Лабиринт

4.6

По должности Кирюха в библиотеке состоял юристом, проводил юридические консультации. Посетитель ему что-нибудь панически объясняет, Кирюха отвечает крепким, как коньяк, баритоном: «Непонятно». Посетитель обмирает, но не умолкает сразу, что-то пытается вымолить. «Еще вопросы есть?» – прерывает его Кирюха сурово. Посетитель окончательно немеет и сметается в восторге перед Кирюхой. Это «непонятно» стало девизом нашей библиотеки, оно потеснило «прозрачность вертикали», а точнее, вобрало ее в силу большей широты смыслов.

Опаздывал Кирюха постоянно. Вероника гнетуще спрашивала:

– Ты почему опоздал?

– Ты не поверишь! – картаво скулил Кирюха. – Проспал! Честное слово, проспал! – Кирюха пластал ладонь на поджарой груди.

– У тебя нет будильника в телефоне?

– Есть! Но я его не услышал! Просто не услышал!

Так Кирюха отрабатывал перед Вероникой минуты опоздания.

Когда же Вероника уходила раньше остальных, через несколько минут вскакивал и Кирюха. И с неизменными словами: «На этой радостной ноте позвольте откланяться» – исчезал.

Кирюха не глуп. Он, например, сразу отгадал, что я трус. Так и высказал мне без явного повода этот поджарый паренек, голос которого больше, чем он сам. Я не обиделся, он ведь не разбирает, какой породы я трус. Спасибо хотя бы ему за то, что немного понял меня.

4.7

Веронике в любви я признался на одном из прощальных банкетов, когда она уходила на повышение. Была череда прощальных банкетов. Ее мое признание не возмутило, оно ее испугало.

Мы вспоминали Свету, она уже не работала. Я сказал:

– Света гениальна. Она стерва, склочница, она коварная. Но при этом она гениальная и прекрасная. Не знаю, как это объяснить внятно…

– Ты просто в нее влюблен, Ваня, – знала, как объяснить, Вероника.

– Нет, влюблен я в вас, Вероника, – ответил я.

– В этом состоянии я вас боюсь, Ваня, – покачала головой Вероника.

Мы вышли курить на балкон. Вероника доверчиво призналась, что ей жалко третировать всех этих библиотекарш, идущих теперь под ее начало.

– А вы отнеситесь к каждой из них как к человеку, – присоветовал я, – на каждую смотрите как на человека.

– Нет!.. – отшатнулась недовольно Вероника. – Это слишком страшно.

Второй раз за вечер я ее испугал.

На застолье присутствовал и Сохатый. Он сменил Свету в должности библиотечного психолога.

Сохатый тоже вместе с Кирюхой поджарый. Но Кирюха черный, а Сохатый рыжий и сиплый. Егор Сохатов, или попросту Сохатый, мне объяснил, может быть, после моего признания Веронике или же раньше догадался, что на меня давит самомнение.

Сохатый вошел в элиту. Причем ненависть в нем не ощущалась. Значит, не только ненависть и негодование определяли элитарную причастность. Но в Сохатом было превосходство. И это простоватое и бдительное превосходство приняли все: Кирюха, Маргарита Тимофеевна, даже Вероника в некоторой мере. Но не я. Все, кроме меня. Потому он, наверное, и решил, что на меня давит самомнение и я не вижу своей выгоды под сенью его неброского превосходства.

Пиршество завершилось. Я остался один за столом. От своих признаний в любви я всегда расклеиваюсь. Когда я приоткрыл глаза, я обнаружил рядом Кирюху. Он ушел вместе со всеми, но вернулся. Сидит в сверхмодном свитере и смотрит на меня. Я чуть не зарыдал от благодарности.

– Ничего, – обнадежил и словно бы отчасти пригрозил Кирюха, – еще тысячу раз рассчитаемся.

То есть, я так понял, Кирюха будет тысячу раз сидеть впополаме и одиноком отчаянии за изгвазданным столом, а я тысячу раз в сверхмодном свитере буду участливо присутствовать рядом.

4.8

Когда Света Шебанок уходила из библиотеки, она повторяла:

– Что-то не то я делаю, не то!

Обнялась со всеми.

Мне же говорит мрачно:

– Ну с тобой-то я обниматься не буду.

– Почему же? – изумился я.

– Ну ладно… – возвела свои, словно подведенные насмешкой, карие глаза Света, подняла руки над моими плечами.

Мне потом рассказывали, как она злословила обо мне, утверждала, что я умоляю ее писать за себя и все тексты мои написаны поэтому ею. На самом же деле она удалила с моего компьютера все мои тексты после двух месяцев отчаянной моей работы над ними. Когда Вероника, спросила ее растроганно и оживленно: «Зачем ты это сделала?», Света ответила: «А… чего он тут выделывается!» Смуглые скулы, точная линия носа, искрящиеся черные волосы. Ее красота била в меня, как оскорбление, ее же оскорбления и каверзы меня только умиляли. И она сдалась. Она сочла, что оставаться ей в библиотеке вместе со мной некорректно, так она выражалась. Барыня – как ее насмешливо называли Вероника и Кирюха. Непонятно.

Хотя в самом начале именно Света преградила мне выход к свободе. Может быть, она просто обыграла меня? Она увязла здесь в ненависти и негодовании, а потом вместо себя подставила меня.

Через месяц бредовой работы по описанию жизнедеятельности библиотеки я решил уволиться. Иду к столу Вероники. Иду гордо и обреченно. Иду сдаваться. Хватит шпионить, как сукин сын, выгадывать гипотетические лавры, трогательный триумф. Достаточно. Надо просто выдать себя, а там будь что будет. Ведь это индивидуальная аутичная игра. Так запросто ее, конечно, не закончишь. Детские игры… их так просто не закончишь. Спать пора или обедать, это на самом деле не помогает. И не уйти из лабиринта явок и нелепых встреч. Признание шпиона вовсе не означает конец его карьеры, его начинают делать двойным агентом. Но все равно. Из бреда иногда надо все же вырываться на какой-то простор.

И вот я пошел к ее столу. И не сладилось. Света пролезла к столу вперед меня по пустяковому делу. Но главное, что вперед меня. Своим гениальным чутьем она, что называется, прочухала мои намерения! Помню, как тогда она перехватила мой взгляд! Потом саму Веронику к начальству вызвали.

Увольнение не состоялось. Шанс был упущен. На следующий день и мысли не осталось о саморазоблачении. Я крепко засел в жизнедеятельности библиотеки, встрял в эту жизнедеятельность. А Света через полгода из нее выскользнула. Непонятно.

Они все выскользнули, эти неприкаянные баловни: Сохатый, Кирюха, Света. А я остался. Они все по примеру Светы подставили меня вместо себя. Изображали, что это я словно зашел сюда случайно, будто бы я тут на малых правах рядового посетителя, а они нет, они образуют вечную плеяду. Но потом каждый оставлял вместо себя меня, с легкостью уворачивался в этой эстафете, оставлял мне свой жребий.

И Кирюха не так просто вернулся и сел рядом со мной. Он вернулся передать мне свой библиотечный жребий. Не милосердие было в его взгляде, а торжественность.

Кирюха, сколько работал в Библиотеке Одного Окна, вольно или невольно подстрекая общее веселье, почти каждый день очень озабоченно собирался отправиться в кругосветное путешествие. Я смешил Маргариту Тимофеевну тем, что называл поэтому Кирюху персонажем спектакля, который ежедневно собирается в кругосветное путешествие с азимутами по Таиланду и Доминикане, разглядывает экзотических красавиц в Интернете, приценивается к отелям. Но продолжает опаздывать ежедневно на работу в библиотеке. Особенно резвилась Вероника, подыгрывала Кирюхе, говорила весело: «Как же я без тебя? Ты правда ничего не делаешь… Но все равно не представляю» – «Непонятно», – звучно скрипел баритоном Кирюха.

Но вот он вышел из своего комического круга и оставил в комическом кругу вместо себя меня, отписал наконец мне свое местное шутовство. И действительно отправился в кругосветку. Действительно. Нарушив тем самым столь устоявшийся для всех фатум.

Так, через краткое соприсутствие, нежное объятие, уязвленное рукопожатие, они передавали мне свою отверженность, но и свою гениальность.

Даже Вероника.

Много после она заехала как-то веселая, с вином. Поставила передо мной вино. Я говорю: «Даже не знаю, пить, нет. Я ведь сегодня за рулем». – «А ты оставь здесь машину. Выпей», – призывает Вероника и смотрит пристально, почти ласково. И только я выпил, она отвернулась от меня и ушла: дальнейший праздник ей оказался не надобен. Словно бы она отравила вино, и ей нужен был от меня единственный глоток. На самом деле она в этот день с чем-то рассталась окончательно и не нашла ничего лучшего, как доверить это что-то опять же мне. Ника-Буби-золотые кудри. В моей судьбе буби в козырях.

5.1

Клеопатра-Чарли на нас на всех карты ходит раскладывать к гадалке. Сколько же она мероприятий отменила через карты, сколько партнеров для сотрудничества и кандидатов на вакансии отвергла. В том числе и явных красавиц.

– Хочешь, чтобы я ее для тебя взяла? – спрашивала она, когда я недоумевал.

– Почему сразу для меня?

– А что ж ты думаешь? Я забочусь о тебе, хочу, чтобы ты был счастлив!..

И, заботясь о моем счастье, не брала.

Когда Вероника брала Гату, Таню Гатину, на работу, карты она, разумеется, на нее не ходила раскладывать. Но Гату все равно тестировал колдун и психолог Егор Сохатый. Психологи те же колдуны.

Света Шебанок была тоже, конечно, ведьма. Когда Вероника ее, барыню, приложит и поставит на место, велит еще завтра к восьми выйти вместо одиннадцати, Света вроде как покорно замолкала, выходила, как велено, к восьми. Но спустя какой-то срок сама Вероника начинала ковылять, подволакивать ножку. «Не дойду до столовой!» – жаловалась нам шутливо и очаровательно. В хвори она делалась еще желанней. «Могу донести», – предлагал я. Веронику такая непомерная услужливость задевала, и она со смехом и стоном плелась сама. А Света мне рассказывала, как она возвращает обидчику негатив: «Я возвращаю. Говорю про себя: „На жри сама, свой негатив, жри!“».

Света чуть не трепетала от злобы, проходила по ее стройному телу судорога ярости. А я что? Я продолжал умиляться на нее, даже если она начинала явственно скрежетать зубами. Это было действительно с моей стороны некорректно.

Частое употребление слова «некорректно» в нашем коллективе меня коробило своей некорректностью же. Слово «некорректно» употреблялось тут некорректно. Кирюха говорит свое: «Непонятно», а Света ему: «Как ты не понимаешь, что это некорректно» – и дальше матом. Вероника благосклонно переняла и «непонятно», и «некорректно», и «жизнедеятельность». Но потом я понял, что слова эти употреблялись в несколько сакральном смысле, а точнее, в смысле абстрагированном.

Опять же я наткнулся на абстракцию, когда не был к ней готов. Абстракция застает меня врасплох. Так же как уходы Глеба в свое время. Я жду абстракцию, готовлюсь к ней, читаю Гегеля, Спинозу, Канта, но абстракция все равно застигает меня неожиданно. Точнее, я не сразу понимаю, что передо мной абстракция, а думаю, что передо мной просто обычный нонсенс. Потом оказывается, что это был не нонсенс, а она самая, абстракция. И наоборот. Нонсенс я иногда принимаю за абстракцию. Я на седьмом небе! Я же ее предчувствовал, я ее планомерно предощущал, и теперь-то становится ясной и закономерной та череда случайностей и курьезов, выведшая меня к ней, искомой абстракции. Но после первых же восторгов абстракция оказывается совершенно тривиальным нонсенсом и докучным абсурдом. И я развожу руками, как на комплименте. Опять приходится раскланиваться, как ни зарекался. Цирковой поклон-комплимент и сейчас объединяет нас с Глебом. Мы не виделись несколько лет, но я уверен, что комплимент выполняем и сейчас синхронно. Синхронно разводим руки и горемычно втягиваем голову в плечи.

Топтыга Таня Гатина села перед охочим до своих функций Сохатым за столик тет-а-тет. Сохатый предъявил ей психологические тесты. Она ему: «Сами заполняйте свои тесты. Зачем мне они?» Сохатый, рыжий оборотень от психологии, возмутился, сказал нам, что она психически не вполне, но своевольная, способна и подмять, способна сама начальствовать. Веронике этот психологический эскиз понравился. «Хорошая Танька девчонка!» – задорно сказала она. И взяла. Так что Сохатый тоже был вроде клоуна, и его рекомендации воспринимались на потеху.

5.2

Я белый клоун, вынужденный выступать в амплуа рыжего клоуна. И, как рыжий клоун, искать в мире белого клоуна. Но в действительности я белый клоун и искать мне надо рыжего клоуна.

Сохатый был, наоборот, рыжим клоуном, считающим себя белым.

Приходит он в охристом пиджаке. На плече перышко. Я ему: «Ты в курятнике ночевал?» Он, глупенький, обижается. Сам же ведь заманивал к себе в гости в Лионозово, хотел дружить. А я, глупенький, испугался, как всегда, испугался рыжего клоуна. Белому клоуну противопоказано бояться рыжего, но он все равно боится. Боится хотя бы ради комизма, который для белого клоуна принципиальнее даже, чем для рыжего.

Обнаруживая свою рыжую суть, напивался Сохатый сразу до неистовства, обходя обычные для других стадии оживления, философствования, задумчивости. Мы с Кирюхой Лыкиным делаемся крайне разговорчивыми словоохотливыми, а Сохатый пока нам только сдержанно кивает. Но вот он разбегается и парит над лужами. Парит на охряных фалдах и длинных рыжих патлах, похожих на петушиные перья. В перьях не гребень и не клюв, а небольшой полуобнаженный череп, нацеленный в наш библиотечный шатер, выставленный на Арбате под дождем в День города. Мы с Кирюхой ловим Сохатого с двух сторон на лету. Он же опять метит своей белой в контраст с красным лицом плешью в хлипкий шатер.

Или так же, без предисловия, лез целоваться. Любили его за это женщины! Такой ласковый, такой сумасшедший! Но он не только к женщинам целоваться лез, рыжий клоун. И не только целоваться.

Во время одного корпоративного застолья я попросил его не трогать Гату, потому что она мне нравится. «Мне она тоже нравится», – возмутился Сохатый. Я отвернулся. Самомнение.

Танцы, разговоры. Вдруг возникает около меня рыжий клоун. Причем он рвется ко мне, а публика его удерживает. Завязку я из-за своего самомнения не заметил, а скорее ее и не было, как у Сохатого принято.

Кирюха закрывает Сохатого от меня поджарой грудью и одновременно загораживает меня от него. Переполох, общий испуг. Я же никак не могу сообразить. Когда же сообразил, я, белый клоун, так ему, рыжему, улыбнулся, так, наверное, убийственно это сделал, что он как стоял, так и рухнул на паркет. Его уже никто не держал, все расступились. Он встал, опять целит броситься на меня. Но опять эта мертвящая улыбка белого клоуна, и опять Сохатый валится тут же, где стоит, словно у него ноги сами подгибаются от моей улыбки.

Я подозреваю, что Сохатый хотел стать моим двойником. И чтобы, соответственно, его двойником стал я. В первую минуту знакомства я отметил сходство Сохатого с Глебом Жокиным. Некоторое флегматичное безумие. Но у Глеба были глаза кватроченто, возведенный ангельский взгляд, затуманенный и одновременно прозрачный. За таким взглядом слышится журчание души, ее холодных и чистых струй. И я заслушался. Когда мы поступали в цирковое, я заслушался и, конечно, с радостью отдал Глебу двойничество.

Сохатый пусть был похож: та же ранимость стройной шеи, но взгляд у него был такой же рыжий, как он сам. Клоунский взгляд, и я опять испугался рыжего клоуна, когда он раскрыл передо мной объятия.

И если бы я не испугался, было бы закономерно, что мы, двойники, ухаживаем за одной Гатой. Ведь когда-то мы с Глебом тоже ухаживали за одной почти бесплотной наездницей.

У нее были лошадиные зубы, в остальном она была бесплотна. А ему, Глебу, распиливающему и протыкающему саблями женщин, как раз интересна была бесплотная девушка. Он быстро устал от мнимости плоти. А Лира, так звали наездницу, держалась на взмыленной ошалевшей лошади, как облачко, как солнечный зайчик, который бедной лошади безжалостно пускают в глаза из публики. Глеб вот и ошалел, как эта лошадь. Подрался с Лирой. Она, наездница, била его сильными ногами; он, фокусник, прятал ее себе в рукав. Лира победила, взнуздала Глеба, встала ему на круп. Но все равно солнечным зайчиком в его глазах плыла на свидание со мной.

Другое дело, что на свидание я приходил всегда вдребадан. Я не мог представить себе свидание с бесплотной девушкой, меня охватывала потусторонняя жуть. И я надирался вместе с Глебом, который колдовал передо мной бутылку за бутылкой. Потом он за шкирку тащил меня на свидание с предметом своей же страсти. Ставил меня перед ней и, как кукловод, отпускал нити. Когда он отпускал нити, Лира, конечно, разворачивалась и уходила, исчезала с такой скоростью, словно и здесь ее ждала лошадь. Я же догонял троллейбусы, переходя с четверенек на шпагат. Циркач, одно слово. И так каждый раз. Почему Лира опять и опять являлась на свидание с пьяным клоуном? Чего она ждала? Или это был фокус Жокина?

Теперь Сохатый хотел разыграть со мной похожий сюжет. Я же сразу забраковал его как своего двойника. Он и обозлился.

К Сохатому на психологические консультации ходили почему-то красавицы. Вот сидит Сохатый с красавицей, вкрадчиво лечит от страха перед собственной ее красотой. Я прохожу мимо. Красавица прерывает сиплое внушение, показывает на меня:

– А вот у него можно получить консультацию?

– Он не психолог, – объясняет Сохатый.

– Ну и что? А кто он? – нервничает красавица.

– Он клоун.

– Клоун? Ну и что? У него нельзя получить консультацию, у вашего клоуна?

– Нет, он консультаций не дает, – за меня решает Сохатый.

Мог бы вообще и у самого клоуна спросить. Кто лучше клоуна может помочь справиться со страхом перед собственной красотой? У меня всегда получалось. С чем с чем, а с этим я справлялся. Красавицы у меня начинали свою красоту воспринимать как свой позор. У них появлялось много новых проблем, но проблема страха перед собственной красотой уходила совершенно, тонула в собственном позоре. У девушки, наверное, был действительно сложный случай нарциссизма, если она решила обратиться ко мне, клоуну. И клоун ей помог бы. Но ревнивый, как все рыжие, Сохатый воспрепятствовал.

5.3

Домашние засаленные карты. Любовь к Даме Крести. Мне нравилось, что крести похожи на зимние ветки.

Первой, еще в детском саду, выпала Бубновая, скользнула по паркету. Сама простоватая непосредственность. Зина-Буби. Красное платье, золотые стрелы. Своей простоватой непосредственностью она меня чуть не прикончила. Это ее простоватое сожаление… На поверку пострашнее Пиковой.

Пиковую я сам чуть не прикончил. Я охранял тогда одну из древних башен Москвы. Благословенная работа, прекрасное место для резидента! Она уже пришла сумасшедшей, она была Дамой Пик. Что ее завело в эту обветшалую башню? Конечно, сумасшествие. Но я решил, что невыносимая любовь ко мне. Зашла она случайно, но у безумия не бывает случайностей. И я ее принял. Мы лежали на замусоренном земляном дне башни и смотрели ввысь. Я рассказал ей о недавнем своем сменщике здесь, лихорадочном и одержимом философе. О том, как он залез туда, наверх, и упал сюда, на дно, где мы теперь так счастливо лежим навзничь, сильно повредил лицо. Из башенных сторожей ушел, но зато окончательно озарился философией.

Девушку так поразил мой рассказ, что вскоре я нашел ее здесь же на дне башни. Она спрыгнула, когда я начал от нее исподволь избавляться, суеверно спроваживать Даму Пик.

Заглядываю, она лежит. Она догадалась обо мне.

– Я бросаю тебя, – сказала она, – твой друг прыгнул в философию, я же, наоборот, выпрыгиваю из нее. Ты меня ею замучил. Ты путаешь секс и философию. Это гнусно. Я хотела секса, ты мне его дал, но сказал, что это не секс, а философия. Я думала, что я чудовище. Но чудовищем оказался ты.

– Я клоун, – трепетал я над ней.

– Какой ты клоун! – презрительно ответила она. – Клоуны смешные, веселые. Ты же ужасно скучен, ужасно…

– Я шпион, – признался я униженно, впервые признался тогда и себе.

Шпионом быть на самом деле унизительно, поэтому некоторые из шпионов становятся суперменами.

– Что же ты сразу мне об этом не сказал?.. – укорила она.

Как она не понимала! Разве можно сразу о таком говорить? Какой же это шпион, если он сразу объявляет себя? В чем тогда резон его деятельности? Если он и объявляет, то только для того, чтобы ему никто не поверил, чтобы ему шутливо погрозили пальцем. А ведь с этой безумной красавицей я пытался быть искренним.

Философ, как и пристало, как кулачный боец Платон, упав, вышиб себе зубы, сломал нос. А она, как перышко, спустилась. Потом и в больнице была как перышко. Ее даже хотели фиксировать к койке, чтобы ее не сдуло, как перышко. Ничего почти не повредив, она только разбила свою красоту. Красота, как золотое яичко, скорлупками осталась на дне древней башни. Словно бы сошла позолота, и она черной тенью ушла от меня. Мне много счастья не надо. Чуть-чуть! Я чуточку себе отщипну, потом буду пропитывать этот лоскуток слезами. Я потихоньку шью себе лоскутное трико шута, как вы не понимаете…

Дама Червы была пораньше. В цирковом училище акробатка. Слишком знойная, сладкая, как сахарная вата, до моментального пресыщения. Я преследовал ее по пятам, подстерегал, тянул куда-то шало, вязко – хотелось сахарной ваты. Она была очень гибкая, ее ожидала, конечно, карьера женщины-змеи. Она складывалась и не раскладывалась, у нее были до жути маленькие стопы, но свалить ее с этих стоп оказывалось затруднительно, ее тело плавно сокращалось так, что она не падала, а обвисала на мне, словно прилипала. Я ее мыл, надевал на ее детского размера ноги полосатые носки. А потом выпроводил ее – пресытился в момент. Ее алое сердце поднималось над горизонтом с укором.

– Не поступай так больше ни с кем, – наказывала она мне.

– А что произошло? – интересовался я.

– Ты не заметил? – улыбнулась она.

– Нет, – ответил я, – в том то и дело, в том то и беда.

И вот – Дама Крести.

Я ждал явки с ней с детских засаленных карт, и она нарисовалась, вырисовалась. Смутило только, что у нее обнаружились широкие щиколотки. Карточная дама, как створки крыльев бабочки, дублирована сама собой, она сама себе двойник, она тоже способна порхать в ловких пальцах. А ходит не она, ходят ею. И вот в скрытой фазе обнаружился переизбыток плоти, слишком плотные ноги. Но голая она действительно, как голые ветки. То есть за окном. Словно ты смотришь на нее, когда она голая, как через окно на голые ветки. Она снаружи, открыта, почти обнародована, хотя бы галками и воробьями. Хорошо, что ни к тем ни к другим никто всерьез не прислушивается. Они кричат, чирикают о наготе веток, поднимают тревогу, но никто не обращает внимания. Так и нагота Гаты. Она снаружи, а ты укромно внутри. Так хочется из окна дотянуться до ветки, кажется, что можно, что близко. Или чего доброго перепрыгнуть на нее. Да, вот такой сумасбродный прыжок к наготе.

Если действительно вспоминать, то была еще одна Буби, но о ней я забыл еще крепче, чем о Зине. А сейчас вдруг вспомнилось. Дело в том, что ничего забывать нельзя, то есть что-нибудь забывать опасно, по возможности надо помнить всё. Немотивированный страх заставляет вспоминать, он изводит ночами из года в год, пока ты не вспомнишь какого-нибудь такого выпавшего звена своего прошлого, место которого и занимает звено страха и ощущения собственной неполноценности, бесперспективности. У меня странный письменный стол, я в нем предметы ищу месяцами. Ищу, ищу что-нибудь – и не нахожу. А потом роюсь уже по другому поводу и вдруг нахожу то, что так долго искал, ради чего выгружал ящик письменного стола, перебирал каждый предмет. Также я просыпаюсь часа в четыре утра и начинаю копошиться в своей памяти.

Вторая Дама Бубен вспомнилась на эскалаторе метро. В последнюю встречу мы с ней поднимались на эскалаторе метро, она стояла на две ступени выше меня и запустила мне бледные пальцы в волосы. «Последний раз поерошить ваши волосы, Ваня…» – сказала она ласково и как бы чуть сиротливо. Тогда же я уже обнаружил пропажу в памяти, я попытался поймать в душе то, что я испытывал к этой Буби, но, к изумлению своему, промахнулся. Там ничего не было! Как вырванный зуб привычно ищешь языком и не находишь во рту.

Эта Буби была такая светлая, почти альбинос, только глаза не красные, а темно-серые. Мы работали вместе в издательстве, я попробовал сделать карьеру.

Я целовал Соню поздно вечером в парке, окунал свое лицо в воздух перед ее лицом, как в таз с холодной водой с похмелья, чтобы отошла с физиономии одутловатость. Так же я рассчитывал на быстрый эффект, когда целовал Соню. Под ногами шныряли черные котята, целый выводок. Потустороннее вторгается обыденно. Темный, как чугун, парк, черные котята и возле чугунного ствола, спиной к нему, белая Соня. Зимой ночью достаточно одной звезды, чтобы от снега стало светло. Не знаю, была наверху звезда, но белое пятно стояло передо мной с такой же обыденной потусторонностью, как шмыгали под ногами котята.

Проснулся я в одиночестве и все равно с опухшим лицом. Заблаговременные поцелуи не помогли.

Более-менее все-таки удачно попал я в эту масть единожды, когда дерзко подошел к очному особняку. Потом же она сама меня крыла и била. Соня меня продинамила и подсидела, стала моей прямой руководительницей на издательской должности. Я обиделся, я думал, она только со мной так. Но оказалось, что эту печальную, заунывную динаму она способна крутить вновь и вновь. Гораздо более искушенный наш босс Денис тоже попал в ее оборот. Он широко улыбался Соне, прикладывал к груди растопыренные пальцы и, пренебрегая присутствием других подчиненных, доверчиво признавался: «Я просто развратный мужчина!»