Призрак нежный (Пушкин): кинороман

Пушкин. Разумеется, не дозволено, Александр Иваныч. Да и нет ее… Так просто… Вымысел… Тень… Призрак…

Александр Тургенев. Я почему спрашиваю: княгиня Авдотья Ивановна третьего дня тревожилась о тебе. Что, говорит, с Пушкиным случилось, совсем забыл мои ночные бдения.

Пушкин (улыбнувшись). Так ведь ночи нам даны для других забот, нежели предаваться салонным беседам, пусть собеседник даже столь очарователен, как княгиня.

Муравьев. А правда ли, господа, что Авдотья Ивановна собирает свой салон по ночам вследствие какой-то дурной приметы?

Чаадаев. Гадалка напророчила ей, что смерть явится за княгиней ночью. Авдотья Ивановна, как человек суеверный, но мужественный, решила, что не позволит застать себя врасплох.

Вигель. Гадалка? Уж не немка ли Кирхгоф?

Чаадаев. Не знаю. Кажется, Крюденерша.

Вигель. Между прочим, эта Кирхгоф сейчас в Петербурге.

Пушкин. Гадалка?

Вигель. Поселилась неподалеку отсюда, я видел в газете.

Пушкин. Та самая?!

Каверин. Да что с тобой, Пушкин?

Пушкин (Вигелю). Филипп Филиппыч, не могли бы вы проводить меня к ней?

Вигель. Когда вам будет угодно, Александр Сергеевич.

Пушкин. Сейчас!

Вигель. Сию минуту? Извольте.

Пушкин (обращаясь к застолью). Господа, простите меня. У меня блажь.

Каверин. Никуда тебя не пущу!

Пушкин. Ах нет, Петруша, поверь, мне нужда.

Каверин (насмешливо). Это в гадалке-то? Да она тебе наврет с три короба, а ты и будешь сидеть уши развеся!

Пушкин. Пусть наврет. Прощайте, господа. (Подходит к Лунину.) До свиданья, Михаил Сергеевич. Грустно мне теперь вас отпускать. Может, отложите отъезд – авось, Москва подождет?

Лунин. Не могу, Александр Сергеевич, должно мне ехать нынче.

Пушкин. Знаете что, оставьте мне что-нибудь на память о себе, а?

Лунин (растерянно улыбаясь). Что именно?

Пушкин. Ну, что-нибудь. Какой-нибудь пустяк. Впрочем, я знаю – что…

Вынимает из кармана футляр с портативным маникюром и ножничками отрезает у ошеломленного Лунина прядь волос.

Пушкин. Я буду хранить это до самой смерти, клянусь вам. Прощайте, господа!

Выходит. Вигель следует за ним.

II

Там же, спустя несколько минут.

Ресторан опустел. Из компании остались лишь братья Тургеневы, Чаадаев и граф Толстой. Николай Тургенев, со своей негнущейся ногой, выбирается из-за стола.

Толстой (снимая салфетку; Чаадаеву). Вы знаете, отчего Пушкин такой бешеный? Нет? Прелюбопытнейшая история: говорят, на днях его высекли в тайной канцелярии. По высочайшему, будто бы, повелению.

Чаадаев (меняясь в лице). Что?! (Гневно.) Как вы можете, граф!

Толстой (с непринужденным видом). Неужели вы ничего не слышали?

Чаадаев. Клевета, гнусная сплетня! Если бы тут была хоть крупица истины, Пушкин давно бы покончил с собой и не был бы давеча с нами! Обещайте мне, граф, никому более не говорить об этом. Одна такая гнусность, сама сплетня – может убить его! Обещайте же мне…

Толстой. Обещаю, любезный Петр Яковлевич, всенепременно. Очень может быть, что и сплетня. (Обращаясь к Тургеневым.) Прощайте, господа. Был прекрасный обед. Как-нибудь следует повторить…

Только за Толстым закрывается входная дверь, как появляется Жуковский.

Александр Тургенев. Василий Андреевич! Здравствуйте, дорогой мой. Но что с вами? На вас лица нет.

Жуковский. Где Пушкин?

Чаадаев. Полетел с Вигелем к гадалке.

Жуковский. Очень вовремя!

Николай Тургенев. Что-то случилось?

Жуковский. Случилось! (Опускается в кресло.) Пушкина высылают!

Николай Тургенев. Как?!

Чаадаев. Куда высылают?

Жуковский. На Юг, к генералу Инзову под опеку.

Александр Тургенев (по-бабьи всплеснув руками). Доигрались!..

Глава четвертая

Полутемная прихожая квартиры Кирхгоф на Большой Морской улице. Возле стен стоят какие-то сундуки, с вешалки свисают гроздья тряпья. Боком выпирает громоздкий комод, блестя поцарапанной полировкой. На грязных желтых обоях – отсвет заката.

Входная дверь со скрипом отворяется. Появляется голова Вигеля.

Вигель. Есть тут кто-нибудь?

Ответа нет.

Вигель, затем Пушкин входят в прихожую.

Вигель. Никого. И не заперто. Странно.

Пушкин. Черт! Темно. И запах, запах! (Зовет.) Эй, кто-нибудь!

Никакого ответа. Пушкин вновь чертыхается, но вдруг замирает: прямо перед собой он видит огромного роста женщину, этакую Брунхильду, с рыжими жесткими волосами, пряди которых выпирают из чепца, с темными внимательными глазами, с огромным прямым носом и подобием усов под ним. Какое-то время Пушкин с невольным ужасом смотрит на «Брунхильду».

Пушкин. Мадам, мне нужна…

Женщина (рявкает). Темуазель!

Пушкин. Демуазель, я слышал, здесь принимает гадалка Кирхгоф. Могу я ее видеть?

Женщина (сурово). Потшему?

Пушкин. Чтоб погадала мне.

Женщина (взгляд в сторону Вигеля). А это?

Вигель (указывая на Пушкина). Я, собственно, вот с ними-с…

Пушкин. Да, это со мной.

Женщина (со значением). Я ест Кирхгоф!

Пушкин отвешивает поклон; Вигель вторит ему. Кирхгоф берет Пушкина за руку, поворачивает его к свету, несколько мгновений пристально разглядывает черты Пушкина, затем удовлетворенно кивает.

Кирхгоф. Проходить. Туда.

Кирхгоф, Пушкин и Вигель оказываются в небольшой, довольно чистенькой комнате, со скудной обстановкой. В центре – круглый стол и два стула. На столе – свечи в тяжелом безвкусном подсвечнике и колода карт. Оконные шторы задернуты наглухо.

Кирхгоф (Пушкину). Садиться. Ваш приятель бутет постоять.

Пушкин, как был в шинели, садится; свой цилиндр без церемоний ставит на пол. Гадалка садится напротив.

Вигель (ощущая себя лишним). Александр Сергеевич, я, пожалуй, пойду?

Пушкин (вежливо-равнодушно). Да-да. Спасибо, Филипп Филиппович, что проводили меня.

Вигель. Увидимся у Олениных. Не забудьте, вы приглашены.

Пушкин не отвечает. Вигель, попытавшись поклониться Кирхгоф, но не встретив отклика, неловко удаляется.

Кирхгоф. Что вас интересовать, майн херр? (Тасует колоду.)

Пушкин (улыбнувшись). Всё. Погадайте мне, мадемуазель.

Кирхгоф. Прошлый, пудущий, сеготняшний тень?

Пушкин. Всё.

Кирхгоф (вдруг отложив колоду в сторону). Дать ваш руку… Нет-нет, левый… (Внимательно изучает ладонь.) О!..

Пушкин (с детской заинтересованностью). Что? Что?

Кирхгоф. Ви отшень… как это… экстраординар… Отшень реткий тшеловек… Мошет пыть, феликий человек пудете, но это не софсем известно… Нушно торопиться… Ай-ай! Короткий жизнь, тридцать пять – сорок лет…

Пушкин (легкомысленно). Ну, не так уж и мало…

Кирхгоф (беспристрастно). Не мешать мне… (Вдруг, словно бы заинтересовавшись чем-то, приближает ладонь Пушкина к самым глазам.) Что-то неясный, темный… какой-то фатум…

Пушкин (пытаясь заглянуть гадалке в лицо, как-то совсем по-детски). Фатум?

Кирхгоф. Сейчас посмотреть… Ага!.. Фот он, ваш темон!.. Он отшень старый… (Щелкает пальцами, подбирая слово.) Отшень старый-старый…

Пушкин (подсказывая). Древний?

Кирхгоф. Тревний и черный…

Пушкин. Мой прадед был африканец. Его крестил и воспитал Петр Великий…

Кирхгоф. Ви мне мешать… (Раскладывает колоду.) Черный темон… и пелий темон… Черный начал, пелий кончил… Кто такой пелий? (Смотрит в карты, бормоча себе под нос.) Пелий, пелий, который даст смерть!.. Вот! Вайскопф! Пелий колова! Вас убить человек с пелий колова!

Пушкин (крайне заинтересованно, но при этом с выражением, словно речь идет о ком-то другом). Белокурый, что ли?

Кирхгоф. Не знаю… Мошет пыть, пелий пферд, лошать… конь… не знаю… Через пятнадцать-двадцать лет…

Пушкин. А никак нельзя его обойти… этого… эту белую голову?

Кирхгоф. Фаш проплем. Я коворить что фидеть. Мошет пыть, всё тело в шеншин, тоже пелий… Но их так много, ваших пелий шеншин!.. Ви есть польшой прокасник. Как это? Повеса. Слишком много шеншин, слишком много люпофь… Мало счастья… Есть отин, с ней ви никогда не пудете люпить, но фсегда помнить… Да, вот фояш – почти тесять лет: сначала один фояш, потом другой… Хлопоты… Кто-то постоянно следит… Трук… Фрак… Темоны… Все следят… Но ви смелий, ви не пояться… (С внезапным сочувствием.) Майн Готт, какой нешастный шизн!.. (Отрывает взгляд от карт, смотрит Пушкину в глаза.) Ви не отшаиваться… потому что… потому что у вас много… как это по-русски?.. много польний шизн.

Пушкин (завороженный словами гадалки). Я понимаю…

Кирхгоф. Лутше посмотреть сегодня-сафтра. (Смотрит в карты.) Отин женшин… Польшой чуфство… Теньги… Торога… Полезнь, но не страшный… Свет… Много света… Фсё, польше не могу, усталь…

Минуту оба сидят молча, словно влюбленные. Между ними лишь пламя свечей.

Кирхгоф (вдруг). Как фас совут?

Пушкин (с затруднением). Пушкин.

От его неосторожного выдоха свечи вдруг гаснут.

Мрак.

Глава пятая

I

Дом Олениных на Фонтанке. Обилие лучистого света. Как контраст страшноватой визави Пушкина в предыдущей сцене, теперь напротив Пушкина – поразительной красоты юная дама с диадемой на голове. Пушкин не может оторвать глаз от этого пленительного образа. В висках его стучит кровь, в уме беспорядочно теснятся слова.

Голос Пушкина. Чудесное виденье… Ангел милый… На мгновенье… Улетит, исчезнет вмиг… Чистая красота…

Губы женщины с диадемой не неподвижны, но Пушкин не слышит слов. Кто-то слегка дергает его за руку: промелькнул Вигель с кривовато-похотливой усмешкой и фразой, которая повисает в воздухе, не достигая слуха.

Вигель. Ну, что я вам говорил, красавица, а?..

Маленький, седой как лунь старичок в генеральском мундире, Алексей Николаевич Оленин, подводит к Пушкину свою двенадцатилетнюю дочь.

Оленин. Хочу, Александр Сергеевич, представить вам мою Аничку. Не поверите, выучила наизусть всю первую песнь вашей поэмы.

Пушкин автоматически кланяется, равнодушно пожимает девочке руку; та, в слезах обиды, что ее не заметили, убегает. Но Пушкин не придает этому значения: юная дама с диадемой всецело поглощает его внимание.

Голос женщины. …Я, царица цариц, новая Изида, клянусь вам, воины: тому, кому не страшна смерть, кто готов ценою жизни купить мою любовь, ему одному, самому отважному из вас, буду принадлежать я эту ночь…

Чей-то возглас. Клеопатра!..

И вдруг женщина с диадемой начинает говорить стихами, причем если вначале голос, читающий стихи, принадлежит поэту, то постепенно он превращается в полный силы и страсти прекрасный женский голос.

женский голос:

В моей любви для вас блаженство?

Блаженство можно вам купить…

Внемлите ж мне: могу равенство

Меж вами я восстановить.

Кто к торгу страстному приступит?

Свою любовь я продаю;

Скажите, кто меж вами купит

Ценою жизни ночь мою?..

Клянусь… – о матерь наслаждений,

Тебе неслыханно служу,

На ложе страстных искушений

Простой наложницей всхожу…

Моих властителей желанья

Я сладострастно утолю

И всеми тайнами лобзанья

И дивной негой утомлю.

Но только утренней порфирой

Аврора вечная блеснет,

Клянусь – под смертною секирой

Глава счастливцев отпадет!..

Аплодисменты.

Восторженные возгласы. Клеопатра! Клеопатра!

Где-то сбоку возникает лицо Александра Полторацкого (кузена Анны Петровны Керн – это она представляла сейчас Клеопатру).

Александр Полторацкий. Пойдем, Пушкин, познакомлю тебя с моей сестрицей.

Среди многочисленных гостей Оленина – Петр Чаадаев, ведущий светскую беседу с одной из красавиц Петербурга; дама поощрительно улыбается в ответ на какую-то реплику Чаадаева, тот кланяется и отходит. Спустя мгновение – это совсем другой Чаадаев: его лицо тревожно, глаза лихорадочно ищут кого-то. По пути он успевает облобызаться с Иваном Андреевичем Крыловым, сидящим в кресле.

Крылов. Ах, милый мой, такая незадача: опять я намедни поросятиной объелся!

Чаадаев. Советую вам, дедушка, не пренебрегать поросенком и за ужином: клин клином вышибают.

Крылов (умильно). Ха-ха! Непременно последую твоему совету!

Знакомое лицо – Вигель.

Чаадаев. Филипп Филиппович, где Пушкин?

Вигель. Только что был здесь. Петр Яковлевич, вы уже видали Анну Керн? Не правда ли, генеральша очаровательна?

Чаадаев (с плохо скрытым раздражением). Ах, не до того мне, Филипп Филиппович!

Вигель (вослед Чаадаеву, который уже не может его слышать). Это вам не до того, а мне до того. Вот вы, например, мне тоже кажетесь очаровательным. (На лице его – жалкое выражение безнадежно влюбленного гомосексуалиста.)

Чаадаев видит, наконец, Пушкина, которого в этот момент представляют красавице Керн. Поклон. Книксен. По лицу дамы не заключишь, чтобы Пушкин произвел на нее впечатление.

Голос Анны Керн (о Чаадаеве). Этот молодой военный – он кто?

Но в этот момент перед ней возникают ее отец Петр Полторацкий и муж, генерал Керн, которого она стесняется в обществе, и ей ничего не остается, как повернуться к Чаадаеву спиной.

Чаадаев. Боже мой, Пушкин, насилу тебя нашел!

Пушкин. Нет, ты видел? Ты видел ее?

Чаадаев (оглянувшись). И не поговоришь здесь… (Обращается к Оленину, оказавшемуся рядом.) Алексей Николаевич, я бы хотел переговорить с нашим Байроном тет-а-тет. Посоветуйте, куда нам скрыться.

Оленин. Мой кабинет к вашим услугам, господа. (Подзывая лакея.) Порфирий! Проводи этих господ в кабинет.

Чаадаев (с безукоризненной светской улыбкой). Вы очень любезны, Алексей Николаевич. Я тут недавно обнаружил один раритет, хотел как-нибудь показать вам его.

Оленин. А что именно?

Чаадаев. Угадайте…

Вслед за лакеем увлекает Пушкина, который беспрестанно оборачивается на Анну Керн.

II

Кабинет Оленина. Спустя несколько минут.

Пушкин в кресле; Чаадаев стоит перед ним, положив руки ему на плечи.

Пушкин (в ответ на сказанное Чаадаевым). Что?! (Глаза его налиты кровью, он в бешенстве; вид его производит жуткое впечатление.) Меня!.. меня – высекли?! В тайной канцелярии?!

Чаадаев (не давая Пушкину подняться на ноги). Я же говорю тебе, Саша, – сплетня, клевета. А рассказал я тебе всё это для того, чтобы ты знал и был готов за себя постоять.

Пушкин. От кого ты слышал, Петр?

Чаадаев. От одного дурака-лакея. Ну не будешь же ты стреляться с лакеем! Послушай, может, и зря я тебе…

Пушкин (пораженный внезапной мыслью; тихо). Я знаю, кто источник клеветы…

Чаадаев (делает шаг назад и внимательно смотрит на Пушкина). Кто же?

Пушкин (почти шепчет). Это – он!

Чаадаев. Да кто?

Пушкин (со странной усмешкой). Будто ты не понимаешь…

Чаадаев (как будто уяснив, кого имеет в виду Пушкин, но еще не веря этому). Да кто? Кто?

Пушкин. Тезка мой.

Чаадаев (не сразу). Царь?!

Пушкин (наблюдая за реакцией собеседника). Мстит за «кочующего деспота».

Чаадаев (на мгновение онемев от изумления). Да ты что же… Ты что же – и эти стихи Милорадовичу написал?

Пушкин (усмехнувшись). А то нет. (Очень тихо; холодно.) Так я убью его. На дуэль он не согласится: слишком труслив.

Чаадаев (кричит). Ты в своем ли уме! (Машет на Пушкина рукой. Ходит по кабинету взад-вперед. Остановившись и выдержав паузу, начинает говорить со спокойной, рассудительной интонацией.) Ты сумасшедший. Нет, ты дурак, Пушкин! Не потому, что хочешь с царем стреляться – хотя и это невыносимо глупо! глупо! – а потому, что и царя мнишь таким же дураком и мальчишкой. Ну, что ему до тебя, скажи? Мало ему, что ли, без тебя достается… от этих… этих Якушкиных, Луниных, Никиты…

Пушкин (угрюмо). Не трогай Лунина.

Чаадаев. Да Бог с ними со всеми, Саша!

Пауза. Чаадаев меряет шагами кабинет.

Пушкин. Ну что ж, коли так, мне одно остается, чтобы восстановить свою честь.

Чаадаев перестает шагать, приближается к Пушкину, пододвигает себе стул.

Чаадаев. Послушай, мой хороший. Это ведь всё такой вздор, что даже разговора нашего не стоит. Мы все развращены ложным представлением о чести. Там и сям готовы лить кровь – ближнего ли, самого ли себя – и ради чего? Ради того, что кто-то кому-то что-то там соврал, другой переврал и сказал третьему, и так до бесконечности. И это общественное мнение, с которым следует считаться? Чушь!

Пушкин (устало и угрюмо). Другого-то общественного мнения у нас нет. Ты посмотри, как живут другие: у всех связи, друзья, любовь, семья, служба, деньги наконец. А у меня что? Ничего! Может быть, один лишь мой странный дар – слагать стихи. Так ты посмотри, как эти-то, другие, глядят на меня.

Чаадаев. Кто другие-то?

Пушкин. Да свет, Петр! Ведь я для них вроде балаганного паяца, а о том, что и я – дворянин, что мне так же, как и всякому, нужны дружба, любовь, участие, деньги, черт бы их побрал! – это как будто никому не приходит в голову. Но одним я обладаю несомненно: своей честью. Утратив ее, я утрачу всё.

Чаадаев. Ну, хорошо. Хотя мне вот обидно, что ты говоришь, будто нет-де у тебя настоящей дружеской привязанности… Я вот что скажу тебе наверное: царь не мог быть источником сплетни по той простой причине, что он определил тебе наказание.

Пушкин. Ты шутишь?

Чаадаев. Жуковский с самого утра ищет тебя по всему Петербургу предупредить о высочайшем решении отправить тебя в Бессарабию, под начало наместника Инзова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– Бог мой, так вы не спали? Это плохо, дорогая моя, просто скверно! Что это? Я знаю – это Пушкин! Это ужасный молодой человек, этот дьявол! Опять! Если он не остановится, я вынуждена буду рассказать вашему отцу о ваших отношениях с ним…

– Папа уже встал?

– У него в кабинете какой-то джентльмен. Посетитель.

– Так рано? Кто же?

– Я не знаю. Ладно, коль скоро вы уже встали, можете завтракать. Одно меня беспокоит: вы утомлены. Похоже, вы не спали вовсе, правда?

– Я сейчас выйду, мисс Винтер.

– Хорошо. Я жду вас. (англ.)

2

О времена, о нравы! (лат.)

3

– Ах, вы до сих пор не одеты!

– Мисс Винтер, дорогая, пойдемте со мной. Скорее же, прошу вас!

– Но в чем дело?

– Пойдемте, пойдемте. Я потом объясню… пожалуйста.

– Да, хорошо. Но осторожней, дорогая, вы забываете о моем платье… (англ.)

4

– Прошу вас, милая, вот письмо к Пушкину.

– Что?! Пушкин! Опять! Нет-нет-нет! Вы – девушка и должны помнить о чести! Нет, это невозможно! Ведь вы невеста…

– Ах нет, дорогая, вы не понимаете! Господину Пушкину грозит опасность, серьезная опасность, поверьте мне, мисс Винтер. Мы должны предупредить его, поймите же! Это в последний раз, я вам обещаю. Если он не получит этого письма, я никогда себе не прощу! Вы видите, насколько это важно?

– Хорошо, хорошо. Успокойтесь. Если так необходимо, я сделаю это. Но только в последний раз.

– Ну да, я ведь вам уже пообещала. Вам нужно найти его и вручить это письмо. Поезжайте в Петербург. А я скажу отцу, что отправила вас купить мне платье… или нет… шляпку… знаете, такую белую шляпку с голубыми цветами.

– Белую шляпку с голубыми цветами? Что ж, маленькая графиня, пусть будет белая шляпка с голубыми цветами!

5

– Ах, эти ваши сантименты… но мое платье… (англ.)

6

Что за ужасная страна! (англ.)

7

Черная Грязь – название первой почтовой станции по дороге из Москвы в Петербург.

8

11 марта 1801 г. – дата дворцового переворота, во время которого был убит Павел I и в результате которого стал царствовать Александр I.