Остров Вольности

Алексей Муха

Остров Вольности

Глава 1. Колодец

Раньше здесь была лишь пыльная тропинка, колодец с покосившимся срубом и вдали – суровый силуэт городских стен. Теперь Элиас стоял и не узнавал места.

Вместо тропы – вымощенная плитками площадь. Вместо грязного круга земли – клумбы с какими-то невиданными, слишком яркими цветами. Колодец преобразился в каменный павильон, а от него, журча, бежали по канавкам искусственные ручейки, соединяясь в маленький пруд с лилиями. Пахло не пылью и лошадиным потом, а медовым ароматом цветов,э.

Элиас замер, и в голове, привыкшей к лаконичным солдатским мыслям, медленно оформилось лишь одно слово: Невероятно.

Рассвет. Он здесь один. На нём – потрёпанная кожаная куртка, давно потерявшая всякий намёк на гибкость, и походные штаны. За спиной – тощая котомка. В руке – алебарда с тусклым лезвием. Доспехов не было. Их продал ещё на той стороне гор, когда закончилось жалование, а есть хотелось каждый день.

Всё, что осталось – это путь до порта, горсть медяков на самый дешёвый билет до Мекаса и упрямая, как ломовая лошадь, мысль: добраться до своего острова. Домой.

К парку подтягивались первые женщины с вёдрами. И к ним – человек, которого Элиас принял сначала за сумасшедшего.

Это был старик с блродой в простом, но чистом хитоне. Он не набирал воду. Он задавал вопросы.

«Скажите, почтенная, – обратился он к первой, молодой, с усталым лицом. – Сколько бы вы хотели, чтобы ваш муж зарабатывал в месяц?»

Женщина смутилась, пожала плечами.

«Ну… пятьсот динариев?»

«Почему именно пятьсот?» – тут же спросил старик.

«А… чтобы хватило на новую крышу и чтобы ребёнок в школу мог…»

«Благодарю! Прекрасная мысль – инвестиция в будущее!» – воскликнул мужчина и сделал пометку на восковой табличке.

Он переместился ко второй, пожилой.

«А вы?»

«Семьсот, – буркнула та, не глядя. – Молока подорожало. Да и отцу лекарства нужны.»

«Справедливо! Забота о корнях и ростках!»

Третья, задорная, выпалила:

«Тыщу! А лучше полторы! Чтобы раз в месяц в таверну сходить, как приличные люди!»

Старик радостно закивал, скрипя стилусом.

Элиас слушал, и внутри всё медленно закипало. Годовое жалование старшего рядового – 144 динара. Если повезёт и не задержат. За четыре года он не увидел и половины. А эти… они с потолка цифры брали. Целые состояния. За крышу, за молоко, за посиделки в таверне. В его памяти всплыли лица его полка: скуластый Карло, мечтавший купить козу; юный Лис, писавший матери, что привезёт «целый золотой»; седой сержант, жевавший коренья от боли в зубах… Все они остались там, за хребтом, в сырой земле без крестов. Ради чего? Ради того, чтобы здесь, у колодца-павильона, его спрашивали о тысячах динариев?

Его ноги сами понесли его вперёд. Скрип сапог по плитняку заставил старика обернуться. Элиас остановился перед ним, сжимая древко алебарды так, что пальцы побелели.

– А вы, мил человек, сколько зарабатываете? – спросил он, и его голос прозвучал не как вопрос, а как обвинение.

Старик слегка отстранился, его уверенная улыбка дрогнула.

– Это… не так просто сказать. Я философ. Занимаюсь исследованиями общественного блага, а…

– А я, между прочим, воевал! – перебил его Элиас. Горечь, что копилась все эти мили, хлестнула наружу. – С Тёмным Злым Колдуном воевал! И с Злой его Колдуньей! Пол-армии положили, чтобы зло это победить! Сам Гельмут, великий волшебник, ради того чтобы их Злую Чашу уничтожить, кости свои сложил! А мы в это время злые орды на себя оттягивали, эти самые злые форсы…

– Боже мой, – вздохнул философ, и в его глазах мелькнуло не сожаление, а живой, едкий интерес. – Да вы в каждом предложении по «злому» вставили. Это какая-то навязчивая идея, молодой человек. Риторика нищего ярмарочного кукольника.

– «Форсов» – философ брезгливо сморщился, будто вспоминая дурной запах. – Давно устаревшее слово. Теперь это просто картинка из страшной сказки: горбоносые, с сизой кожей. Легенда о войне, которую закончили без тебя четыре года назад. Что ж ты так запоздал-то, победитель? Где тебя носило все это время?

Элиас сгрёб пальцами волосы. Этот спокойный, аналитический тон обдал его холодом, хуже горного ветра.

– Я два года после победы добивал «темных форсов» – да, я буду их так называть! – по всем ущельям! Освобождал окраины Пустошей, чтобы вы их «Серыми» назвали! И за это мне – половину обещанного! Мизер!

Он резко махнул рукой туда, где только что стояли женщины.

– А они? Цены называют, будто на всё им наплевать! Это как понимать?

Философ вздохнул с профессиональным сожалением.

– Твой вопрос неконкретен. Это выплеск, а не диалог. Я не соучастник твоего дурного настроения.

Он четко кивнул, развернулся и ушёл. Сандалии мягко зашуршали по плитке, будто стирая сам след этого разговора.

Элиас остался стоять один. Всё внутри будто опустело. Он медленно, будто кости его были свинцовыми, опустился у колодца, прислонив спину к прохладному камню. Голова гудела. Он задумался, уставившись в точку на идеально чистой брусчатке.

К колодцу подошла девушка с пустым ведром.

Элиас, не глядя на неё, пробормотал:

– Набери мне воды попить.

Та фыркнула:

– Сам набери, ты что, безрукий, что ли?

Он поднял на неё взгляд:

– Да у меня ведра нет. Только если в шлем набирать. А шлем и то кожаный, и с трещинами весь. Испорчу и свой шлем, и воды не попью.

Девушка прищурилась, смерив его взглядом с ног до головы – потрёпанная кожа, пыль, пустота во взгляде.

– Ты что, пришёл с Великой войны?

– Да, – выдохнул он. – Только не могу понять, кто здесь победил, пока. Вроде бы мы. Но я себя победителем не чувствую.

Девушка понимающе посмотрела, кивнула. В её глазах промелькнуло что-то знакомое – не жалость, а усталое узнавание. Таким же потерянным вернулся год назад её брат. И исчез через месяц, отправленный «на великую стройку Севера».

Она молча закинула бадью в колодец, набрала воды. Поднесла ведро к нему.

– Пей.

Он напился, длинными глотками, и отдал ведро обратно.

– Спасибо.

– Где ты живёшь? – спросила она, ставя ведро на землю.

Он на мгновение растерялся.

– Я вообще-то живу… в селе острове Мекас. И мне, чтобы добраться до моей родины, нужно в порту… купить билет на переправу. Вот и за несколько часов я уже буду на своём острове, дома.

Девушка подхватила своё ведро одной рукой, другой махнула ему, чтобы шёл за ней.

– Пойдём, я тебя угощу завтраком. Ты, наверное, голоден.

Он, не находя слов, лишь молча кивнул и, подняв свою алебарду, побрёл следом за ней, оставив у колодца только тень от уходящего рассвета и круги на воде, которые давно успокоились.

Они пошли не по улице, а углубились в парк, который начинался прямо от колодца. И тут у Элиаса челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб. Это была не просто зелёная лужайка с парой скамеек. Это был шедевр, о котором он не мог и мечтать.

Прямые, как стрелы, аллеи из желтоватого щебня расходились лучами от круглых площадок. По их сторонам, с математической точностью, были высажены низкие, идеально подстриженные кусты, образующие сложные геометрические узоры – спирали, квадраты, завитки. Между ними цвели клумбы, но не беспорядочные, а составленные в узор из лепестков разного цвета: алые розы обрамляли серебристую полосу неизвестных цветов, синие колокольчики образовывали волну на фоне изумрудного мха.

Через каждые двадцать шагов били фонтаны. Не простые родники, а настоящие сооружения из белого, отполированного до блеска камня. В центре круглых бассейнов возвышались скульптурные группы: могучие тритоны, из ртов которых били струи воды; грациозные лебеди с выгнутыми шеями; нимфы с кувшинами, из которых вода стекала каскадом в чашу. Вода сверкала на утреннем солнце, наполняя воздух мелодичным плеском и прохладой.

Между аллеями, на идеальных газонах, стояли статуи. Не грубые изваяния местных божков, а утончённые мраморные фигуры в динамичных позах: лучники целятся в невидимую цель, девушки застыли в танце, мудрецы склонились над свитками. Каждая деталь была проработана – складки одежды, мышцы, выражение лиц, отстранённое и прекрасное.

Элиас шёл, и мир вокруг потерял всякую реальность. Его голова поворачивалась короткими, резкими движениями, будто он высматривал засаду, но видел лишь ослепительную, математическую пустоту красоты.

Его обшарпанная кожаная куртка, грубые сапоги и длинная, утилитарная алебарда, которую он нервно держал на перевес, будто ожидая засады из-за ближайшей стриженой изгороди, выглядели здесь диким, гротескным анахронизмом. Он чувствовал себя зверем, забредшим в храм. Девушка же шла спокойно, уверенно, держа в одной руке ведро с водой, слегка покачивая его в такт шагам. Она была частью этого нового, отполированного мира.

Наконец, Элиас нашёл в себе силы связать слова, указав алебардой на ближайший фонтан, где вода лилась в мраморную чашу, достаточно большую, чтобы напоить целый отряд.

– А что… зачем эти фонтаны? Почему ты не набираешь воду в фонтанах, а набираешь в колодце? Здесь же ближе.

На секунду перед глазами встало не это мраморное великолепие, а чёрный провал скалы, с которого по капле сочилась жижа, которую он неделю собирали в шлем, чтобы не умереть от жажды.

Девушка рассмеялась, коротким, звонким смехом.

– Да ты и правда с луны свалился! Маркиз Барабан строго-настрого запрещает как-либо прикасаться к этой воде. Хотя она берётся, – она сделала многозначительную паузу, – каким-то образом она берётся именно из тех источников, с которых мы набираем воду. Но прикасаться к ней в фонтанах строго запрещено. Иначе – большой штраф. А после заката здесь… – она понизила голос до конфиденциального шёпота, и в её глазах мелькнула ирония, – оцепляется территория, и маркиз со своими многочисленными любовницами устраивает тут игрища. И та, которая была самая талантливая за все эти игрища, награждается специальным ожерельем из фиолетовых гранитов. И все знают, что эта женщина… она, скажем так, не простая.

Элиас смотрел на неё, не понимая. Его мозг, заточенный под выживание в горах и патрулирование пустошей, отказывался переваривать эту информацию.

– Как… это же… Я жил здесь! Этого всего вообще не было! Откуда это взялось? Кто это построил?

Девушка покачала головой, смотря на него с лёгким удивлением и жалостью.

– Ну ты даёшь! – она вздохнула. – Ладно. Меня, кстати, зовут Лиана. А тебя?

– Элиас.

– Ну так вот, Элиас. Это ты должен был нам рассказывать, а не я тебе. Но ладно, слушай. Сразу после победы над Злым Колдуном, в наше Белое Королевство приплыли корабли. Гружёные до верху. Золотом, самоцветами, слитками орихалка, древними артефактами, тканями – всем, что Тёмный Колдун веками накапливал в своих землях. Пять королевств, которые участвовали в битве, разделили добычу между собой. Ты что, не знал? Теперь каждый город, а тем более такой порт, как Минрин, стал… ну, как наш великий стольный град. И все солдаты сейчас переквалифицированы в строительных рабочих. И строят. С утра до вечера строят. Возводятся новые здания, мосты, дороги. И вот такую красоту – тоже строят.

Элиас слушал, и его лицо становилось всё более каменным. Он смотрел то на сверкающие струи фонтана, то на свою заскорузлую, в потёртостях и подтёках пота руку, сжимавшую древко алебарды. Он смотрел на свои прохудившиеся сапоги, стоявшие на идеальном щебне, стоимость которого, он был уверен, превышала всё его жалование за четыре года.

– Я… не могу в это поверить, – хрипло прошептал он.

– Да слушай, мы сами не могли в это поверить сначала! – весело сказала Лиана, но её веселье звучало немного натянуто. – Но уже пошёл пятый год новой эпохи после того, как Великая Война закончилась с победой добра. Мы строим наш новый и светлый мир.

Именно в этот момент они вышли из парка на широкую, мощённую белым камнем эспланаду. И перед ними, перекрывая горизонт, вздымались стены. Но не старые, знакомые Элиасу стены Минрина – невысокие, бугристые от многовековых ремонтов. Это были новые стены. Циклопические. Высотой метров двадцать, если не больше. Сложенные из тёсаных блоков того же белого камня, они сверкали на солнце, словно отполированные. Перед ними зиял глубокий, очищенный ров с крутыми откосами, через который был перекинут массивный разводной мост на толстых цепях. Мост был опущен. В огромных, дубовых, окованных бронзой воротах, достаточно широких, чтобы проехать три повозки в ряд, зиял тёмный проём. По обеим сторонам от ворот, на зубчатых парапетах, стояли часовые. Не в привычных кольчугах и полудоспехах, а в полных латных доспехах стального цвета, начищенных до ослепительного блеска. Их неподвижные фигуры с алебардами у плеча напоминали статуи из парка, только куда более опасные.

Элиас остановился как вкопанный. Он медленно провёл взглядом по стене, от одного края горизонта до другого. Его солдатский ум автоматически оценивал высоту, толщину, секторы обстрела. Это была не оборонительная стена. Это был символ мощи. Дорогостоящий, бессмысленно грандиозный в мирное время.

Он повернулся к Лиане, и его голос прозвучал громко, наполненный горьким недоумением, которое переполняло его с момента того колодца:

– А зачем в вашем новом и светлом мире, если он новый, добрый и светлый… такие толстые и высокие стены?!

Слова прозвучали как выстрел в тишине утра. Лиана замерла. Её лицо побледнело. Она резко, по-кошачьи, огляделась по сторонам. Никто, казалось, не услышал. Часовые на стене не шелохнулись. Прохожих поблизости не было. Тогда она, с силой, которой он от неё не ожидал, схватила его за потрёпанный воротник куртки и дёрнула на себя, прижав к стволу ближайшего дерева.

– Ты что, дурак, что ли?! – прошипела она ему прямо в лицо, её глаза сверкнули, неигровой злостью и страхом. – Замолчи ты! Безумный, что ли?!

Она трясла его несколько секунд, её пальцы впивались в кожу. Потом её взгляд встретился с его – растерянным, шокированным, ничего не понимающим. И злость в её глазах сменилась на внезапное, леденящее осознание. Она отпустила его, отшатнувшись, и снова огляделась. Её голос стал тихим, сдавленным, но каждое слово было отчеканено из стали.

– Ты же… ты же ничего не знаешь. Послушай. И запомни раз и навсегда, пока не сгинул в каменном мешке под казармами. У нас здесь строгая цензура. Ни слова. Ни одного слова нельзя говорить, чтобы ругать или как-то ставить под сомнение власть Маркиза Барабана и его подданство великому королю нашего Белого Королевства. Никаких «зачем», никаких «почему». Понял? Никаких. Потому что последствия… – она облизнула внезапно пересохшие губы, – последствия бывают очень серьёзные. У этих больших стен, – она едва заметно кивнула в сторону белого гиганта, – такие же большие уши. Знай это.

Элиас молча кивнул. Его горло сжалось. Этот страх в её глазах, этот шёпот, полный ужаса – это было знакомее, роднее и страшнее любой орды злых форсов. Это был страх не перед явным чудовищем, а перед невидимой, всепроникающей силой, которая превратила победу в эти блестящие стены и запретила задавать вопросы. Он кивнул ещё раз, не в силах вымолвить ни слова.

Лиана отдышалась, поправила платье, взяла ведро. Её лицо снова стало обычным, чуть уставшим лицом горожанки.

– Идём, – коротко бросила она, уже не оглядываясь на него. – Домой. Позавтракаем. А потом… потом подумаем, как тебе быстрее добраться до твоего острова.

И они пошли дальше, под сенью белых, безмолвных, всевидящих стен.

Они шли к огромным белым воротам, и Элиас всё ещё не мог прийти в себя после слов Лианы о больших ушах у больших стен. Его собственные шаги по безупречной мостовой казались ему нелепо громкими. Они уже были в нескольких десятках шагов от опущенного моста, когда из тени арочного проёма выдвинулись четыре фигуры.

Стража. Не те блестящие статуи на парапете, а живые люди в таких же латных доспехах, но с видимыми следами службы – царапинами на стали, потёртыми ремнями. Они ощетинились, выставив вперёд длинные, ухоженные алебарды с острыми, как бритва, наконечниками. Над их головами, на маленьких балкончиках-машикулях по бокам от ворот, щёлкнули взводимые курки. Двое арбалетчиков прицелились прямо в грудь Элиасу.

– Стой! Кто идёт?! Вооружённым вход воспрещён! – прокричал старший, голос, оглушительный в каменном мешке ворот.

Тело Элиаса среагировало раньше сознания. Мгновенно, по тысяче раз отработанному в тренировках движению, его правая нога отшагнула назад, он присел, перенеся вес, и алебарда в его руках взметнулась, описывая дугу и замирая в угрожающей боевой стойке, остриём к ближайшему стражнику. Его взгляд сузился, мышцы напряглись – это была чистая, животная реакция на прямую угрозу.

Длилось это доли секунды. Он увидел широко раскрытые глаза стражников, увидел, как пальцы арбалетчиков побелели на спусковых крючках. И сознание наконец догнало инстинкт. «Ты в своём городе. Война кончилась. Эти люди не враги». Он резко выпрямился, вогнал древко алебарды в специальное гнездо на плитах (он с удивлением заметил, что они были для этого приспособлены) и встал по стойке «смирно», вытянувшись в струну, как перед сержантом на смотру.

– Солдат Великой Армии, – отчеканил он, голос сорвался с непривычки, но звучал громко. – Вернулся с Великой Войны. Имею документ.

Дрожащими от адреналина пальцами он полез за пазуху, под потёртую кожаную куртку, и извлеки оттуда свёрнутый в трубку, засаленный, но бережно обёрнутый в промасленную тряпицу свиток. Он протянул его вперёд.

Стражи переглянулись. Удивление было написано на их лицах так явно, что даже забрала не скрывали. Старший сделал едва заметный жест, и арбалетчики опустили оружие, хоть и не убрали пальцы со спусков. Один из стражников, помоложе, опустил алебарду и подошёл. Он взял свиток, развернул, пробежал глазами по выцветшим чернилам, по печатям – печати полка, печать интендантской службы, королевская печать. Он поднял глаза на Элиаса, на его измождённое, небритое лицо, на потрёпанную экипировку. И вдруг его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Он похлопал Элиаса по плечу так, что тот чуть не пошатнулся.

– Проходи, герой! Проходи! У нас для тебя тут кое-что есть!

Стражник поднёс ко рту маленький серебряный свисток и издал пронзительный, трелистый звук, от которого заложило уши. А затем крикнул так, что эхо понеслось по всей эспланаде:

– У нас! Победитель!

И город проснулся. Вернее, он уже бодрствовал, но теперь пришёл в движение именно здесь. Из караульного помещения у ворот высыпали ещё шесть человек. Из дверей ближайших, нарядных теперь уже домов, выглянули люди. И те шесть стражников, не мешкая, ринулись к Элиасу. Они не схватили его – они бережно, но решительно выхватили у него из рук алебарду (он инстинктивно сжал было древко, но отпустил) и подхватили самого на руки! Четверо подняли его, как на носилках, остальные встали вокруг.

– Эй, что вы… – начал было Элиас, но его голос потонул.

С двух сторон от ворот вышли два человека с длинными, изогнутыми трубами. Они поднесли их к губам, и над площадью грянул торжественный, ликующий туш. А один из стражников, тот самый что читал свиток, выкрикивал, поднимая кулак в воздух:

– Слава победителю! Слава победителю Великой Войны!

Из ближайшего переулка выскочил мальчишка с корзиной, полной свежих лепестков роз, и принялся щедро осыпать ими Элиаса. Лепестки прилипали к его грязной куртке, падали на лицо, пахли невыносимо сладко и чуждо.

И тут же, будто по мановению волшебной палочки, площадь заполнилась народом. Купцы, горожане, ремесленники, женщины с детьми – все сбежались на звук труб и крики. Увидев солдата на руках у стражи, они подхватили:

– Слава победителю! Слава великому воину!

Его качали. Не на руках, а именно подбрасывали вверх, подхватывая, как это делают с именинником. Он летал в воздухе, беспомощный, растерянный, перепуганный до смерти. Его мир, ещё минуту назад состоявший из подозрений, страха и горького недоумения, перевернулся с ног на голову. Он пытался что-то сказать, но в горле стоял ком. Он видел мелькающие снизу улыбающиеся лица, слышал оглушительное «ура!». Это длилось вечность. Минут десять, может больше.

Наконец, неся его теперь уже как священную реликвию, толпа двинулась от ворот не вглубь города, а вбок, к новому, ослепительно белому зданию с колоннами, которое он раньше принял за дворец. Это было святилище. Новый храм. Его внесли под высокие своды, где пахло ладаном и воском. Толпа осталась снаружи, а стражники на руках пронесли его к низкому мраморному алтарю в центре и наконец поставили на ноги. Элиас пошатнулся, его ноги были ватными.

Перед ним предстал самый главный стражник, тот, что первый кричал. На его доспехе был выгравирован более сложный узор.

– Великий воин, – торжественно начал он, и его голос гулко разносился под куполом. – Тебе выпала великая честь предстать перед алтарём нашего нового Храма Победы и Света. Мы воздаём тебе торжественную, официальную благодарность от имени Маркиза Барабана и всего народа Минрина.

Он сделал знак, и две девочки в белых платьях, лет десяти, поднесли большой, тяжёлый на вид золотой таз, наполненный чистой, прохладной водой. Они поставили его у ног Элиаса.

– Великий победитель, омой свои ноги, уставшие после великого похода, – продолжил стражник. – Тебя ждёт великое, светлое будущее. Ты дома. Ты заслужил почёт, покой, чистоту и умиротворение. Теперь ты – часть нашего нового мира.

Потом стражник наклонился чуть ближе, и его торжественный тон сменился на тихий, но не менее твёрдый, административный:

– Завтра, ровно к полудню, ты обязан явиться в Военную Комендатуру, что на Площади Якоря. Предстанешь перед заместителем маркиза по делам ветеранов. Доложишь обо всём: где служил, твои странствия. Секретари подробно всё запишут. Для архива. И для твоего возможного распределения на дальнейшую службу, если пожелаешь. Всё понятно?

Элиас мог только кивать, как марионетка. «Всё понятно».

Тогда церемония продолжилась. Ему на шею надели венок из живых, душистых цветов, перевитых золотой нитью. Потом – лёгкое, но изящное ожерелье из серебряных нитей, с маленькой, тонкой золотой рыбкой, подвешенной как кулон. Она холодно прикоснулась к его груди. Главный стражник удалился в глубину храма и вернулся через несколько минут. Он протянул Элиасу небольшой, но увесистый мешочек из плотной ткани. Тот звонко заурчал в его руке. Звон золотых монет.

– Это тебе подъёмные. На первое время. Чтобы снял жильё, чтобы не бедствовал, освоился, отдохнул. Завтра, помни, в комендатуру. Всё понятно?

– Да-да, – наконец выдавил из себя Элиас. – Всё понятно.

Девочки в белом усадили его на принесённый стражником стул, бережно сняли его разбитые, вонючие сапоги и омыли его загрубевшие, покрытые мозолями и старыми ссадинами ноги в золотом тазу. Вода была ледяной. Потом одна из девочек ладошкой прикинула размер его стопы, скрылась в боковой двери и вернулась с парой новых, добротных, мягких сапог из тонкой кожи. Они надели их на него.

– Все мы тебя ещё раз поздравляем, – сказал главный стражник, и в его голосе снова зазвучала официальная теплота. – Если бы не ты и такие, как ты, ничего бы этого не было. С миром, герой.

Элиас стоял, механически кивая. Новые сапоги жали подъём, золотая рыбка холодным комком давила на грудину. В ушах звенело от тишины после недавнего гула, а в носу стоял приторный запах цветов, смешанный с запахом воска. Он чувствовал себя не героем, а чучелом, наряженным для праздника, смысла которого он не понимал. Его горечь и ярость, ещё кипевшие у колодца, были теперь аккуратно упакованы, омыты и подавлены тяжестью мешочка в его руке.

И тут он услышал сзади сдавленный хохот. Он обернулся. Лиана стояла у колонны, держась за живот, и беззвучно тряслась от смеха, слёзы катились у неё из глаз. Когда она увидела его взгляд, она не выдержала и залилась звонким, безудержным хохотом.

– А-ха-ха-ха! Ох, боже мой! А ты что думал?! – выдохнула она, утирая глаза. – Так принято! Так встречают всех победителей! Просто… в основном все победители уже вернулись. В первый или во второй год Новой Эпохи. В основном на севере так. Ну, иногда есть такие, как ты, которые возвращаются на пятом году. Да, большая редкость, но всё-таки! Такие у нас обычаи. Ну что, победитель? – она подошла к нему, всё ещё хихикая. – Пойдёшь на завтрак в мой дом? Или, может, останешься в каком-нибудь трактире, теперь, когда ты богач?