Лабиринт

Соня, как Денис ни кичился своей развратностью, и его подсидела, оставила ни с чем. Удивительнее всего, что карьеру она и сама не сделала. Словно бы не в повышении заключалась ее карьера, а в низвержении таких самонадеянных хватов, как я и наш непосредственный босс.

Помню, в торговом центре на «Аэропорте» я шел за ней, объяснялся настойчиво, втолковывал о необходимости, счастливой неизбежности быть вместе. Она вдруг развернулась и сделала распутное движение языком по верхней губе, лицо ее смазалось, как во время сладострастной агонии. Я замер в смятении. Она улыбнулась мстительно и вышла из торгового центра. Я догнал ее на улице и на заснеженном тротуаре встал перед ней на колени. Она ушла, оставила меня стоять на коленях, и прохожие огибали меня рассеянно и безучастно.

Я действительно был уверен, что нам необходимо быть вместе. Я так остро чувствовал эту необходимость, что доходил до исступления и глубокой обиды. Она объясняла: «Просто у меня длинные ноги и светлые волосы». Но мне было в конечном счете наплевать на ее белые ноги и длинные волосы. По сравнению с чувством необходимости нашего союза прелести эти были сущими пустяками.

И вот, когда уже сама Соня обозначила передо мной повинное коленопреклонение и попросила прощения (может быть, она все-таки понимала цену этой необходимости, не знаю), тогда-то и распутный босс наш, седой Денис, тоже, как и я, попался на ту же самую необходимость, попался, как неопытный мальчик. Именно эта мнимая необходимость сбивала с толку, именно она была главным соблазном и основным оружием Сони. Босс, полагаю, знавал всяких женщин, и наверняка среди них куда более роскошных, чем Соня. Но они не навевали столь острое чувство необходимости, неизбежности, абсолютной уверенности. Денис, бедняга, постоянно рассказывал Соне с молящей смазанной улыбкой анекдоты про блондинок. Но ирония нисколько от силы бубновой масти его не избавила. Он так же, как я, столкнувшись с ней, вылетел с работы, и крах его оказался куда более впечатляющим, потому что и падать ему пришлось с большей карьерной высоты.

5.4

Вечер, свет в городе тусклый, словно окно, отраженное глубоко в зеркале. Мы идем мимо арки дома № 38 по Гончарной улице. Той арки, за которой пятьдесят лет живет девочка Яло. Ее двойник Оля давно состарилась, вышла на пенсию, заработала грудную жабу и сидит у пересохшего дворового фонтана в клеенчатом плаще. А Яло бегает по двору в своем детском волнении, замышляет игры. Арка кружит ей голову. Впереди огромная наветренная жизнь, впереди обязательное счастье. Яло бегает по двору вприпрыжку.

Мы с Гатой идем мимо арки и стараемся не смотреть вверх, как не рекомендуется смотреть вниз на горной тропе.

– Раньше ты очень быстро ходила. Когда мы шли вместе до метро, я не мог за тобой поспеть. И вот интересно, ты стала ходить медленнее или я быстрее? Ты замедлилась под меня или я подстроился под тебя? Вообще, мама мне делает до сих пор замечание: «Вот куда ты припустил?» И останавливается разъяренно сама. А меня уже унесло. Я оборачиваюсь. Приходится возвращаться.

– Я как ходила, так и хожу. Наверное, ты просто опять стал ходить быстро и сейчас убежал бы от мамы.

– Может быть. Пока ты не пришла к нам в библиотеку, я приучал себя ходить к метро, наоборот, медленно. Если я шел быстро, то в этом стремлении я схватывал по дороге в магазине пиво, сигареты. Потом меня заносило куда-нибудь в пивную на Полянку или на Пятницкую, и возвращался я домой глубокой ночью. Получалось, значит, что, чем медленнее иду к метро, то есть уже еле плетусь, тем быстрее я попадаю домой.

– Я привыкла быстро ходить в походах. И вообще ходить по Петербургу. Я летаю на питерских крыльях. У меня там крылья появляются, как у грифонов на Банковском мосту.

– Золоченые?

– Да.

– То-то я думаю! Когда ты к нам пришла, я подумал: «Ну тетеха тетехой…»

– Какая «тетеха»! – дала мне тычка в бок Гата.

– Подожди. Но одновременно я сразу заметил этот трепет золоченых крыл. Как у Блока: «За твоими тихими плечами слышу трепет крыл». Но походы…

– Что походы?

– Никогда не понимал, зачем в них люди ходят. Я в лес иду по практической надобности. Скажем, нужны колья для плетня или калитки. Ну что-нибудь такое. Дрова кончились. Я даже грибников не понимаю. Мне кажется их страсть к лесу слишком гастрономической. А туристы… Эта романтика мне чужда с детства. Я был однажды в походе. Я пошел туда в светлом длинном плаще. Натянули палатки. Что-то сдвинулось у всех в сознании, как в секте. Задастая девочка из параллельного класса села ко мне на колени. В школе она ни разу не заметила меня, а тут такое расположение. Я не знал, что предпринять, колени под этой плотной махиной тряслись. Тут еще стали петь под гитару у костра, все воззрились на костер. Я с детства обожал огонь, меня пороли даже за то, что я постоянно что-нибудь поджигал в доме. Но тут мне смотреть на огонь стало невмоготу. Я спрятался в палатке. Осенний холод тянул под плащ. Все, кроме меня, взяли с собой спальные мешки. Та рьяная одноклассница бегала между палатками и кричала: «Ваня! Где Ваня? Хочу Ваню!» Я в ужасе прижимался к тонкому стояку палатки. Она меня и здесь нашла. К счастью, мой одноклассник Копытин, когда она проникла в нашу палатку, поймал ее в свой спальный мешок. Всю ночь, пока я обвивался от холода вокруг стояка, они играли в странную игру. Она ему говорила: «Не надо… Вот этого делать не надо. А этого тем более». Он же отвечал: «Почему не надо, когда надо. Это делать как раз надо, это я хочу делать». И так до рассвета. Утром котел, из которого вчера ели макароны с тушенкой, обросший изнутри осклизлой и холодной жижей, мне поручили помыть в лесной речке. По склону оврага я скользил в своем светлом плаще, как по стенке котла. Стылые макароны совершенно не отходили, словно были внутренней плотью котла, как какого-то чудовища, какого-то туристического монстра, которому ночью все поклонялись как божеству и из нутра которого все потребляли его макаронно-тушеночную требуху.

– Тебе надо было просто лучше подготовиться, – объяснила Гата.

– Нет, никогда я к походу не подготовлюсь. Эти приготовления, как я заметил, перманентны. Туристы постоянно готовятся в поход, внутренне и внешне. Внутри они накапливают особый задор. Совершенно чуждый мне, совершенно отличный от моего, восторг перед огнем. А внешне сам их быт имеет походные черты, эстетически мне тоже чуждые: фанера, брезент, алюминий. Поэтому, как видишь, походы не для меня. Насколько в детстве я мечтал о боевых походах, мастерил для них деревянные ружья, луки, стрелы, точил кухонные ножи, настолько же я чурался этих бесцельных и безоружных походов. Дедушка мой тоже ругался при виде колонн с рюкзаками: «О, пошли в поход! А потом вернутся аборты делать».

– Что ты городишь, какие аборты?

– Не знаю, бесцельность порождает бесплодность, отсюда, наверное, и аборты.

– Я в походы совсем не так хожу. В походе главное дружба. Какие аборты?

– Дружба… У меня есть друг, а может быть, уже был. Я его люблю и ненавижу. И – он. А может быть, я его люблю, а он меня ненавидит. Может быть, мы разделили поровну, по-дружески эти два чувства. Мы с ним совершали нечто вроде походов. Иногда поход заканчивался в соседнем дворе, где я ему, как мамонту, ломал ногой ребро, или он меня нес оттуда, как декорацию, под мышкой. Рабочий сцены, рабочий моей сцены, моего кукольного театра, где я декорация и бог из машины. Так, знаешь, рисуют огромного клоуна на воротах или на рекламном щите. Он обнимает ярмарку. У Диснея такому клоуну, кажется, в рот заезжают вагонетки. Или нет, дети заходят к нему в рот и там превращаются в ослов. Иногда нас с Глебом уводило дальше соседнего двора. Мы, юные, поджарые, сгоревшие на солнце, плыли на лодке по лесной речке и протаскивали лодку между ветвистых корней деревьев. Пока речка не кончилась тупиком. Речка уперлась в стог и стогом закончилась. Может ли речка кончится тупиком? Наверное, мы плыли против течения, или это была оттока от большой реки, а не самостоятельная река. По склонам этой реки росла малина, я ее клевал, а друг мой морщился и брезговал. Водкой он не брезгует, а малиной брезгует. Портвейном разливным, жутким не брезгует, а минтаевой икрой брезгует. Поход кончился фиаско. Но это нормально, дружба всегда кончается фиаско. А ваши походы кончаются фиаско?

– Нет, отнюдь. Совсем наоборот. Мы собираемся в следующий поход.

– Ужас.

– Да в чем ужас?

– В отсутствии фиаско.

– Я не понимаю.

– Вот именно.

– Что?

– Что – не понимаешь. Я вот понимаю, что я, путая любовь с клоунадой, а секс с философией, утратил право на взаимность.

– Заявление клоуна.

– Вот именно. Я о том и говорю.

– Ну конечно, какие клоуну походы… – посочувствовала надменно Гата.

– А странствующий цирк? – обиделся я.

– Я о том и говорю! Поход – это странствующий цирк. Тебе это должно быть близко, – почти умоляла азартно Гата.

– Мне это как раз совершенно не близко. Наверное, ты права, но это мне как раз совершенно чуждо. Я и убежал из цирка поэтому. Поход, цирк, дружба без фатального фиаско – все это вызывает у меня обморок. Меня некоторые считают заторможенным, почти слабоумным. Другие, вот как Сохатый, например, полагают, что на меня давит самомнение. Сижу я, например, с Кантом в руках, никому не мешаю. Но Сохатый доматывается: «Силён!» Поворачивает к себе обложку моей книги, «силён!» – говорит. А в другой раз? Сижу я со Спинозой. Он опять косится на обложку, и всё то же. «Силён, – говорит, – силён, я вот не смог читать в подлиннике» – «На латыни?» – спрашиваю. «Почему на латыни?» – замирает. «Потому что в подлиннике. Спиноза на латыни этот трактат писал». Егор оскорбляется. Гегеля я уже в обложку обернул, чтобы Егор совсем уж не разобиделся. А он нет, как раз разобиделся. Посмотрел на обернутую книгу и на свой счет принял. А какое самомнение? Я просто на грани обморока часто и отвечаю поэтому невпопад.

– Сохатый твой урод.

– Почему же…

– Да потому, что, когда он за мной волочился во время той пьянки, когда вы чуть с ним не подрались, он, знаешь, как волочился-то?

– Как? Подсаживался, помню, к тебе на стул.

– Не только. Он мне говорил: «Все равно тебе ничего не светит. Что ты кочевряжишься?»

– А, вот он каков!

– Таков.

– А он еще хотел моим двойником стать. Нет, меня не проведешь!

– Почему двойником?

– Ну другом в смысле.

– Что ж, друзей может быть только двое?

– Строго говоря, да. Один друг, двойник. А другие так, кандидаты в двойники, только кандидаты. Говорят, в жизни может быть только одна любовь. А по мне в жизни скорее может быть одна дружба. По крайней мере, это сложнее – найти двойника, чем влюбиться.

– А что, если и то и другое? Если одновременно и влюбиться, и обрести в своей возлюбленной двойника? Ты не пробовал?

– Я об этом мечтал, но я этого не пробовал.

– А ты попробуй.

– На что ты намекаешь, моя дорогая?

– Какие уж тут намеки! Ты мне обещал массаж сделать.

– Да-да… Я помню… А сейчас мы случайно не в походе? Что-то наш бросок всё больше мне поход напоминает.

– В походе, конечно!

– Ты меня затащила все-таки в поход?

– Ну да. Я всегда затаскиваю в поход. Если я замыслила поход, от меня не отделаешься, и сам не заметишь, как в нем оказался.

Мы вышли к Яузскому мосту.

– Нет, все-таки это не поход, – сказал я.

– Почему? – спросила Гата.

– Потому что в походе нет цели. Или есть, но условная. Здесь же мы пришли к цели.

– К какой?

– К Яузскому мосту.

– А почему он наша цель?

– О, это очень долго объяснять, конечно, но я шел к нему много лет. Я чувствовал это место. Не поверишь, но я здесь никогда не был. Я приближался сюда с той, другой стороны, по Бульварному кольцу, а вышел теперь через Гончарную и Яузскую улицы.

– Как же ты шел, что пришел только сейчас?

– Кругами, большими кругами.

– А почему это твоя цель?

– Это место моего московского счастья.

– Почему ты решил?

– Я это просто вижу.

– Вот мы примерно так и ходим в походы. Ты вот чураешься, но у тебя то же самое. Ты наши цели называешь условными, но мы выходим к ним, как вот ты сейчас к Яузскому мосту, с тем же ликованием.

– Во-первых, я не стал бы называть это ликованием, – остерег я наставительно, – а во-вторых, цели становятся условными, когда их несколько: сегодня одна, завтра другая. Точнее, когда за одной целью встает сразу другая. А у меня все мои цели тупиковые. Представь себе лабиринт, в котором каждый тупик является блаженной целью.

– То есть ты испытываешь сейчас не ликование, ты испытываешь блаженство?

– Да, именно.

– А какая разница между ликованием и блаженством, душа моя?

«Да она азартна, очень азартна», – подумалось мне.

– В блаженстве есть оттенок отчаяния, а в ликовании – привкус тревоги.

– Не слишком ли тонко?

– Нет. Как, знаешь, в песне поется: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и новый Октябрь впереди!» Это пафос туристов, это туристическая песня. Они ходят по лесам и горам в поисках нового Октября. Ходят в тревоге и ликовании. А я блаженно выхожу к Яузскому мосту, и мне не нужен новый Октябрь, мне вполне хватает старого октября: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» В этих пушкинских строках как раз родственные мне блаженство и отчаяние. Здесь блаженный тупик или один из блаженных тупиков. Я не перешагиваю свои цели, я ухожу от них той же дорогой, как Наполеон из Москвы. Туристы свои цели перешагивают.

– У тебя предубеждение какое-то.

– А у моего дедушки?

– Про дедушку не знаю, может быть, тоже какое-то предубеждение. Может быть, Сохатый в части самомнения все-таки прав?

– Может быть. Тогда, значит, он прав и в части «не светит».

– Не вижу связи.

– А я вижу. Он, конечно, отчасти прав. Но он не учитывает твои золоченые крылья, понимаешь? Поэтому он не прав. В походы ты ходишь, потому что тебе «ничего не светит», но со мной ты сейчас идешь, потому что у тебя золоченые крылья. Так же и с моим самомнением. Он, как психолог, как все психологи, не учитывает основного сакрального атрибута в человеке.

– А у тебя какой сакральный атрибут?

– У меня…

Вместо ответа я ее поцеловал.

– А поняла, какой у тебя атрибут! – отстранила она лицо, восторженно расширила глаза.

– Какой?

– Ты дельфин, от тебя Нептуном пахнет, соленым морем.

– От моего дедушки тоже пахло соленым морем.

– Значит, от тебя пахнет твоим дедушкой, а твой дедушка – Нептун.

– Это верно, – весело и подавленно одновременно признал я.

6.1

Мокрые доски

В моем сосновом детстве я дружил с Юркой Крюковым. Деревенский мальчик, первое воспоминание о нем, как он на велосипеде «Школьник» с одной педалью управляется. Солнце высвечивает и его и тонкий велосипед, а я ползу на своем хоботоколесном «Дружке».

Жил другой парень на нашей улице, его звали Генка. Я с ним не то чтобы дружил, так, общался через Юрку. Помню, что у него странный подпол был в избе. Какие-то лабиринты, мы ползли по лабиринту, это меня, конечно, восхитило.

Мой дядя съездил в ГДР, привез оттуда эротические журналы. Для того, он объяснял, чтобы откупаться от гаишников, если ехал он за рулем пьяный. «Останавливает ГАИ за превышение. А я не могу выйти! – рассказывал дядя надсадно и восторженно. – За рулем сижу, 160 выжал, но выйти не могу, ноги не слушаются. Протягиваю через окно журнал, лейтенант открывает и сразу забывает обо мне. Я, конечно, по газам. Выжимаю 170!»

В маленькой комнате, вмешавшей только словно вросшую в нее кровать, где дядя спал ребенком, а потом спал я, он обклеил стены страницами из таких журналов. И я трудно засыпал в присутствии хищно-прекрасных обнаженных немок. Или, наоборот, германские оголенные феи меня убаюкивали, потому что раньше я засыпал еще труднее – накатывалось колесо немого хорового ужаса, словно хор, повышая степень ужаса, одновременно повышает баллы немоты. Германские феи этот ужас смягчали, гармонизировали блеском кудрей и ложбинками четких скул.

Страницы из журналов я дарил Генке и Юрке, они жадно принимали их, а я не понимал их живого интереса.

Они и раньше вели себя непостижимо. Как-то пришли вдвоем ко мне в гости. Мы поднялись на чердак, обустроенный под комнату в форме каюты. Деревянные жалюзи, встроенные в потолок лампы, сухие камыши в вазе. Затеяли играть в «дочки-матери». Мне отводилась роль сына, Юрка и Генка, соответственно, изображали моих маму и папу. Для чего Юрка приспустил штаны и стал хохотать. Юрка был моим ровесником, но вел он себя таинственно, повторяю, непостижимо для меня. Обычно чужая таинственность вызывала у меня восторг, но теперь, когда Генка с улыбкой тоже приспустил штаны и подступил сзади к хохочущему Юрке, таинственность их поведения мне показалась чрезмерной. «Иди поиграй, – велел мне Генка, – а мы будем…» Он произнес привычное в тех местах слово, но несколько странное в обстоятельствах нашей изначально, как мне представлялось, невинной игры. Я оставил их наверху, сам же спустился вниз.