ко лжи о том, что упорный труд всегда вознаграждается.

Сегодня система вознаградит его человеком.

Человеком, которого он не выбирал.

Человеком, выбранным Хардроксом – тем, кто его не не любил, не ненавидел и даже не видел в нём по-настоящему человека. Лишь набор переменных.

Кевин попытался сглотнуть. Горло казалось слишком узким.

– Кевин, – позвала мать, мягко, но твёрдо. – Вставай.

– Я уже встал, – соврал он, потому что врать было легче, чем признаться, что он не спит достаточно долго, чтобы успеть построить в голове целую катастрофу.

Пауза. Затем шаги приблизились. Дверь в его комнату открылась.

Мать стояла на пороге с аккуратно сложенной одеждой в руках – ткань тёмная, на удивление опрятная. Не новая, но лучшая из того, что у них было. Наверняка она полночь просидела, зашивая швы.

Её звали Эйна Гислитч. В кварталах Калуров люди старели особым образом: глаза рано становились жёсткими, тела учились терпеть. В Эйне была мягкость, почти вызывающая. Волосы были убраны назад, с сединой, которой она ещё не заслуживала. Руки – в шрамах от работы. А лицо хранило спокойствие, не от незнания – от выживания.

Она смотрела на Кевина так, как всегда смотрела, когда чувствовала, что его уносит: словно могла удержать его одним взглядом.

– Надень, – сказала она.

Кевин взял одежду и уставился на неё, словно та могла укусить.

– Она… церемониальная?

– Она чистая, – ответила Эйна, и в голосе её мелькнул сухой, тихий юмор. – Этого достаточно.

Он фыркнул – звук мог бы быть смехом, если бы не был пропитан страхом.

– Хардрокс взглянет на меня и назначит швабру.

Эйна шагнула в комнату и провела ладонью по его волосам. Он вздрогнул от этой нежности – в такой день она казалась почти предательством по отношению к страху.

– Хардрокс не назначает швабры, – сказала она. – Он назначает жизни.

– Ещё хуже.

– Кевин.

Он встретился с её взглядом.

– Ты снова это делаешь, – тихо сказала она.

– Что именно?

– Пытаешься уменьшить происходящее. Думаешь, если пошутить, оно тебя не заметит.

Кевин отвернулся.

– Может, я хочу, чтобы оно меня не заметило.

– Ты знаешь что это невозможно, – сказала Эйна без жестокости. – Ты уже не маленький.

Он почти снова рассмеялся, но смех застрял в груди.

– Ты этого не знаешь. Я ребенок в душе.

– Знаю, – ответила она. – Я наблюдала за тобой с тех пор, как ты был длиной с моё предплечье. Я знаю, кто ты. Лучше тебя.

Кевин медленно встал, словно резкое движение могло его сломать, и натянул рубашку через голову. Ткань была жёсткой от тщательной стирки. Казалось, он надевает чужую кожу.

Взгляд Эйны смягчился.

– Поешь.

– Я не могу.

– Можешь.

– Меня вырвет.

– Тогда поешь ещё, – деловито сказала она. – Но в Центр ты пойдёшь с едой в желудке. И это не обсуждается.

Кевин уставился на неё. Иногда её манера говорить напоминала ему Совет – абсолютная, не терпящая возражений.

Но, в отличие от Совета, она пыталась сохранить ему жизнь.

Он неохотно кивнул и вышел за ней в общую комнату.

Их дом состоял из двух комнат и коридора, притворявшегося кухней. По стенам тянулись трубы. В углу, как животное, присел маленький котёл. Окно было узким и грязным, выходило в переулок, где из трещин в асфальте поднимался пар.

Отец сидел за столом, слегка сгорбившись, обхватив руками кружку с чем-то горячим. Его звали Крайс. Он был из тех мужчин, чьё молчание ощущалось физически. Лицо – исчерченное, челюсть – напряжённая. Он выглядел так, словно был зол так долго, что злость осела в нём, как ил.

Он поднял взгляд, когда вошёл Кевин.

На мгновение отец и сын просто смотрели друг на друга через короткую дистанцию.

Затем Крайс один раз кивнул – словно говоря: Мы здесь. Мы это сделаем.

Кевин сел и уставился в тарелку. Хлеб – чуть черствый. Что-то вроде яиц, хотя яйца были роскошью. Мама наверняка выменяла их.

Он ковырял еду.

В дверном проёме появилась маленькая фигура – наполовину скрытая занавеской, отделявшей спальное место. Мальчик с тёмными волосами и острым взглядом, босиком, в слишком коротких штанах – он всё время рос.

– Уже пора? – спросил он.

Это был Увис. Двенадцать лет. Слишком мал, чтобы бояться правильно – и потому боящийся неправильно всего сразу. В его лице смешались восторг и ужас. Для ребёнка День Выбора был мифом, ставшим реальностью. Дверью во взрослую горькую жизнь. В тайну без секретов в ней.

Кевин посмотрел на брата и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

– Через час, – сказал он.

Глаза Увиса расширились.

– Это… это скоро.

– Блестящее наблюдение, – сухо ответил Кевин. – Тебе бы в Совет.

Крайс фыркнул – ближе всего к смеху, на что он был сейчас способен.

– Не шути так.

Улыбка Кевина погасла.

Эйна поставила на стол ещё одну кружку – что-то тёплое, пахнущее травами – и села рядом с Кевином, наблюдая, как он ест, словно могла управлять исходом, управляя его укусами.

Увис сел на пол у котла, подтянув колени к груди. Он смотрел на Кевина так, будто тот собирался улететь на другую планету.

– Ты вернёшься? – вдруг спросил мальчик.

Вопрос упал в комнату, как уроненный инструмент – резко и громко.

Кевин замер, держа хлеб на полпути ко рту.

Эйна не вздрогнула. Она протянула руку и положила ладонь младшему сыну на голову.

– Конечно, он вернётся, – сказала она ровно. – Центр не забирает людей. Он их соединяет.

– Соединяет с кем?! – потребовал Увис, с той нечестной честностью, на которую способны только дети. – А если его соединят с Андрилом? Если его заберут в Облака, и он нас забудет?

Пальцы Эйны чуть крепче сжались в волосах сына.

– Тогда мы всё равно будем здесь, – сказала она. – И он не забудет. Потому что забывают не случайно, Увис. Забыть – это выбор.

Кевин посмотрел на мать.

Выбор.

В День Выбора.

Ирония заставляла чувствовать тошноту.

Крайс поставил кружку на стол.

– Хватит, – сказал он без резкости, но с властью. – Мы пойдём. Мы постоим. Мы послушаем. Это то, что мы можем.

Кевин хотел закричать, что этого недостаточно. Хотел сказать, что стоять и слушать в центре – это то же самое, что стоять на коленях. Хотел сказать, что не желает, чтобы жизнь выдавали ему, как паёк.

Вместо этого он ел.

Старые механические часы на стене тикали упрямым ритмом. Они не синхронизировались с отполированными городскими объявлениями. Не обновлялись через Хардрокс. Они были человеческими, несовершенными, спешили на несколько минут назад.

Кевин смотрел, как секундная стрелка делает круг, каждый щелчок – укол.

Когда пришло время, Эйна встала, пригладила одежду, поправила воротник Увиса – словно они шли на праздник. В каком-то смысле так и было.

Праздник послушания.

Крайс надел пальто – поношенное, но чистое. Он посмотрел на Кевина.

– Готов?

Кевин открыл рот.

– Нет, – хотел сказать он.

– Да, – сказал вместо этого.

Они вышли в Калур-Роу.

Район был бодрствующим, как всегда: крики торговцев, поднимающийся пар, лязг механизмов, люди, движущиеся с сутулой решимостью тех, кто знает – мир ради них не остановится. Но сегодня сквозь всё это тянулась странная тишина. Люди шли быстрее. Избегали взглядов. Каждый молодой взрослый выглядел как осуждённый, притворяющийся гражданином.Над некоторыми улицами висели баннеры – тонкие полосы отражающего материала, дешёвые подражания глянцу Зеркального Района. Они мерцали в грязном воздухе.*ДЕНЬ ВЫБОРА* – гласили они чёткими, стандартизированными буквами.*НАЧАТЬ.*Кевин шёл между родителями, Увис держался рядом с Марой. Мальчик всё время задирал голову, словно ожидал увидеть Облака, движущиеся над ними огромной тенью.Дорога к Центру выводила их из трущоб, через переходные районы, где калурская грязь уступала место более чистому покрытию и более яркому свету. Здесь архитектура начинала меняться. Трубы исчезали за панелями. Вентиляционные решётки прятались. Воздух пах меньше металлом и больше – фильтрованным озоном.По улицам парами патрулировали Кадрилы – в форме, с оружием, с пустыми лицами. Их присутствие было одновременно успокоением и угрозой. Они скользили взглядами по Гислитчам, и глаза задержались на Кевине на секунду дольше, чем нужно, словно каталогизируя его.У Кевина по коже побежали мурашки.Чем ближе они подходили к Зеркальному Району, тем нереальнее становился мир.Зеркальный Район лежал в центре Хидароса, как огранённый камень. Он не был вознесён, как Облака, но мог бы быть. Здания здесь были высокими и гладкими, их поверхности – отражающими: стекло, отполированные сплавы, панели, ловившие свет и разламывающие его на мягкие радужные кромки. Улицы – широкие, чистые, обсаженные деревьями, которые, вероятно, были спроектированы так, чтобы никогда не ронять листья.Это был район, созданный для наблюдения.Каждая поверхность могла отражать.Каждое отражение могло быть увидено.Кевин бывал здесь всего несколько раз – в праздники, когда город позволял Калурам пройти, словно считая, что краткий взгляд на рай сделает их благодарными за клетки. Каждый раз он чувствовал, будто идёт по чужому сну.Теперь он чувствовал, будто идёт в чужую ловушку.– Здесь… воздух другой, – прошептал Увис.Эйна сжала его руку.– Дыши медленно.Кевин посмотрел на мать.– Как ты можешь быть такой спокойной?Её взгляд оставался устремлённым вперёд.– Я не спокойна, – тихо сказала она. – Я привыкла.Крайс заговорил, не поворачивая головы:– Глаза вниз. Не смотри на экраны.Кевин всё равно поднял взгляд.Экраны были повсюду – встроенные в стены, парящие тонкими пластинами света над перекрёстками, вплетённые в само стекло зданий. На них медленно вращался символ Шести Зеркал: шесть идеальных отражающих форм, расположенных по кругу, каждая ловила и возвращала образ остальных.Под символом бежали строки:*Граждане Хидароса. Наступил День Выбора. Явитесь в назначенный Распределительный Центр. Исполните гражданский долг. Начните.*Голос, сопровождавший текст, был спокойным, бесполым и почти добрым. Без акцента, без личности. Это был голос Хардрокса, переведённый в форму, которую могли вынести человеческие уши.Кевин ощущал этот голос, как пальцы на затылке.Они достигли Центра в конце длинной аллеи, вдоль которой стояли отражающие статуи – человеческие фигуры без лиц, отполированные так тщательно, что солнце превращало их в слепящие силуэты.Распределительный Центр был огромен.Он поднимался из мостовой, как монолит, его поверхность – сплошное зеркало из сплава. Ни окон. Ни видимых дверей – пока не подойдёшь достаточно близко, чтобы разглядеть тонкую линию, где вход расходился, словно рана.Над ним, буквами такими большими, что они словно давили на улицу, был выбит девиз:*ЕДИНСТВО – ЭТО СТАБИЛЬНОСТЬ.*Под ними, мельче:*СТАБИЛЬНОСТЬ – ЭТО МИЛОСЕРДИЕ.*Кевин остановился, сам не понимая почему.Эйна крепче сжала его руку.– Не надо, – прошептала она.– Не надо чего? – прошептал он в ответ.– Не дай им увидеть что ты колеблешься.Кевин сглотнул и заставил ноги двигаться.Внутри воздух был холодным и пах слабым антисептиком и чем-то металлическим, как монеты. Городской шум исчез в тот же миг, как они пересекли порог, поглощённый изоляцией настолько совершенной, что она казалась неестественной.Внутреннее пространство было громадным: высокие потолки, стены, сияющие как лёд, полы, отражающие шаги. Свет исходил из скрытых источников, распределённый равномерно, не оставляя теней.Негде было спрятаться.Кадрилы стояли вдоль стен, неподвижные, как статуи. Их форма была безупречна. Их глаза двигались, отслеживая каждый шаг.Потоки граждан тянулись к ряду контрольных точек. Некоторые были молоды, как Кевин – бледные лица, дрожащие руки. Другие – старше, с выражением пустого смирения. Это были возвращённые – те, кто потерял партнёров и был втянут обратно в систему.Кевин старался не смотреть на них, но взгляд зацепился за женщину с серебряными волосами и жёсткой осанкой. Она стояла одна, сжимая в руке маленький предмет – возможно, кольцо. Возможно, воспоминание. Её глаза были устремлены в пустоту.У Кевина свело живот.С потолка перед очередью опустился экран. На нём спокойный интерфейс выводил инструкции, прерываемые символом Шести Зеркал.*Добро пожаловать, граждане.**Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.**Семьи могут сопровождать кандидатов до границы ожидания.**Кандидаты должны продолжить путь в одиночку после соответствующего указания.*Эйна медленно выдохнула. Челюсть Дрена напряглась.– Здесь… слишком чисто, – прошептал Увис, словно сама чистота вызывала подозрение.– Так и задумано, – буркнул Кевин. – Чтобы ты видел свою панику в отражении пола.Мать бросила на него взгляд – не сердитый. Обеспокоенный.Они подошли к первой контрольной точке. Кадрил с устройством сканирования.– Идентификация, – сказал он.Кевин протянул запястье. Кадрил просканировал вшитый под кожу гражданский чип. Прозвучал мягкий сигнал.Глаза Кадрила скользнули к дисплею.– Кевин Ашмир Гислитч. Возраст – двадцать один. Класс – Калур.Кевин дёрнулся от слова *класс*, словно от пощёчины.– Сопровождение семьи разрешено до границы, – продолжил Кадрил. – Проходите.Очередь двинулась дальше.По мере того как они углублялись в Центр, пространство незаметно менялось. Главный зал расходился коридорами – каждый отмечен номером, каждый номер привязан к назначению.Коридор Кевина был обозначен:*ЗАЛ 19 – ОБРАБОТКА КАНДИДАТОВ КАЛУР.*Что-то в этом номере казалось неправильным. Слишком большим. Слишком глубоким. Словно его вели дальше, чем следовало.Они дошли до перегородки – непрозрачной стеклянной стены, делившей коридор надвое. По их сторону – зона ожидания со стульями и мягким светом. По ту сторону – длинный проход, ведущий к двери, которая едва заметно пульсировала, словно дышала.Над перегородкой загорелись слова:*ГРАНИЦА ОЖИДАНИЯ.*Прозвучал мягкий сигнал.Хардрокс заговорил – не через экран, а словно из самого воздуха. Голос был повсюду и нигде.– Члены семьи остаются за границей ожидания, – сказал он. – Кандидаты проследуют дальше по вызову.У Кевина перехватило дыхание.Эйна коснулась его щеки.– Мы здесь, – прошептала она.Крайс стоял напряжённо, как человек, сдерживающий желание что-нибудь сломать.– Слушай, – тихо сказал он Кевину. – Что бы ни случилось, держи голову. Не борись. Не давай им повода.– Повода для чего? – спросил Кевин.Крайс не ответил прямо. Его взгляд скользнул к Кадрилам.– Просто… не надо.Увис вдруг схватил Кевина за руку. Его пальцы были горячими и вспотевшими.– Кев, – прошептал он, голос сорвался. – Не дай им дать тебе кого-нибудь ужасного.Кевин едва не рассмеялся – от абсурдности. Будто у него было право вето. Будто Хардрокс наклонился бы, как вежливый сваха, и спросил: Вам ужасного или невыносимого?Он сжал руку брата в ответ.– Я постараюсь, – сказал он и возненавидел себя за эту бесполезную фразу.Он сел на лавку – стоять было опасно, казалось, он может сорваться и побежать.Граница ожидания тихо гудела. Люди вокруг говорили вполголоса. Кто-то тихо ругался. Кто-то смотрел в пол. Кто-то шептал традиционные молитвы. То немногое что осталось от Млечного Пути.Мысли Кевина метались, цепляясь за худшие сценарии, как утопающий за обломки.*Тебя соединят с кем-то старше. С тем, кто потерял партнёра. С тем, кто зол. Кто будет смотреть на тебя, как на запасную деталь. Или на урода.*Или—Нет. Не надо. Грудь сжалась.Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени и прошептал матери:– Я не могу.Рука мамы легла ему на плечо.– Можешь, – сказала она.– Я не хочу, – прошипел он, голос дрожал. – Я не хочу, чтобы мне кого-то назначали, как будто я – деталь. Я не хочу быть… соединённым. А если это ошибка? А если я сломаю кому-то жизнь? А если они сломают мою? А если– Кевин, – мягко, но властно сказала Эйна и повернула его лицо к себе. – Посмотри на меня.Он посмотрел.Её глаза были спокойными. Не бесстрашными – спокойными.– Ты в ужасе, – сказала она, превращая это в факт, а не обвинение. – Я понимаю.– Ты не понимаешь, – прошептал Кевин. – Ты и папа, вы даже из одного района. Парни что чуть постарше говорили что многим достаются Кадрилы. И жизнь становится ещё более невыносимой чем в трущобах. Казалось бы куда ещё более невыносимой?Дыхание Кевина участилось. Он посмотрел на границу – непрозрачное стекло, пульсирующую дверь за ним.– Я могу уйти, – прошептал он.Голова Крайса резко дёрнулась.– Нет.Кевин вскочил. Стул громко скрипнул по полу. Взгляд одного из Кадрилов скользнул в их сторону.Паника накрыла Кевина.– Я могу. Я могу просто выйти. Вернуться. Куда угодно. В туннели, на старую линию—Эйна тоже встала и шагнула к нему. Её голос не повысился – в этом не было нужды.– Кевин, – сказала она, – если ты выйдешь, ты не сбежишь. Ты выберешь камеру вместо партнёра. Ты выберешь исчезновение и нас за это накажут.Горло Кевина сжалось.– Это несправедливо.– Нет, – согласилась мать, и голос её дрогнул. – Это не справедливо.Он посмотрел на неё и вдруг увидел другую Эйну – юную, стоящую в этом же месте, желающую бежать, удерживаемую тяжестью системы.Она подняла руки и обхватила его лицо.– Сын мой, – прошептала она, и нежность в её голосе заставила глаза Кевина защипать. – Ты не обязан любить это. Не обязан считать это правильным. Но ты не бросишь себя во тьму лишь потому, что боишься. Нет. Страх не всегда хороший советник. Но он помогает понять что происходит что то большее.Кевин дрожал.– Мне страшно, – признался он. Слова были на вкус как металл.– Я знаю, – сказала она. – Бойся. И всё равно иди.Он на мгновение закрыл глаза, впитывая её прикосновение, как умирающий – тепло.Потом кивнул. Один раз.Эйна выдохнула – оказывается, она задерживала дыхание – и на мгновение прижалась лбом к его лбу. Старый калурский жест, интимный и тихий, означающий: *мы всё ещё мы* – в мире, который пытается стереть.Отец положил руку Кевину на плечо – тяжёлую, неловкую, но искреннюю.– Ты справишься, – пробормотал он.Брат посмотрел на Кевина снизу вверх, глаза блестели.– Обещай, что вернёшься.Кевин снова выдавил кривую улыбку.– Вернусь, – сказал он. – А если меня соединят с Андрилом, я украду для тебя их блестящую мебель.Увис издал звук – наполовину смех, наполовину всхлип.– Принеси мне облако.– Постараюсь.Над ними прозвучал мягкий сигнал.Хардрокс заговорил:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте в Зал 19. Этап первый.У Кевина всё внутри ухнуло.Стеклянная стена границы стала прозрачной, открыв коридор за ней – длинный, пустой, ведущий к пульсирующей двери.Кевин смотрел на неё.Пальцы матери крепко сжали его руку.– Иди, – прошептала она.Ноги не двигались.Хардрокс повторил – тем же спокойным голосом, теперь с едва заметным нажимом:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте.Кевин сделал шаг.Потом ещё один. Отпустил руку мамы.Он пересёк границу.Стекло за его спиной снова стало непрозрачным с мягким мерцанием, отсекая его от семьи, как бесшумно опускающаяся гильотина.Он инстинктивно обернулся и прижал ладонь к стеклу.По ту сторону они были лишь силуэтами – размытыми формами. Контур матери наклонился вперёд. Отец стоял неподвижно. Меньшая фигура брата прижалась ближе.Дыхание Кевина запотело стекло.На мгновение возникла нелепая мысль – что он может разбить его. Раздробить. Вырваться обратно.Но это было стекло Зеркального Района. Оно не ломалось под калурскими руками.Он заставил себя отвернуться.Коридор был холоднее, чем зона ожидания. Свет – белее, жёстче.По мере приближения к пульсирующей двери панели в стенах загорались его именем, номером гражданина, возрастом.Он чувствовал себя сведённым к данным.Дверь открылась бесшумно.За ней была камера – круглая, с высоким потолком. Стены были уставлены экранами, все тёмные, кроме одного символа в центре дальней стены: Шесть Зеркал, медленно вращающиеся.Посреди зала находилась платформа – слегка приподнятая, отмеченная кругом света на полу.Ни стульев.Ни уюта.Только платформа, экраны и ощущение, что за тобой наблюдают со всех сторон.Кевин шагнул на платформу – круг света словно тянул его.Раздалось мягкое шипение. Из вентиляционных отверстий в полу потёк туман, обвивая лодыжки.– Что это? – выдохнул он.Хардрокс ответил мгновенно:– Атмосферная стерилизация. Пожалуйста, оставайтесь неподвижны.Кевин сглотнул и выпрямился.На дальней стене появился текст:*ЭТАП ПЕРВЫЙ.*Вертикальный луч света опустился на него, сканируя сверху вниз. Он ощущался как еле ощутимые прикосновения миллионов маленьких скальпелей.Затем – сигнал.*ПОДТВЕРЖДЕНО.*Голос Хардрокса смягчился, словно предлагая утешение:– Благодарим вас, гражданин Кевин Ашмир Гислитч. Ваше сотрудничество зафиксировано.Сотрудничество.Слово вызвало тошноту.Экраны по кругу зажглись один за другим, показывая абстрактные узоры – графики, числа, сдвигающиеся формы. Данные. Системы.Кевин сжал кулаки.– Что теперь? – прошептал он, хотя его никто не просил говорить.Хардрокс всё равно ответил:– Этап второй начнётся в ближайшее время. Вы получите указание.Платформа под ногами едва заметно завибрировала и замерла.В стене открылся проём, обнажив ещё одну дверь – меньшую, тёмную.Сердце Кевина колотилось.Он бросил взгляд туда, где должна была быть его семья, но комната не давала обзора – лишь отражение его собственного лица в отполированных стенах: бледного, напряжённого, с слишком широко раскрытыми глазами.Он попытался дышать.Он попытался представить человека по ту сторону процедуры – кого-то в другой камере, на другой платформе, в другом круге света.Она тоже боится?Она спокойна?Злится?Старше?Она—Сигнал оборвал мысли.Хардрокс заговорил, теперь чётко:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте ко второму этапу.Ноги повели его сами – к тёмной двери.Голос Хардрокса стал почти ласковым:– Ваша назначенная пара ожидает вас.У Кевина перехватило дыханиеЗа стеклом позади – его семья уменьшилась до маленькой точки. И темная дверь перед ним казалась бездонной но не враждебной. Чужой. Непонятной. Но не враждебной.