Женщины, государство и революция

Однако Бебель продолжил борьбу за женский вопрос, поставив его в порядок дня партийной практики. В 1876 году в рамках избирательной кампании 1876–1877 по инициативе Бебеля в Лейпциге было созвано первое в Германии женское политическое собрание, на котором вождь социал-демократов изложил свой взгляд на женский вопрос[39] и призвал женщин агитировать своих мужей голосовать за социал-демократов, отстаивающих полное политическое и социальное равноправие обоих полов. «Собрание прошло как нельзя лучше. Это было первое собрание, на котором женщины призывались к политической деятельности во время предвыборной кампании», – впоследствии вспоминал Бебель[40].

Когда в 1891 году на съезде СДПГ в городе Эрфурте была принята новая программа партии, в соответствии с упомянутыми книгами Ф. Энгельса и А. Бебеля в нее был включен пункт о положении женщины и роли семьи в будущем обществе. Карл Каутский, разъясняя положения Эрфуртской программы, писал, что по мнению социал-демократии, «для каждого особого способа производства существует также и своя особая форма домоводства, которой, в свою очередь, соответствует и своя особая форма семьи. Мы считаем ныне существующую форму семьи не последней ее формой и ожидаем, что новая форма общества разовьет и новую форму семьи»[41]. Так женский вопрос впервые был прямо оговорен в программе крупной парламентской партии. Влияние Эрфуртской программы на социал-демократическое движение трудно переоценить: фактически большинство партий, входящих во Второй интернационал, где германская социал-демократия играла роль если не дирижера, то точно первой скрипки, писали собственные программы по образцу Эрфуртской. Вот и Владимир Ильич Ленин, разрабатывая в конце 1899 года проект программы РСДРП, недавно образованной на съезде в Минске, настоятельно предлагал включить в нее отдельным пунктом «установление полного равенства прав женщины с мужчиной»[42]. В свою очередь, программа партии, принятая на II съезде РСДРП в 1903 году, вызвала значительно меньше дискуссий, нежели ее устав, расколовший молодую организацию на две фракции: большевиков и меньшевиков. И в тексте программы мы видим ряд пунктов, касающихся полового равноправия и женского вопроса[43].

В 1891–1892 годах «Женщина и социализм» была выпущена в Германии в восьми изданиях. Стремительный рост популярности книги Бебеля и включение ряда ее положений в партийную программу вынудили противников социал-демократии выступить с резкой критикой. Амбассадором этой кампании стал основатель либеральной Немецкой партии свободомыслящих (Deutsche Freisinnige Partei, DFP), депутат рейхстага Евгений Рихтер, выпустивший в начале 1893 года брошюрку «Социал-демократические картинки будущего», представлявшую собой, в сущности, первую ласточку жанра политической антиутопии. Когда в марте 1893 года в рейхстаге вспыхнули жаркие дебаты о «государстве будущего», Рихтер язвительно цитировал фрагменты книги Бебеля, в особенности те, где речь шла о положении женщины в будущем социал-демократическом государстве. «Да почитайте только, коллега, книгу Бебеля! – насмешливо восклицал Рихтер, обращаясь к одному из депутатов-либералов. – Нельзя будет взять прислугу для ухода за детьми и для приготовления обеда, так как работница должна будет работать наравне с мужчиной!.. Там сказано: домашнее хозяйство должно быть сведено до минимума; кухни больше не будет; мы устроим большие центральные заведения для приготовления пищи, большие центральные заведения для собирания и удаления нечистот, большие центральные прачечные: там будет сосредоточена вся соответствующая работа. <..> Отделяя детей от родителей, отдавая их на воспитание государству, ограничивая домашнее хозяйство самым необходимым, вы придете к тем порядкам, которые я нарисовал, то есть к полному уничтожению семьи и домашней жизни, что повлечет за собой катастрофу в социал-демократическом государстве»[44]. Вряд ли почтенный свободомыслящий депутат мог тогда предположить, насколько точно он сможет предугадать в своих экстраполяциях, основанных на строках из книги Бебеля, коммунальные эксперименты советских архитекторов.

В России рост популярности социал-демократических идей и количества соответствующих кружков породил забавный парадокс: о воззрениях Бебеля на устройство будущего общества русский читатель узнал из сатирической брошюры Евгения Рихтера, перевод которой был дозволен цензурой к печати уже 26 июня 1892 года. В специальном предисловии, которым снабдили русское издание, сообщалось, что «крайности социально-демократических воззрений, которые в конечных своих выводах приводят к совершенному отрицанию свободы отдельной личности, представляются очень многим величайшею опасностью нашего времени»[45]. Всего с 1893 по 1917 год книга Рихтера была издана в России семь раз, причем шесть изданий пришлись на Первую русскую революцию 1905–1907 годов, и пять из них вышли в издательстве А.С. Суворина.

Путь критикуемой Рихтером книги Бебеля «Женщина и социализм» был более тернист, поскольку ее легальное издание в России по цензурным соображениям было невозможно. Первый ее перевод на русский язык вышел в Лондоне в 1895 году и был весьма скверного качества[46]. Кроме того, полиграфически книга мало удовлетворяла нуждам подпольного импорта, в частности, была напечатана на плотной бумаге, что затрудняло ее нелегальный провоз в царскую Россию в условном кофре с двойным дном. В 1900 году в Петербурге была сделана попытка легально издать новый перевод труда Бебеля. И тем не менее, значительно более широкое распространение среди охотников до запрещенной литературы получило издание, предпринятое Г.А. Куклиным в Женеве в 1904 году. Для него социал-демократ Владимир Поссе произвел качественный перевод с последнего на тот момент 34-го немецкого издания[47]. Издатель учел и необходимость нелегального транспорта для преодоления административных и цензурных препон, выстроенных самодержавием на пути книги к русскому читателю: толщина 540-страничной книги, напечатанной на тонкой папиросной бумаге, составляла всего 9 мм. Год спустя после ее выхода в России была провозглашена свобода печати, и российский книжный рынок наводнили десятки редакций книги «Женщина и социализм» Бебеля под разными заглавиями и в разных переводах. Кроме того, отдельными изданиями выходили краткие выдержки из книги, пересказы, а также главы «Социализация общества» и «Будущее общество»[48].

Востребованность и распространенность книги Августа Бебеля в России была весьма заметна уже до Первой русской революции. Бебель был нечастым примером вождя, вышедшего из рабочей среды, и потому привлекал российских пролетариев. Не случайно Михаил Бруснев, организовавший в 1889 году один из первых в России марксистских кружков, вспоминал: «Бебель был нашим идеалом, и мы хотели из своих слушателей-рабочих выработать будущих российских Бебелей»[49]. Во время жандармских облав на участников рабочих кружков у них нередко находили немецкое издание книги «Женщина и социализм», как это было, например, в Киеве[50]. Будущий большевик и партийный историк Мартын Лядов, занимавшийся социал-демократической кружковой работой в Москве, вспоминал, что в 1893 году «с финансовой целью» он предпринял перевод и издание на гектографе книги Бебеля и «Эрфуртскую программу» с комментариями Каутского. «Отпечатанные книги эти мы распродавали студентам за сравнительно дорогую плату, а некоторые экземпляры за плату давали им читать»[51].

В то время книга Чернышевского мыслящей молодежи уже казалась старомодной. Н. Валентинов вспоминал, как в начале 1904 года, сидя за столиком в одном из женевских кафе с Лениным, Воровским и Гусевым, стал участником разговора о «литературных произведениях, имевших некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько „отцветавших“, что, кроме скуки и равнодушия, они ничего не встречали». И когда Валентинов, бывший на 10 лет младше Ленина и Воровского, предложил включить в список таких произведений роман Чернышевского «Что делать?», это предложение вызвало резкую отповедь Владимира Ильича, яростно защищавшего своего кумира[52]. И все же, как бы ни хотелось Ленину, его любимого Чернышевского революционно настроенная молодежь читала реже. Зато в моду вошла книга Бебеля, откуда молодые люди продолжали черпать фурьеристские взгляды на положение женщины и роль семьи в будущем обществе. В начале ХХ века молодые революционеры, как и их предшественники из 1870–1880-х годов, продолжали экспериментировать над своим бытом, создавая коммуны, подобные фаланстеру Фурье, ориентируясь при этом уже не на Чернышевского, а на Бебеля[53]. Как отмечала Александра Коллонтай, книга Бебеля «показала тот путь, по которому, не вредя классовому делу, и все же служа идее женской эмансипации, может спокойно шествовать рабочий класс»[54].

Но вернемся в август 1917 года. Продолжающаяся Первая мировая война катализировала процессы, о которых мечтали социал-демократы. Еще совсем недавно вряд ли можно было представить такое, но 5 февраля 1917 года на обложке популярного иллюстрированного журнала «Огонек» была опубликована фотография браковщицы снарядов, работавшей на одном из Петроградских заводов[55], а через неделю, 23 февраля 1917 года, работницы Торшиловской мануфактуры с Выборгской стороны, выйдя на демонстрацию по случаю Международного дня работниц, инициируют восстание, перешедшее в революцию, снесшую 300-летнюю власть династии Романовых. Обдумывая эти процессы в своем подполье в августе – сентябре 1917 года, создавая свой теоретический труд «Государство и революция», Владимир Ильич еще не представлял, насколько скоро предстоит перейти от теории к практике, в том числе и практике эмансипации женщин, в интересах как самих женщин (прежде всего, конечно, работниц и крестьянок), так и первого в мире государства диктатуры победившего пролетариата.

Вячеслав Николаевич Самоходкин, к.и. н., заведующий музеем «Шалаш В.И. Ленина» СПб ГБУК «Историко-культурный музейный комплекс в Разливе»

Женщины, государство и революция

Эту книгу я посвятила моим родителям Юдит и Лоуренсу Голдманам во имя их ценностей и идеалов

Когда большевики пришли к власти в 1917 году, многие из них были убеждены, что при социализме семья отомрет. Они представляли себе общество, в котором коммунальные столовые, детские сады и общественные прачечные заменят неоплачиваемый труд женщин по дому. Освободившись от домашнего бремени, женщины достигнут равенства с мужчинами. Взаимная привязанность и уважение заменят правовую и экономическую зависимость как основу отношений между полами. Поэтому целое поколение советских законодателей разрабатывало законы, способствовавшие освобождению женщин и «отмиранию» семьи. В 1920 году они легализовали аборты и сделали их бесплатными. Однако к 1936 году социальные эксперименты уступили место все более консервативным решениям, направленным на укрепление традиционных семейных уз и роли женщины в общественном воспроизводстве. Государство объявило аборты вне закона. Партийные чиновники осудили революционные идеи 1920-х годов как «мелкобуржуазную анархистскую пропаганду». В этой книге исследуется этот великий социальный переворот, особое внимание уделяется динамичным отношениям между государством и обществом в период отхода от идеологии революции. В ней исследуется, как женщины, крестьяне и осиротевшие беспризорники отвечали на попытки большевиков перестроить семью и как их мнения и опыт, в свою очередь, использовались государством для удовлетворения собственных потребностей.

Благодарности

Многие люди и учреждения помогали мне в работе над этим проектом. Гранты Совета по международным исследованиям и обменам позволили мне проводить исследования в Соединенных Штатах в 1983–1984 годах и в Советском Союзе в 1984–1985 годах. Совет по исследованиям в области социальных наук предоставил двухлетнее финансирование, а Национальный фонд гуманитарных наук выделил гранты на лето 1989 года и на 1990–1991 учебный год. Исторический факультет Университета Карнеги-Меллон освободил меня от преподавательских обязанностей на один семестр. Я выражаю благодарность нескольким издателям за разрешение вновь опубликовать некоторые материалы. Части главы 6 уже были представлены в книгах: Working-Class Women and the 'Withering Away' of the Family: Popular Responses to Family Policy // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / ed. Sheila Fitzpatrick, Alexander Rabinowitch, Richard Stites. – Indiana University Press: Bloomington, 1991; Freedom and Its Consequences: The Debate on the Soviet Family Code of 1926 // Russian History. – 1984. Vol. 11. – № 4. Глава 7 впервые была опубликована в книге: Abortion, the State and Soviet Women, 1917–1936 // Russian Women: Accommodation, Resistance, Transformation / ed. Barbara Clements, Barbara Engel, Christine Worobec. – Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1991. О.И. Чистяков, Юрий Дружников, Кэрол Леонард, Кейт Линч, Ричард Пизани, Лесли Роуланд, Кен Страус, Ричард Стайтс и Рональд Суни заслуживают благодарности за помощь и комментарии на разных этапах работы. Эми Стэнли охотно читала и обсуждала, помогала на всех этапах и во всем и была рядом в лучшие и худшие моменты. Барбара Клементс потратила немало времени, чтобы сделать рукопись намного лучше, и я благодарна ей за ее усилия. Важные критические замечания, советы и готовность делиться идеями и возможностями Барбары Энгель стали для меня примером того, как в профессиональной сфере женщины могут помогать друг другу в продвижении общего проекта. На нашей первой встрече в мрачной комнате общежития Московского государственного университета мы начали дискуссию о женщинах, которая продолжалась на протяжении многих лет в самых разных и невероятных ситуациях. Хочу поблагодарить своего руководителя Альфреда Дж. Рибера за помощь и за то, что он протянул руку помощи в критический момент. Больше всего я хочу поблагодарить своего мужа Маркуса Редикера. Идеи этой книги являлись частью продолжительного разговора о политике, и он, как никто другой, помог мне сформировать ее содержание, стиль и направление. Он был моим главным источником вдохновения, моим самым острым критиком и всегда – моим первым читателем.

1

Истоки большевистского видения: любовь без ограничений

Женщины свободны

Любопытный факт: в каждом крупном революционном движении вопрос о «свободной любви» выступает на передний план.

Фридрих Энгельс, 1883[56]

[Семья] будет отправлена в музей древностей, чтобы покоиться рядом с прялкой и бронзовым топором, рядом с экипажем, паровозом и проволочным телефоном.

С. Я. Вольфсон, советский философ и социолог, 1929[57]

В октябре 1918 года, спустя всего один год после прихода к власти большевиков, ВЦИК, законодательный орган Советов, утвердил полный Кодекс законов о браке, семье и опеке. Кодекс закрепил в законе революционное видение общественных отношений, основанное на равноправии женщин и «отмирании» семьи. По словам молодого идеалистически настроенного автора нового Семейного кодекса Александра Гойхбарга, он готовил почву для того времени, когда «сковыванье мужа и жены станет совершенно излишним». Соответственно, кодекс был построен с учетом собственного устаревания. Гойхбарг писал: «Пролетарская власть строит свои кодексы, как и все свои законы, диалектически, строит их так, чтобы каждый день их существования подрывал необходимость их существования». Короче говоря, цель закона – «сделать излишними законы»[58].

Гойхбарг и его соратники-революционеры вполне ожидали, что отомрут не только брак и семья, но и закон и государство. Ленин тщательно проанализировал будущее государства в своем знаменитом сочинении «Государство и революция», написанном в сентябре 1917 года, всего за месяц до прихода большевиков к власти. Основываясь на широко растиражированных высказываниях Маркса и Энгельса о природе государства, идеи, изложенные в «Государстве и Революции», в конечном итоге стали представлять более утопическое, склонное к либертарианству[59] и антистатизму[60] направление в противоречивом корпусе собственных мыслей Ленина, а также последующей марксистской теории. Яростно выступая против реформизма в социал-демократическом движении, Ленин считал, что победившие революционеры должны разрушить буржуазное государство и создать на его месте новое. При этом новая «диктатура пролетариата» будет в подавляющем большинстве демократической, ее власть будет мобилизована исключительно для устранения прежних эксплуататоров. Ее цель – подавление меньшинства большинством – будет «дело настолько, сравнительно, легкое, простое и естественное», что «народ подавить эксплуататоров может и при очень простой „машине“». По словам Ленина, раз большинство народа само подавляет своих угнетателей, то «особая сила» для подавления уже не нужна! В этом смысле государство начинает отмирать[61].

Идеи, изложенные в «Государстве и революции», оказывали влияние на большевистское мышление вплоть до 1930-х годов. Знаменитое высказывание Энгельса, часто цитируемое Лениным, о том, что государственный механизм будет помещен «в музей древностей, рядом с прялкой и бронзовым топором»[62], было почти дословно повторено в 1929 году С.Я. Вольфсоном, советским социологом, применительно к семье. Юристы, социальные теоретики и активисты представили сложные теоретические и исторические анализы в поддержку этих взглядов. Вкратце, большевики считали, что капитализм создал новое противоречие, наиболее болезненно ощущаемое женщинами, между условиями работы и потребностями семьи. Поскольку с приходом индустриализации все больше женщин были вынуждены работать за зарплату, конфликт между потребностями производства и воспроизводства привел к высокой детской смертности, неполным семьям, безнадзорным детям и хроническим проблемам со здоровьем. Достаточно было заглянуть в грязные окна любого российского фабричного общежития XIX века, чтобы убедиться в их правоте. Женщины вышли на рынок труда, но на них по-прежнему лежала ответственность за воспитание детей, приготовление пищи, уборку, шитье, починку – бездумную рутину домашней работы, необходимой для семьи. Домашние обязанности не позволяли женщинам наравне с мужчинами входить в общественный мир работы, политики и творчества. Капитализм, по мнению большевиков, никогда не смог бы обеспечить систематическое решение проблемы двойного бремени, которое несли женщины.

Большевики утверждали, что только социализм может разрешить противоречие между трудом и семьей. При социализме домашний труд будет перенесен в общественную сферу: задачи, которые выполняли без оплаты миллионы отдельных женщин в своих домах, приняли бы на себя наемные работники коммунальных столовых, прачечных и детских учреждений. Женщины, освободившись от домашних обязанностей, получили бы доступ в публичную сферу наравне с мужчинами. Наконец, женщины в равной мере получали бы образование, заработную плату и возможность добиваться своих собственных целей и развития. В таких условиях необходимость в браке отпала бы. Мужчины и женщины могли бы сходиться и расходиться по своему усмотрению, не подвергаясь деформирующему давлению экономической зависимости и нужды. Свободные отношения постепенно заменили бы брак, поскольку государство перестало бы вмешиваться в союз между полами. Родители, независимо от их семейного положения, заботились бы о своих детях при поддержке государства; само понятие незаконнорожденности ушло бы в прошлое. Семья, лишившись своих прежних социальных функций, постепенно отмерла бы, уступив место полностью автономным, равноправным индивидам, свободным выбирать себе партнеров на основе любви и взаимного уважения.

Выбросьте хозяйственные горшки

В бурные месяцы после революции многие большевистские теоретики и активисты предсказывали скорый переход к новому общественному строю. На конференции работниц в 1918 году Инесса Арманд, заведующая женотделом партии, с наивной горячностью заявила: «Буржуазный строй упраздняется… Единичные, отдельные домашние хозяйства стали вредным пережитком, который только задерживает и затрудняет проведение новых форм распределения. Они должны быть отменены»[63]. Политика военного коммунизма (1918–1921) способствовала идее, что новые социалистические формы быстро вытеснят старые. Государственное нормирование, общественные столовые, бесплатное питание для детей, натуральная оплата труда – все это поддерживало оптимистическую оценку того, что домашний труд скоро исчезнет. Первый нарком юстиции П.И. Стучка позже отмечал: «Период военного коммунизма показал нам одно: план свободной семьи будущего, когда исчезнет роль семьи как ячейки производства и потребления, как юридического лица, как социального страховщика, как оплота неравенства, как ячейки для кормления и воспитания детей»[64]. Александра Коллонтай, одна из немногих большевистских лидеров женского пола, автор многочисленных работ по женскому вопросу, оптимистично оценила ослабленное состояние семьи в конце гражданской войны и провозгласила ее уже изжившей себя: «В настоящий момент, когда в общий план народного хозяйства входит общественное питание как самостоятельная отрасль, вытесняющая индивидуальное потребление, за семьей пролетариев не остается ни одной хозяйственной, т. е. ни одной скрепы, которая на протяжении веков создавала ее устойчивость». Государство уже взяло на себя воспитание и содержание детей, объясняла Коллонтай, и когда домашний труд перейдет в сферу наемного труда, от семьи не останется ничего, кроме «духовно-душевной связи». Институт брака потерял актуальность, поскольку он не имеет «никаких хозяйственных или социальных заданий» и больше не требует «учета, контроля или руководства со стороны коллектива»[65].

Возможно, энтузиазм Коллонтай был несколько преждевременным, но она была не одинока в своих мыслях. Юристы, члены партии, специалисты по социальному планированию, активисты женского движения и другие на протяжении 1920-х годов широко пропагандировали идею скорого отмирания семьи. Сотни памфлетов, книг и статей о создании «новой жизни» при социализме были опубликованы для научной и массовой аудитории[66]. В среде молодежи разгорались дискуссии. Под сомнение ставились разделение труда по признаку пола, правовые основы семьи, моральный авторитет и экономическая эффективность. Хотя теоретики партии разделяли мнение о том, что семья рано или поздно отомрет, они высказывали множество разногласий по поводу семейных и общественных отношений. Партия не имела официальной точки зрения, и мнения высказывались свободно, особенно по таким спорным вопросам, как сексуальные отношения, воспитание детей и необходимость семьи в период перехода к социализму.

Учитывая, что семья, по общему мнению, должна была исчезнуть, вопрос о том, как организовать домашний труд, вызвал широкую дискуссию. Ленин неоднократно говорил и писал о необходимости обобществления домашнего труда, называя его «самым непроизводительным, самым диким и самым тяжким трудом, какой осуществляет женщина»[67]. Не стесняясь в выражениях, он писал, что «мелкая работа по дому подавляет» и «унижает» женщину, «приковывает ее к кухне и детской, где она тратит свой труд на мелкую, отупляющую, непроизводительную работу». Ленин явно презирал работу по дому. Он утверждал, что для «полного освобождения женщины» и для действительного равенства ее с мужчиной нужно, чтобы было общественное хозяйство и чтобы женщина участвовала в общем производительном труде[68].

Коллонтай также утверждала, что при социализме все домашние дела будут ликвидированы, а потребление перестанет быть индивидуальным и внутренним семейным делом. Частная кухня будет заменена общественной столовой. Шитье, чистка и стирка, как и горное дело, металлургия и машиностроение, станут отраслями народного хозяйства. Семья, по мнению Коллонтай, представляла собой неэффективное использование труда, пищи и топлива. «С точки зрения народного хозяйства» семья «должна быть признана не только бесполезной, но и вредной»[69]. А известный советский экономист Евгений Преображенский отмечал, что традиционное разделение труда в семье мешает женщине достичь подлинного равноправия, так как «семья и домашнее хозяйство ложится всей тяжестью прежде всего на нее». Единственным выходом, по мнению Преображенского, был «большой общественный котел, разбивающий домашние горшки»[70].

В отличие от современных феминисток, выступающих за перераспределение домашних обязанностей внутри семьи и увеличение доли мужчин в домашнем хозяйстве, большевистские теоретики стремились перенести домашнюю работу в общественную сферу. Преображенский четко выразил это различие. «Задача наша состоит не в том, чтобы добиться справедливости в деле распределения труда между полами, – писал он. – Задача заключается в том, чтоб женщину и мужчину освободить от кустарничества в деле воспитания детей»[71]. Ликвидация семьи, а не конфликт полов в ней была ключом к эмансипации женщин. Социализация домашнего труда устранила бы зависимость женщин от мужчин и способствовала бы новой свободе в отношениях между полами. Троцкий заявлял, что «стирать белье должна хорошая общественная прачечная. Кормить – хороший общественный ресторан. Обшивать – швейная мастерская», и тогда «связь мужа и жены освобождается от всего внешнего, постороннего, навязанного, случайного». Возникнут новые отношения, ни для кого не обязательные, определяемые «только взаимным влечением»[72]. Советский брачный идеал 1920-х годов – это партнерство равных, союз товарищей, основанный на взаимной привязанности и объединенный общими интересами[73].