Остров Вольности

Горст присвистнул.

– А нам-то, простым смертным, ничего не дали. Только пинка под зад.

– Но… – Элиас смотрел на рыбку. – Но она одна. Одна рыбка из двух дуг. Мне вручали её как… как целое.

Торвальд оторвался от лаза и вернулся к нарам. Теперь он смотрел на Элиаса с неожиданной, почти клинической внимательностью.

– Одна? Это… странно. Их обычно выдают парой. Две отдельные рыбки, соединённые цепью. Одна – тебе. Другую… – Он запнулся, и в его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, личное. – Другую отдают твоей жене. Чтобы союз был скреплён. Чтобы она помнила, к какому потоку принадлежит. Но одна… – Он покачал головой. – Одна – это усечённый символ. Это как… как одна половинка заклёпки. Бесполезная вещь без пары. Либо тебя сочли настолько никем, что не стали утруждаться полноценным обрядом. Либо… – Он прищурился. – Либо твоя пара уже была кому-то выдана раньше. Или её отказались принять.

Мысль ударила Элиаса, как молотком по наковальне. Арина. Фиолетовое гранитовое ожерелье на её шее, а не эта жалкая золотая безделушка. Пара его рыбки была отвергнута. Ей выдали другой символ, символ иного потока – потока милости маркиза. Его одиночная рыбка была не символом единства, а клеймом отверженного, человека, чей союз был разорван ещё до того, как он вернулся.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Янык, нарушая гнетущее молчание. – Такие тонкости…

Торвальд вздохнул, и этот вздох был полон такой усталости, что, казалось, он длился долгие месяцы его неволи.

– Моя жена… Лидра. Когда я вернулся с холмов – не героем, а калекой с пустыми глазами и пустым кошельком, – ей предложили «почётную долю». Уйти служить в новый Храм Победы. Жрицей-хранительницей скрижалей. Пожизненно. С обетом безбрачия и отречения от мирской семьи. За это ей бы обеспечили хлеб, крышу над головой, уважение. А мне… мне дали бы покой и, возможно, мелкую должность. – Он горько усмехнулся. – Она… она была умна. И боялась голода. И видела, во что я превратился. Она согласилась.

Он замолчал, сжимая и разжимая кулак со шрамами.

– Я мог приходить к ней. Раз в месяц. Стоять по ту сторону решётки в приёмной храма. Говорить о погоде. О быте. Смотреть, как её лицо, которое я помнил смеющимся, становится всё более неподвижным, как у тех мраморных нимф в парках. Платонические отношения, да. Я был её прошлым, от которого она отреклась ради безопасности в новом мире. А потом… потом я начал говорить. На одной из таких встреч. О холмах. О том, что наша жертва была бессмысленной. Она не сказала мне замолчать. Она просто перестала смотреть мне в глаза. А через неделю пришла стража. «Мрачная Госпожа» проявила интерес. Сказали, что Лидра подала прошение о моей «реабилитации через полезный труд вдали от болезненных воспоминаний». Так я оказался здесь. Может, меня упрятали за то, что я говорил вам сейчас. А может, просто потому, что я был живым, ходячим укором её новому, чистому существованию. Мёртвых героев – чтят. Живых, разбитых и говорящих правду, – удаляют. Вот откуда я знаю про их символы. Я изучил всю эту храмовую мишуру, пытаясь понять, в какой же поток она вписалась. И что она за рыба теперь без меня.

После этого в трюме стало тихо. Шум волн и скрип дерева теперь казались не просто фоном, а саундтреком к полному крушению всех иллюзий. Элиас зажал золотую рыбку в кулаке. Холодный металл впивался в ладонь.

Одна рыба.

Что она могла значить?

Мысли налетали вихрем, нестройные и колючие.

Знак вдовства. Его «половина» была мертва для государства. Он – человек без связей, одинокий атом. Рыбка, выброшенная на берег. Знак разрыва. Союз расторгнут указом свыше. Он – отход, обрезок, усечённая связь. Ирония. Ему дали символ единства, лишив единства. «Вот твой идеал. Посмотри, как легко мы его для тебя разрушили. И носи его обломок». Или метка. Особый знак для надзирателей: «Этот – с историей предательства сверху. Его некому защитить. Можно не церемониться».

Но все эти варианты сливались в один горький осадок. Вся его ярость у колодца, вся горечь от рассказа Торвальда, вся холодная боль от вида Арины с чужими фиолетовыми гранитами – всё это сжималось теперь в один маленький, холодный, абсурдный предмет. Этот кусок металла был квинтэссенцией лжи нового мира. Красивая форма, внутри – пустота и ложь. Символ, которым вытирали ноги.

Элиас смотрел на сжатый кулак.

– Значит, я… я даже не полная рыбка, – наконец выдохнул Элиас, и в его голосе не было уже ни злости, ни отчаяния. – Я обрубок. Осколок. Мне выдали ярлык на то, чего у меня нет и не будет.

Торвальд мрачно кивнул.

– Добро пожаловать в клуб обрубков. Здесь все такие. У Яныка отняли дело жизни – море и семью. У Горста – его знание и свободу. У меня – прошлое и жену. А у тебя… Теперь ты свободен. Свободен от иллюзий. Осталось только выжить. А потом, может быть, найти, что с этой свободой делать.

Элиас разжал кулак. Золотая рыбка лежала на его потной, грязной ладони. Он посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. Потом с силой швырнул её в угол отсека, где она со звоном ударилась о деревянную балку и закатилась в щель между досками.

– Нахрен её, – тихо сказал он. – Пусть там лежит.

Больше они не говорили. Они лежали в темноте, каждый на своих нарах, слушая вой ветра в такелаже.

Дни в трюме слились в одно долгое, солёное забытьё. Но на десятый день монотонный гул волн и скрип уключин сменился новыми звуками: криками чаек, отдалёнными окриками с других судов, гулом жизни огромного порта. «Жёлтый Флаг» замедлил ход, и в трюм ворвался не только свет, но и странный запах – не рыбы и гнили, а пряностей, горячего масла и чего-то едкого, химического.

Их не выводили на палубу, но через решётчатый люк и узкие лазы было видно отблески необычного света. Не белого и не золотого, а глубокого, пульсирующего алого.

– Куда мы приперлись? – прошипел один из заключеных. – Ад, что ли?

– Хуже, – мрачно отозвался Торвальд, не подходя к свету. – Цивилизацию смотрим.

Элиас и Янык втиснулись рядом с Горстом. То, что они увидели, заставило их забыть о духоте и отчаянии.

Они проплывали мимо столицы. Но это был не Минрин с его вымеренной геометрией белого известняка. Это было что-то органическое и чудовищное. Весь город, казалось, был высечен из единой скалы кроваво-красного цвета. Башни, стены, мосты, даже крыши домов – всё переливалось оттенками застывшей лавы, запёкшейся крови и спелого граната. Солнце, стоявшее в зените, било в эти плоскости, и город пылал, ослепительный и жуткий.

– Господи… – прошептал Янык. – Весь из красного камня.

– Камень? – усмехнулся Горст, щурясь. – Ты глаза протри, земляк. Присмотрись к граням. Видишь, у основания башни, в тени? Это не красное. Это… обычный светлый камень. Как у нас.

Они всмотрелись. И правда, в глубоких тенях, куда не попадало солнце, стена была бледно-серой, почти белой. Но стоило лучу скользнуть по её поверхности, как камень будто загорался изнутри, наливаясь рубиновым свечением.

– Это… магия? – неуверенно спросил Элиас.

– Магия, хе, – фыркнул Горст. – Химия. Видишь те желоба под карнизами? И эти трубы? Это не водосточные. Это для краски. Невидимой. Я такие штуки слышал. Пигмент, который днём, на солнце, светится красным. А ночью, или в тени, он прозрачен. Они просто покрыли весь город этой дрянью. Дорого. Очень дорого. Целый город выкрасить… У них либо золотые горы, либо самый наглый в мире блеф.

Корабль медленно втягивался в акваторию порта. Теперь они могли разглядеть детали. Гавань была перегорожена массивной цепью, звенья которой были толщиной в бревно. Её опускали и поднимали лебёдки с двух берегов. К причалам теснились десятки кораблей – не широкие, неуклюжие транспорты, как их «Жёлтый Флаг», а узкие, стремительные каравеллы с высокими мачтами. На всех реях развевались флаги и вымпелы, но ни на одном не было герба или лика правителя – только геометрические узоры, стилизованные крабы и сложные числовые коды.

Воздух гудел от активности. Голоса не звучали громко – здесь не кричали. Здесь торговались. Чёткие, быстрые диалоги, щёлканье счётов, скрип перьев по пергаменту. На набережной люди в одеждах всех оттенков багрянца – от тёмно-лилового до ярко-алого – осматривали товары, не прикасаясь к ним, лишь кивая или делая отметки на восковых табличках.

– Смотри-ка, – ткнул пальцем Янык. – Видишь того толстяка в плаще цвета старого вина? Он не покупает бочки. Он покупает… бумажку на бочки. Смотри, дал серебро, получил пергамент с печатями, и пошёл. А бочки даже с корабля не выгружают. И корабль уже отчаливает. Что он купил? Право на бочки, которых здесь нет?

Торвальд мрачно наблюдал за солдатами на стенах. Они не походили на легионеров. Их доспехи были лёгкими, почти декоративными, больше похожими на униформу. Они не патрулировали – они стояли на постах, наблюдая не за горизонтом, а за происходящим на улицах, как надзиратели на рынке.

– Они воюют? – повторил про себя Элиас слова коменданта. – Нет. Они просто… управляют.

– Заткнитесь уже, – раздался хриплый голос из темноты трюма. Это был пожилой заключённый, которого все звали Деда. – Одни города смотрят, другие города обсуждаете… Дайте поспать перед каторгой. Наслаждаться их красками будут те, у кого есть золото, а не те, у кого кандалы.

Янык хотел огрызнуться, но замолчал. Деда был прав. Этот сверкающий ад был не для них. Он был воплощением той самой силы, которая победила даже страх коменданта. И она была красивой. Пугающе красивой.

«Жёлтый Флаг» простоял в порту недолго, ровно столько, чтобы принять на борт несколько ящиков под охраной людей в тёмно-багровых плащах – «счетоводов», как сразу определил Горст. Ящики были тяжёлыми, с характерным звоном монет. Затем цепь опустили, и корабль снова вышел в открытое море. Когда город скрылся за горизонтом, наступила ночь. И кто-то из заключённых, выглянув в последний раз, ахнул.

– Смотрите… Луна.

Они прильнули к щелям. В лунном свете, холодном и серебристом, город-призрак на берегу уже не пылал. Он светился ровным, фосфоресцирующим белым светом, как призрачный двойник Минрина. Тот же порядок, те же прямые линии, но словно вырезанные из лунного камня. Пигмент, активный на солнце, под луной становился невидимым, обнажая истинный, бледный материал стен.

– Защитная магия, – пробормотал Янык. – Днём – устрашение. Ночью – невидимость для врага.

– Или просто экономия, – сказал Горст без былого ехидства. – Зачем красить то, чего никто не видит? Ночью все спят. Или считают прибыль.

Это зрелище – два города в одном, багровый день и белая ночь – стало последним гвоздём в крышку их старой жизни.

Ещё неделю они шли на юг. Воздух становился гуще и солонее, небо – медным от жары. В одну знойную, безветренную полуденную вахту на горизонте показалась полоска земли. Не зелёной и не белой, а жёлто-бурой, как шкура мёртвого зверя. «Жёлтый Флаг» замедлил ход, но не пошёл к видимой вдалеке бухте. Вместо этого он замер на месте, едва заметный остров стал медленно вырастать из морской дымки.

– На выход! – рявкнул в трюм надзиратель. – Собирайте свои пожитки, которых у вас нет! Сейчас поплывёте на берег. Быстро!

Их выгнали на палубу. Солнце било в глаза, отражаясь от плоской, маслянистой воды. Вдоль борта качались три шлюпки. Заключённых, бормоча проклятия, стали грузить в них под присмотром стражников с арбалетами.

– Гребите, – коротко бросил старший по шлюпке, указав на вёсла. – Прямо на ту полосу песка. Не сбивайтесь.

Шлюпки отчалили. Сначала всё шло как обычно – тяжёлые взмахи вёсел, плеск, удаляющийся борт «Жёлтого Флага». Но не прошло и получаса, как одно из вёсел с глухим стуком ударилось о что-то твёрдое под водой. Ещё через несколько гребков стало ясно – они идут по мелководью. До берега было ещё добрых полтора-два километра, но вода едва доходила до бортов, а дно, покрытое острыми ракушками и скользкими водорослями, ясно проступало сквозь толщу.

– Что за чёрт? – пробормотал Янык, глядя на воду, в которой теперь можно было разглядеть каждую песчинку.

– Стоп! – скомандовал надзиратель в их лодке. Он встал во весь рост, оценивая глубину шестом. Вода едва доходила ему до пояса. Он усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. – Ладно, господа путешественники. Дальше – пешком. Вылезайте. Приятной прогулки.

– Вы с ума сошли?! – крикнул кто-то с другой шлюпки. – До берега километра два!

– Или плывите, – равнодушно ответил надзиратель, беря на изготовку арбалет. – Но если попробуете нырнуть или отклониться в сторону – получите болт между лопаток. Вода прозрачная, не спрячетесь. Вылезайте.

Пришлось повиноваться. Элиас первым перевалился через борт. Тёплая, густая вода оказалась ему по грудь. Дно было предательским – то твёрдым песком, то внезапными ямами. Следом, ругаясь, сползли остальные. Надзиратели остались в лодках, медленно гребя за ними, как пастухи за стадом утопающих овец.

Так начался их последний переход к Каракуму. Они брели. Сначала пытались идти нормально, но вода цепляла за ноги, одежда тянула вниз. Через двадцать минут мышцы ног горели, дыхание сбивалось. Кто-то попробовал плыть по-собачьи, но надзиратель тут же выстрелил болтом в воду в сантиметре от его головы.

– Шагать! Не нырять! – прозвучала команда.

Они шагали. Вода то спадала до пояса, то поднималась до подбородка, заставляя запрокидывать голову. В какой-то момент Элиас наступил на что-то скользкое и ушёл с головой, наглотавшись солёной воды. Его вытащил Торвальд, молча, одной железной хваткой.

Шли они больше полутора часов. Солнце палило нещадно, отражаясь от водной глади. Соль разъедала глаза и губы. Сильнейшие начали помогать слабым, почти тонущим. Они тащились, сплетаясь руками, как цепь каторжников, которых они вскоре станут. Янык, самый субтильный, уже не мог идти сам – его волокли за собой Элиас и бывший сержант. Горст, всегда полный ехидства, теперь молчал, стиснув зубы, и лишь его глаза горели немой, бессильной яростью.

Когда до берега оставалось метров триста, вода окончательно спала. Теперь они шли по колено в воде, по раскисшему песку, который засасывал ноги. Каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. За спиной у них оставался длинный, извилистый след, как будто по морю прошло раненое чудовище.

Наконец, первые из них вывалились на горячий, ослепительно жёлтый песок пляжа. Они падали, не в силах стоять, отплевываясь солёной водой и судорожно ловя ртом воздух. Ноги дрожали от напряжения, а кожа под мокрой одеждой была стёрта до крови ракушками и солью.

На берегу их уже ждали. Десяток человек в потрёпанной, когда-то серой форме с нашивками в виде сломанного меча. И один – в чистой, отутюженной рубахе и с плёткой на поясе. Это был начальник лагеря. Он наблюдал за их мучительным выходом на сушу с выражением холодного, научного интереса на лице, напоминавшем высохшую грушу.

Последние метры они ползли. Когда все заключённые, мокрые, задыхающиеся и полумёртвые, оказались на песке, начальник лагеря сделал шаг вперёд.

На причале их уже ждали. Десяток человек в потрёпанной, когда-то серой форме с нашивками в виде сломанного меча. И один – в чистой, отутюженной рубахе и с плёткой на поясе. Это был начальник лагеря. Он был невысок, жилист, с лицом, напоминающим высохшую грушу, и маленькими, очень внимательными глазками-бусинками. Он оценивающе смотрел на новоприбывших, пока их выстраивали в линию.

– Меня зовут Грот, – сказал он, не повышая голоса, но так, что было слышно каждое слово поверх шума прибоя. – Я – ваше солнце, ваша луна и ваш бог на этом паскудном клочке ракушечника. У вас есть полгода. Ровно. Чтобы построить форпост для приёма королевских кораблей. Причал, склады, казармы, сигнальную башню. Из того, что есть. – Он сделал паузу, обводя их безучастным взглядом. – Не построите – станете частью фундамента. Места в здешней земле хватит на всех. Вопросы?

Вопросов не было. Была лишь гнетущая тишина, нарушаемая криком чаек.

Грот медленно прошёлся вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Его взгляд скользнул по Элиасу, по Яныку, по Торвальду… и остановился на Горсте. Он замер, его брови поползли вверх.

– Как звать? – спросил он, подойдя вплотную.

– Горст, – буркнул тот, глядя куда-то мимо, в скалы.

– Горст? – Грот произнёс это так, будто услышал неприличную шутку. В его глазах вспыхнула не то злоба, не то холодное, садистское любопытство. Вся лагерная тишина натянулась, как струна. – Ты сказал – Горст?

– Да, – уже с вызовом ответил заключённый, наконец встретившись с ним взглядом. – Горст. Что, имя редкое?

– Редкое? – Грот усмехнулся, и это было страшнее крика. Он сделал шаг вперёд, и теперь его лицо было в сантиметре от лица Горста. – Это моё имя. Меня зовут Грот. А тебя… тебя звать «Песок». Или «Червяк». Но не Горст. Здесь может быть только один человек с таким… сильным именем. Это я. Понял, хамло?

Он говорил тихо, с какой-то интимной гадостью. Горст, почувствовав опасность, инстинктивно опустил глаза – жест подчинения, который он отработал за долгие годы мелкого жульничества.

Грот это заметил. Его рука молнией взметнулась и грубо вцепилась в подбородок Горста, задирая его лицо вверх.

– Ты что, быдло? Я не понял. Мой тёзка должен смотреть гордо! А ты что? Сыкун, что ли?

Пальцы Грота, жилистые и цепкие, как корни, впились не просто в кожу. Он нащупал угол нижней челюсти и с силой, рассчитанной причинить максимальную боль, начал сдавливать. Это был особый, тюремный приём – давление на нервные узлы и хрящ. Боль была невыносимой, острой и унизительной.

Горст ахнул, попытался вырваться, но двое надзирателей сразу схватили его за руки. Из его горла вырвался сдавленный, животный стон.

– О-о-о… – протянул Грот с фальшивым сочувствием. – Что это? Орёшь, как баба? Мужчина должен терпеть. Особенно мужчина с таким именем. Которого, впрочем, больше нет.

Он усилил давление. Раздался негромкий, но отчётливый хруст – не кости, а сместившегося сустава. Горст закричал, уже не стоном, а визгливым, полным ужаса и боли воплем, который разорвал звенящую тишину бухты.

Грот отпустил его. Горст рухнул на песок, держась за челюсть, из угла его рта текла слюна с кровью. Он не мог закрыть рот, его лицо было искажено гримасой страдания.

Надзиратель вытер пальцы о свою чистую рубаху.

– Видите? – спокойно обратился он к остальным. – Здесь не место для слабости. И не место для случайных тёзок. Имя – это ответственность. У этого её не было. – Он кивнул одному из своих людей. – Отнесите «Песок» в лазарет. Если выживет – у него будет новый шанс. На самой глубокой каменоломне.

Двое надзирателей подхватили стонущего Горста и потащили прочь. Грот снова обвёл взглядом оцепеневшую шеренгу. Его взгляд остановился на Элиасе, который сжимал кулаки, чувствуя, как его собственная челюсть сводит от напряжения.

– Остальные, – сказал Грот, и в его голосе снова звучала деловая, безличная интонация, – у вас полгода. Инструменты и первое задание вы получите у барака №1. Кто не выполнит норму к закату – останется без воды. Кто не выполнит задание через полгода…

Он не договорил. Просто посмотрел в сторону, куда уволокли Горста, и медленно, выразительно провел ребром ладони по собственному горлу. Жест был понятен без слов.

Потом он развернулся и пошёл в сторону своего барака.

Новоприбывших под крики и толчки повели к груде ржавых кирок, лопат и тачек. Элиас шёл, чувствуя на спине пристальный взгляд Торвальда. Они не смотрели друг на друга.

Когда Грота окончательно исчез из пОля зрения, Элиас сорвался, ударив кулаком по борту тачки.

– Да кому нужна эта дыра?! Чтобы мы тут сдохли? Ради этого мы через пол-моря пешком плелись?!

Янык и Торвальд молчали. Ответ пришёл со стороны. Мимо них, волоча ногу, проходил старый зек с лицом, напоминающим потрескавшуюся глину.

– Чтоб Алую Гавань удавить, новенький, – хрипло бросил он, не останавливаясь. – Ты в лужу смотришь, а они на карту глядят.

Элиас обернулся. Старик прислонился к бочке, доставая окурок.

– Какая карта? – спросил Элиас.

– Та, где Алое Королевство – горло, – старик махнул рукой на запад. – Через их перешеек все товары со всего юга идут. А мы, Белое Королевство – кулак. Сильный, тупой. Дотянуться не можем. А между нами – вот оно. – Он плюнул в сторону мелководья. – Лужа размером с тридевятое царство. Глубже четырех метров нет.

– И что? Мы тут флот построим?

Старик усмехнулся, выдыхая дым.

– Флот не надо. Каракум – он на краю этой лужи. Есть тут один проход, подводная ложбинка. Его углубить, причал поставить – и корабли с юга пойдут сюда, а не в Алую гавань. В три раза короче. Все их пошлины, вся власть – коту под хвост.

Мысль повисла в воздухе, чудовищная и простая.

– Такой важный остров… и никому не нужен, – пробормотал Элиас. – Никто не воюет.

– Потому что это не война, – проскрипел старик. – Это бухгалтерия. Свободный человек не полезет в эту мясорубку ни за какие деньги. Шторма тут корабли, как скорлупки, щёлкают. Из-за мелководья летом тут влажность и жарища как в парилке.

– А почему их, алых, здесь нет? – встрял Торвальд.

Старик посмотрел на него с плохо скрываемым презрением.

– Они не воюют. Они считают. У них не короли, а советы директоров. И ни один совет не одобрит стройку, где риски не посчитаны, а прибыль – через двадцать лет. Акционеры взбунтуются.

Он докурил, растоптал окурок.

– А у нас – воля государева. Можно в яму всё списать: и золото, и инженеров, и нас, ущербный человечий мусор. Мы для них – стройматериал. Дешёвый. Для алых – каждый раб статья расходов. Невыгодно. Вот и вся разница.

Старик опять усмехнулся, выдыхая дым.

– Маркиз Барабан хочет торговую монополию сломать. Там, на севере, за островами-Карманами – он мотнул головой. – Глубокое море. Там наши корабли хозяева. И их, алых, тоже. Там мы в паритете. А весь жирный юг… он отрезан. Острова-Карманы цепью с запада на восток – как стена. К югу от них – только это самое Тревожное море, сплошная мелководная жижа, где любой флот садится на мель, как чушка в грязи.

Он прищурился, глядя на Элиаса.

– И есть только одна дорога с юга на север. Западный Обход. Длиннющая, но безопасная. И ведёт она прямиком в Алую Гавань. Они – как горло. Всё, что идёт с юга, проходит через их таможню, их кошельки. Они накручивают цены, а мы платим. Они богатеют, а мы – нет.

Старик плюнул.

– Каракум – это попытка пробить дыру в стене. Мы здесь, на юго-западном краю этой мелководной жижи. Если тут, на этом проклятом клочке, выдолбить глубокий канал и поставить причал… Кораблям с юга будет в разы выгоднее идти сюда, а не тащиться через весь их Алый Обход. Мы перекроем им кислород. Не мечом. Причалом.

– Погоди… – перебил Элиас. – Допустим, построим. Но ведь мелководье-то никуда не денется. Зимой же тут… что? Шторма? Лёд? Корабли не поплывут.

Старик фыркнул, будто ждал этого вопроса.

– Зимой тут смерть ходит, – коротко бросил он. – Не лёд – его нет. Туман, в котором за версту ничего не видно. И ветра… – он свистнул сквозь редкие зубы. – Ветра, что за пару часов поднимают волну, какой на глубокой воде не бывает. Мелко же – вода не раскачивается, а встаёт стеной. «Волны-убийцы» их называют. Любой корабль, даже наш плоскодонный, на куски.

Он помолчал, смотря на горизонт.

– А с апреля по октябрь – другое дело. Море успокаивается. Туман редко. Волны хоть и крутые, но не смертельные. Южные корабли смогут заходить. Разгрузятся. А товар наш каботажник, мелкосидящий, вдоль берега на север потащит. Медленно, да. Опасно, да. Но дешевле и ближе, чем платить Алому Перешейку за каждый мешок перца. Они не разорятся. Но глотку им мы всё равно пережмём. А за это «пережмём» нам тут, кости ломать и велено.