Остров Вольности

Элиас посмотрел на мешочек в своей руке, на новые сапоги на ногах, на золотую рыбку у себя на груди. Он медленно кивнул, его голос был глухим и потерянным.

– Пойду… в твой дом.

И они пошли дальше, покидая храм под одобрительные взгляды стражи и последние, уже стихающие аплодисменты собравшегося у входа люда. Элиас шёл, не чувствуя под собой ног, неся на себе груз невообразимых почестей и тяжёлый, звенящий мешочек, который жёг ему ладонь.

Глава 2. Новый мир.

В доме Лианы пахло дымом, хлебом и покоем. Этим простым, укоренённым покоем, которого Элиас не знал четыре года. Он сидел за грубым дубовым столом, обхватив кружку пива обеими руками, как будто это был горящий уголь, который мог согреть что-то внутри.

Лиана разливала похлёбку. Янык, её муж, отодвинул пустую тарелку и пристально посмотрел на Элиаса. Его взгляд был тяжёлым и проницательным, как якорь.

– Так… Алебарду у тебя отобрали окончательно? – спросил Янык, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация.

Элиас кивнул, не отрывая взгляда от пены в кружке.

– У всех отбирают, – продолжил Янык, отхлебнув пива. – До смерти боятся вооружённых. А вот древко… Попробуй выцарапать. Скажи, что на память. Десять лет ты с ним прошёл – оно твоё по праву. Иногда такие просьбы проходят.

– Спасибо, – хрипло сказал Элиас.

Наступила пауза, нарушаемая лишь потрескиванием лучинки в очаге. Элиас чувствовал, как напряжение копится в его сжатых челюстях. Он поставил кружку.

– Объясните мне, – сказал он, и голос его звучал как скрип ржавых петель. – Что здесь произошло? Этот парк… эти стены… философ, считающий динарии в чужих карманах у колодца. Я уходил на войну с грязным местечковым портом. Вернулся… в столицу империи. Которой не было.

Лиана и Янык переглянулись. В этом взгляде был целый диалог: «Говорить?», «Придётся», «Как бы чего не вышло».

– Слушай, солдат, – начал Янык, наклоняясь через стол. Его голос стал тише, плотнее. – Ты представь: пять псов дрались с одним медведем. Медведя убили. А что потом?

Элиас пожал плечами.

– Делили шкуру.

– Умно. А если шкура – целый континент? А если у одного пса клыки острее, а хозяин дома, где всё это происходило, – он? – Янык ударил себя пальцем в грудь. – Минрин был портом. Через нас шли все поставки на фронт, через нас возвращалась добыча. Мы были… складом. А кто владеет складом в конце войны?

– Тот, кто на нём сидит, – пробормотал Элиас, и кусок хлеба в его горле стал сухим и безвкусным.

– Именно. – Янык откинулся на спинку стула. – И вот наш «хранитель склада», маркиз Барабан, отправляет письма четырём королям. Мол, «братья по оружию, победа одержана, но земли лежат в руинах. Давайте не будем ссориться из-за награбленного у Колдуна. Давайте вложим его в будущее. Построим дороги, восстановим города. А чтобы всё было честно – давайте свезём сокровища сюда, в Минрин, в нейтральный порт. Будем распределять по справедливости, комиссией». Звучало благородно.

Лиана фыркнула, вытирая руки об фартук.

– Звучало. А на деле оказалось, что «комиссия» – это Барабан и его придворные. «Справедливость» – это сначала отстроить Минрин до небес, как «символ возрождения», а уж потом, что останется, отправлять союзникам. А что оставалось? Объедки с барского стола и счета за «логистику» и «охрану общего фонда».

Элиас почувствовал, как холодная волна проходит по спине.

– И… они согласились? Короли?

– Сначала возмущались, – сказал Янык. – Грозились. Но у каждого свои проблемы были: свои ветераны, которых надо кормить, свои земли, разорённые войной. А здесь… Здесь уже струились фонтаны и росли белые стены. Здесь уже работал механизм. Проще было получить хоть что-то сейчас, чем начинать новую войну за всё. Они согласились. А потом… привыкли. Теперь они не короли-победители, а… просители. Приезжают с поклоном, выпрашивают средства на новый мост или на подавление крестьянского бунта. А Барабан им выделяет. С важным видом. С условиями. Так, глядишь, и гарнизоны свои в их городах поставил, «для защиты инвестиций».

– Он сделал их вассалами, даже не обнажив меч, – тихо произнёс Элиас, и картина складывалась в голове, страшная и гениальная в своём цинизме. – На деньги, которые мы… которые они добыли кровью.

В его памяти всплыл юный Лис, писавший матери про «целый золотой». Где тот золотой? Расплавлен, превращён в позолоту для фонтанной нимфы. Где сержант с больными зубами? Вероятно, лежит в сырой земле где-то за хребтом, а на лекарства для таких, как он, маркиз выделил союзникам скромный грант, вычтя из него проценты за просрочку.

Ярость, та самая, что кипела у колодца, снова поднялась в горле. Но теперь она была не слепой, а холодной и тяжёлой, как слиток свинца.

– И всё это… фонтаны, парки, стены… это просто… показуха? – спросил он, с трудом выговаривая слова. – Чтобы пускать пыль в глаза?

– Нет, – резко сказала Лиана. Её глаза горели. – Это чтобы мы помнили. Чтобы каждый, кто выйдет на улицу, упирался взглядом в этот… этот порядок. В этот блеск. И понимал: это – воля маркиза. Его сила. Его мир. Грязь, хаос, бедность – это бунт. А бунт карается. Красота здесь – закон. Строгий, как устав караульной службы. Ты же сам видел: травинка не смеет упасть не там.

– А стены? – голос Элиаса сорвался. – Зачем стены, которые втрое выше прежних? От кого? Война кончилась!

Янык усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

– От кого стены? Может, от тех, кого он ограбил. Может, от нас, ветеранов, которые ещё помнят, как держать оружие, и могут спросить: «А где наша доля?». А может… – Он понизил голос до шёпота, и Элиас инстинктивно наклонился к нему. – Может, он сам всего боится. Пустоты. Тишины после победы. Война давала смысл, враг был понятен. А теперь враг – это сомнение. Вопрос «зачем?». Этими стенами он задавил все вопросы. Смотри: мы сидим в его идеальном городе, в идеальном доме, и шепчемся, как заговорщики. Потому что за дверью – его мир. И у этого мира большие уши.

Элиас откинулся назад, ощутив всю тяжесть сказанного. Его остров, Мекас, казался теперь не точкой на карте, а другим измерением, мифом о свободе, которую съела эта белая, геометрическая машина под названием Минрин.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала не детская растерянность, а усталый вопрос солдата, ищущего команду.

– Завтра явиться в комендатуру, – без колебаний ответил Янык. – Сделать вид, что проглотил всю эту сладкую пилюлю с цветами и золотыми рыбками. Рассказать им про лишения и верность. Получить свою бумажку. А потом… – Он прищурился. – Потом решай. Можно остаться. Стать винтиком. Благо, винтики здесь живут неплохо, если смазаны и не скрипят. А можно… попытаться добраться до своего острова. Но знай: если уедешь – назад дороги не будет. Ты станешь предателем своего же нового, блестящего прошлого.

Лиана положила руку на руку Элиаса. Её ладонь была шершавой и тёплой.

– Останься сегодня, – тихо сказала она. – Выспись. Утром – видно будет.

Элиас посмотрел на свои руки, на новые сапоги, которые стояли у порога, как трофей, на золотую рыбку, холодным пятном лежавшую под рубахой. Он был дома. Но этот дом оказался крепостью, построенной на костях его друзей, а он – почётным пленником за её стенами.

Он кивнул. Слова кончились.

Янык собирался в порт, Лиана – на рынок. В доме воцарилась тишина, непривычная и гулкая после утра. Элиас сидел у стола, механически перебирая тяжелые монеты из мешочка. Их звон казался ему теперь не музыкой богатства, а похоронным перезвоном по всему, во что он верил.

Он подошел к узкому оконцу, отодвинул грубую холщовую штору. Вид открывался на нижнюю часть города, на сверкающую набережную. Там кипела жизнь нового Минрина: разгружались корабли с мраморными блоками, купцы в ярких одеждах осматривали товары, по идеально чистым плитам прогуливались пары.

И тут его взгляд, скользивший по чужим лицам, наткнулся на знакомый силуэт. Женщина в платье цвета морской волны, с уложенными в сложную прическу каштановыми волосами. Она смеялась, запрокинув голову, и этот смех, беззаботный и звонкий, словно удар колокола, отозвался в его памяти.

Арина.

Сердце Элиса сжалось, потом забилось с бешеной силой, глотая воздух. Он впился взглядом, не веря. Рядом с ней шла другая, помоложе, в платье из шафранового шелка, жестикулируя – его сестра, Мира. Они были не просто хорошо одеты. Они были роскошны. Ткань переливалась на солнце, золотые нити сверкали в отделке. Но не это приковало его взгляд, а холодные вспышки на их шеях. У каждой – ожерелье из полированных камней глубокого, почти чернильного фиолетового оттенка. Фиолетовый гранит. Знак фавориток маркиза.

В его душе что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Все напряжение, вся горечь, весь холодный анализ Яныка – все это рухнуло, погребенное под одной простой, животной реальностью. Пока он гнил в горах и хоронил друзей, его жена и сестра… Они здесь. Они смеются. На их шеях – милость того, кто украл его победу и превратил его жизнь в ложь.

Он отшатнулся от окна, будто его ударили. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли пятна. Он сгреб пальцами волосы, ощущая, как мир сужается до точки яростной, белой боли в груди. Он не мог дышать.

«Не может быть. Они… Они думали, что я мертв. Их, наверное, принудили…» – слабая попытка разума найти оправдание разбилась о память об их смехе. О том, как Арина откинула голову. Это был смех женщины, которая чувствует себя в безопасности. Которая процветает.

Он посмотрел на свои руки – заскорузлые, в шрамах. На новую, чужую одежду, пахнущую чужим мылом. На золотую рыбку – жалкий сувенир от системы, которая съела его прошлое. Им было наплевать. Ему было наплевать.

Действовать нужно было сейчас, пока ярость не схлынула, не превратилась в оцепенение. Он сорвал с шеи душистый венок и швырнул его в угол, где тот бессильно рассыпался лепестками. Сдернул с себя ожерелье с рыбкой, сунул в карман. Мешочек с золотом полетел под лавку.

– Лиана! – его голос прозвучал хрипло и резко, когда она вошла в комнату с корзиной.

Та вздрогнула, увидев его лицо.

– Что с тобой? Ты белый как полотно.

– Покрывало. Большое, старое, грязное. И верёвка. Дай, – он не просил, он требовал, и в его глазах горел такой огонь, что она, не задавая вопросов, кивнула и скрылась в соседней комнате.

Через минуту она вернулась с грубым, поношенным покрывалом из верблюжьей шерсти, серым от времени и пыли, и куском бечёвки.

– Элиас, что ты задумал? – в её голосе прозвучала тревога.

– Увижу – пойму, – сквозь зубы бросил он, набрасывая покрывало на голову и плечи. Оно пахло пылью, овцой и выглядело бедно – идеально. Он обвязал верёвкой талию, превратив покрывало в безформенный балахон. Сгорбился, втянул голову в плечи. Посмотрел на Лиану.

– Похоже?

Она молча кивнула, её глаза были полны страха и догадки.

Элиас вышел на улицу, не оглядываясь. Солнечный свет, отражаясь от белого камня, ударил в глаза. Он зажмурился, опустил голову и заковылял, меняя походку на шаркающую, неуверенную. Дорога к набережной была в гору, и он, спотыкаясь нарочито, плелся, прислушиваясь к ритму города: крики торговцев, скрип повозок, смех.

Их силуэты он увидел издалека. Они стояли у парапета, любуясь на море. Фиолетовые камни на их шеях сверкали, как злые глаза. С каждым шагом ярость в нём остывала, заменяясь леденящей, хищной ясностью. Он подошёл ближе, уловил обрывки разговора:

«…и маркиз обещал, что к зиме павильон в восточном саду будет готов…» – это голос Миры, но какой он стал уверенный, бархатный.

«…лишь бы не эти ужасные туманы с моря…» – Арина. Её голос. Тот самый. От него свело желудок.

Он подобрался почти вплотную, вдыхая знакомый, дорогой аромат духов Арины, теперь смешанный с чем-то чужим, более изысканным. Затем сгорбился ещё сильнее, сделал свой голос скрипучим, жалким:

– Подайте, милые госпожи, слепому калеке… Куска хлеба…

Арина, не глядя, отшатнулась с лёгким брезгливым звуком. Мира же, по привычке сердца, ещё не окончательно зачерствевшего, потянулась к изящному кошельку у пояса.

В этот момент Элиас, вместо того чтобы протянуть руку, рухнул вперед, будто споткнувшись, и ухватился за её ногу в тонком шелковом башмаке.

– Подайте, голубушка, ослеп я на службе государевой… – завопил он, сжимая её лодыжку сквозь шелк. И поднял голову. Прямо в её лицо.

Их взгляды встретились. Его – из-под тени капюшона, полные отчаяния и немого вопроса. Её – сначала испуганные, раздраженные. Потом… они замерли. Она всматривалась. В эти глаза, которые знала с детства. В шрам, пересекавший тыльную сторону его правой руки, которая сжимала её ногу – шрам от удара серпом, полученный в их общем, далёком теперь детстве на Мекасе.

Цвет стремительно ушёл с её лица. Губы приоткрылись, но не издали звука. В её глазах мелькнул ужас, паника, а потом – сталь. Холодная, отточенная решимость. Она резко дёрнула ногу, освобождаясь от его хватки.

– Вот, несчастный, – её голос прозвучал неестественно ровно и громко, будто она играла на сцене. Она швырнула ему под ноги серебряную монету, которая звякнула о плиты. – Иди с миром.

Затем она повернулась к Арине, лицо её было теперь непроницаемой маской.

– Пойдём, дорогая. Здесь пахнет… немытым телом и тоской. Испортят настроение.

И она взяла Арину под локоть, решительно и властно, уводя её прочь быстрым шагом. Арина, бросившая последний брезгливый взгляд на «нищего», даже не замедлилась.

Элиас остался сидеть на камнях, глядя, как удаляются два роскошных силуэта, унося с собой последний осколок его прежней жизни. Он не видел слёз на щеках Миры, которые она смахивала украдкой, прежде чем скрыться за углом. Он видел только её холодную спину и фиолетовый блеск ожерелья, который теперь казался ему цветом предательства. Монета лежала у его колен, ослепительно яркая на белом камне. Он поднял её, сжал в кулаке так, что края впились в ладонь. Боль была реальной. Всё остальное – ложью.

Он ещё сидел на камнях, сжимая в кулаке серебряную монету, как влажный след от поцелуя предательства, когда над ним сгустилась тень.

– Встать!

Голос был резким, металлическим, лишённым интонаций. Элиас медленно поднял голову. Над ним стояли трое стражников в сияющих латах. Не те парадные статуи со стен, а патрульные – с тяжёлыми булавами у пояса и глазами, привыкшими к грязи под блестящим фасадом.

Главный, с капитанским нашивным узором на наплечнике, пнул его башмаком в ребро, несильно, но унизительно.

– Я сказал, встать, грязный пень! Не загораживай проход благородной публике.

Элиас, движимый оставшейся в нём солдатской выправкой, поднялся. Покрывало сползло с головы, открыв небритое, искажённое внутренней бурей лицо.

– Я не загораживаю, – глухо произнёс он. – Я просил милостыню.

– Просил? – капитан усмехнулся, оглядывая его с ног до головы. Его взгляд задержался на слишком добротных, хоть и пыльных, штанах, на плотной ткани рубахи под лохмотьями. – А по-моему, ты приставал к дамам. К определённым дамам. – Он кивнул в сторону, где скрылись Арина с Мирой. – Ты знаешь, что это за дамы?

Вопрос повис в воздухе. Элиас молчал. Его молчание было красноречивее любой дерзости.

– Я так и думал, – капитан сказал тихо, и в его глазах вспыхнуло нечто похожее на удовольствие. – Значит, ты не только бродяга и попрошайка. Ты ещё и слепой, раз не видишь знаков отличия. Фиолетовый гранит. – Он произнёс это так, будто выносил приговор. – Их носят только приближённые к самому маркизу. А за оскорбление и приставание к приближённым маркиза… – Он сделал шаг вперёд. – …полагается особое наказание. Чтобы другим неповадно было портить вид нашего прекрасного города своими грязными руками.

Он не кричал «взять его». Он просто кивнул.

Удар дубинкой пришёлся Элиасу по почкам, сбив дыхание. Он согнулся, и тут же второй стражник ударил его сбоку по колену, заставив рухнуть на плиты. Мир заполнился болью, тяжёлым дыханием в железных шлемах над ним и глухими, методичными ударами. Они били не чтобы убить, а чтобы сломать и унизить – по рёбрам, по спине, по ногам. Он пытался прикрыть голову, скрючившись, и сквозь гул в ушах слышал собственное хрипение и звяканье их лат.

– Что вы делаете?! Оставьте его! Он герой! Он только вернулся!

Это был голос Лианы. Она ворвалась в круг, отталкивая одного из стражников, и в её руках была та самая кружка с недопитым пивом. Капитан обернулся к ней, брови взлетели вверх от наглости.

– Герой? Он? Этот вонючий нищий?

– Он солдат Великой войны! У него документы!

– Документы врут, женщина. А мои глаза – нет. – Капитан презрительно фыркнул. – А ты кто такая? Его сообщница?

В ярости и отчаянии Лиана, не думая, швырнула ему в лицо остатки пива из кружки. Пена и тёмная жидкость брызнули на его форму.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Капитан медленно, очень медленно вытер рукавицей пену.

– Взять её, – произнёс он ледяным тоном, в котором не осталось ничего человеческого. – За оскорбление стражи. За препятствование правосудию. И за связь с бродягой, покусившимся на особу, приближённую к маркизу.

Лиану скрутили так же грубо, как и его. Она не кричала, только смотрела на Элиаса полными ужаса и горького понимания глазами. «Я же говорила тебе о больших ушах», – казалось, говорил её взгляд.

Их потащили. Элиас, хромая, с окровавленной губой, Лиану – почти волоком. Прохожие спешно расступались, отводя глаза. Инцидент был исчерпан. Порядок восстановлен.

Дверь камеры с грохотом отворилась, ударившись о каменную стену. В проеме стоял не капитан патруля, а другой человек – в более простом, но чистом мундире сшитом из темно-серого сукна, с лицом, изъеденным паранойей и мелкой злобой. Начальник этой каменной сумки. Его маленькие глазки метнулись от Элиаса к Лиане и обратно.

– Встать смирно! – его голос не был громким. Он был резким, как удар хлыста.

Элиас, опираясь на стену, поднялся. Лиана встала рядом, подбородок дрожал, но взгляд был прямым.

Начальник сделал два быстрых шага вперед, его дыхание пахло луком и гневом.

– Кто приказал? – прошипел он, брызгая слюной. – Кто приказал вам, мрази, нарушать общественный порядок? Я не понял. Что здесь, молчунов включили?

Он уставился на Элиаса, его взгляд впился, как шило. Параноидальная уверенность нарастала в его глазах.

– Это ты. Во всем виноват ты. Это ты это задумал, да?

Он резко рванулся, схватил Элиаса за спутанные волосы и дернул на себя, заставив наклониться. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Элиас видел расширенные зрачки, жёлтые белки, поры на коже.

– Это твой коварный, пошлый замысел, да? – начальник говорил сквозь стиснутые зубы. – Ты хотел их… изнасиловать. Ты хотел оскорбить и осквернить фавориток маркиза. Да?!

Он заорал последнее слово прямо ему в ухо, оглушительно. Потом отшвырнул Элиаса к стене.

– Признавайся! Да?!

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Лиане. Та же жилистая рука впилась в её волосы, дернув голову назад.

– А ты… ты, стерва… – его голос понизился до ядовитого, сдавленного шепота, и полился поток грязных, оскорбительных слов. Он описывал ей, что с ней сделают в казематах, как сломают, во что превратят, если она не заговорит. Угрозы были конкретны, мерзки и совершенно лишены даже намёка на человечность. Но Лиана, побледневшая как смерть, лишь стиснула зубы. В её глазах был не страх, а ледяная, молчаливая ненависть.

– Ага… Значит, он тебе приказал? – начальник выпрямился, его лицо исказила гримаса торжества. Он кивнул стоявшему у двери стражнику. – Взять её. Наклонить.

Стражник грубо схватил Лиану, скрутив ей руки за спину, и пригнул её к грязному столу. Начальник медленно, с театральным жестом, достал из-за пояса нож похожий на разделочный.

– Ну что, герой? – он обратился к Элиасу. – Будешь рассказывать, что замышлял, или я начну с неё вырезать правду по кусочкам? Начну с того, что…

Его слова оборвал шум в коридоре. Дверь снова распахнулась. В камеру втолкнули третьего – Яныка. Он выглядел помятым, но собранным. За ним вошли два стражника. Один из них держал в руках смятый душистый венок и золотую рыбку на тонкой цепочке – всё, что Элиас сбросил с себя перед уходом.

– Обыскали дом, господин начальник, – доложил стражник. – Нашли это.

Начальник тюрьмы взглянул на вещи. Его взгляд задержался на золотой рыбке – тех, что вручали «победителям» в Храме Победы. Вся его агрессивная уверенность, всё параноидальное рвение испарились в долю секунды. Лицо его вытянулось, затем приняло озабоченно-деловое выражение.

Он резко отстранился от Лианы, сунул нож за пояс и выпрямился, поправляя мундир.

– Освободите женщину, – скомандовал он стражнику уже другим, ровным тоном. Потом повернулся к троим пленникам, и его голос стал неестественно вежливым, почти учтивым. – Господа… Прошу прощения за… недоразумение. А как это понимать? Случайно, как понимать ваши… все эти мероприятия?

Он подошёл к грубому столу, отодвинул в сторону старую кружку и сел, выпрямив спину. Его движения стали точными, бюрократическими.

– Что вы хотели этим сказать? – он продолжил, глядя на венок и рыбку, лежавшие перед ним. – Что вы имели в виду, когда… привлекали к себе внимание тех двух особ? Ну, вы понимаете, к кому я имею в виду.

Он обернулся к тёмному углу, где сидел тщедушный писарь с табличкой.

– Ты свободен. Я сам составлю протокол.

Писарь, не говоря ни слова, юркнул за дверь. Начальник достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Всё делалось с подчеркнутой, почти ритуальной тщательностью.

– Так-с, – произнёс он, макая перо. – Давайте по порядку. Почему вы поступили именно так? Что вы намеревались донести своим поступком? Выразить протест? Продемонстрировать что-то? Очень прошу, разъясните. Весьма важно для составления точной картины.

Элиас, Лиана и Янык переглянулись. Янык, первый оправившись от шока, пробормотал что-то невнятное про «недоразумение», «не узнал город» и «просто хотел подаяния». Элиас, следуя его примеру, хрипло добавил что-то о помутнении рассудка от усталости. Лиана молчала, всё ещё дрожа от ярости и пережитого унижения.

Начальник всё аккуратно записывал, изредка кивая. Он не перебивал, не кричал. Он был идеальным, внимательным чиновником.

– Понятно, понятно… Крайне прискорбное стечение обстоятельств… – бормотал он, заполняя лист своим убористым почерком. Наконец, он поставил точку, отложил перо и аккуратно сложил лист.

– Ваше дело, в связи с найденными знаками отличия, будет направлено для дальнейшего рассмотрения в военную комендатуру. Завтра утром вас переведут на допрос к военному коменданту города. Ему и предстоит вынести окончательное решение.

Он встал, сделал короткий, неглубокий, но отчётливый поклон в сторону троих пленных.

– Честь имею.

И, не глядя на них больше, развернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Звук щеколды прозвучал куда тише, чем раньше, но от этого был не менее окончательным.

В камере воцарилась тишина. Элиас медленно сполз по стене на пол. Янык тяжело опустился рядом, положив руку ему на плечо. Лиана, наконец, выдохнула, и её тело содрогнулось от сдерживаемой дрожи. Они не были избиты. С ними вежливо поговорили. Их дело передали по инстанциям. Но от этого холодный ужас, пронизывающий до костей, был только сильнее.

Глава 3. Комендант.

Утро третьего дня Элиас встретил в том же каменном мешке, но уже с двумя товарищами по несчастью. Янык делился скудными крошками хлеба, припасёнными в кармане, Лиана молчала, её взгляд был устремлён внутрь себя, в то место, куда спрятался страх после вчерашних угроз.

Их вывели до рассвета. Не в наручниках, как было принято, а под конвоем из четырёх стражников с алебардами. Повели не через людные улицы, а по узким, чисто подметённым служебным переулкам между белыми стенами зданий. Наконец они вошли в здание, отличное от казармы – с колоннами, высокими окнами и тяжёлыми дубовыми дверьми с бронзовыми накладками. Это была Военная Комендатура. Воздух здесь пах воском и старым деревом. Здесь было много мраморных залов с очень высокими потолками и циклопическими фресками на окнах. Шум каблуков от солдат сапог здесь звенел оглушительным эхом и от всего этого становилось куда страшнее чем на допросе в подземелье.