Призрак нежный (Пушкин): кинороман

Эдуард Кранк

Призрак нежный (Пушкин): кинороман

Посвящается моей маме Агнии Павловне Кранк

От автора

Первоначально кинороман задумывался как сценарий к фильму об одном из эпизодов в биографии Пушкина. Но по мере работы над текстом замысел расширился, и будущее повествование представилось мне как трехчастный эпос, как сага, подобная «Крестному отцу» М. Пьюзо – Ф. Ф. Копполы. В книге приведен материал первой части такой саги. Я предполагал написать и всю трилогию, но изменения в жизни не позволили мне это осуществить. Так или иначе, «Призрак нежный» – вещь завершенная.

О Пушкине написано столько, как, пожалуй, ни об одном другом русском писателе. Изучая эти материалы, погружаясь в биографию поэта и его творчество, я столкнулся с парадоксом: чем больше узнавал я об обстоятельствах жизни Пушкина, тем более загадочным он становился. Ясность и мотивированность поступков вкупе с легкостью и безыскусностью в поэтическом преображении житейских впечатлений, с одной стороны, и замкнутость, таинственность, непроницаемость того, что минуту назад выглядело как открытость и легкость, – с другой, в своем единстве поражают, вызывая порой чувство растерянности и недоумения. Но вот что удивительно – эти растерянность и недоумение ничуть не отменяют ощущения редчайшей гармонии и правды, идущих от текстов и самой личности Пушкина.

Знакомясь с жизнью великих людей, нельзя не заметить, что каждым из них руководят какие-то внешние силы; что незаурядный человек словно бы вписан в сюжет, предопределенный свыше; что он своей деятельностью и жизнью в целом осуществляет предназначение, которое в состоянии если не осознать, то, по крайней мере, следовать ему. Что касается нашего героя, то его жизнь до прекращения Михайловской ссылки (стихотворение «Пророк»), а, вероятнее, еще раньше, в 1823 году, была подчинена следованию предначертанному пути, или Судьбе. Рано или поздно наш герой в этой своей зависимости от «предначертанности» должен был отдать себе отчет. На мой взгляд, Пушкин не только осознал свою вовлеченность в действие этого внешнего механизма, но отказался быть его частью, сделав выбор, который условно можно назвать выбором «не-судьбы», вопреки «судьбоносной» зависимости, в пользу существования в качестве частного лица.

Конечно, подобная точка зрения может и, вероятно, должна быть оспориваема, потому-то я и говорю об этом не прямо, а через своего героя. «Прямо», заметим кстати, о Пушкине ничего нельзя сказать, кроме каких-то общих слов, вроде «Пушкин – солнце русской поэзии» (В. Одоевский, В. Белинский, В. Брюсов), «Пушкин – это русский человек в его развитии» (Н. Гоголь), «Пушкин – наше всё» (А. Григорьев), «Пушкин – одно из величайших явлений русского духа» (Д. Мережковский) и т.п. Исключением, пожалуй, звучат знаменитые строки: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет» – надо отдать дань гениальности Тютчева: метафизичность сравнения разительна, хоть внешне и проста.

Проведя почти половину своей взрослой жизни в изгнании, быв свидетелем – даже своего рода ферментом – декабристской утопии, а также того, чем всё это закончилось, нелюбимый ни при дворе, ни в кругу нового поколения литераторов, и, главное, понимая, сколь чудесны и независимы воображение и язык, – Пушкин, на мой взгляд, не особо доверял действительности, при всей погруженности в житейские темы, которыми полны дневниковые записи и письма. Небрежение, с каким он отнесся к последней дуэли, он, так тщательно до этих пор соблюдавший букву дуэльного кодекса, свидетельствует в пользу предположения, что поэту по большому счету был безразличен ее исход. Вместе с поэтическим циклом 1835-1836 гг. и другими стихотворениями, которые по своей проблематике предшествовали этому циклу; вместе с такими чертами личности Пушкина, как бесстрашие и хладнокровие в критические минуты жизни, – это безразличие говорит о готовности принять любой исход, поскольку, что бы ни случилось, это будет лишь выражением недостоверности земного существования, тем более что сам он вполне отдавал себе отчет в том, что выполнил не одно, а несколько предназначений, то есть «дело сделано», а если так, то вариантом ответа на вопрос «Куда ж нам плыть?» (стихотворение «Осень») может быть словосочетание «да куда угодно».

Возможно, пушкинисты подвергнут мои взгляды критике, и, предвижу, весьма суровой. У меня самого есть соблазн написать на эту книгу разгромную статью, как это когда-то сделал в свой адрес Ингмар Бергман, создав тем самым противоядие против любого остракического жала. Но мне не до этого – потому, наверное, что, живя в этом мире несколько дольше, чем представлялось когда-то, я всё больше склоняюсь к тому, что на равнодушие жизни к человеку можно ответить и его равнодушием к ней, а если мы все-таки живы и должны как-то обретаться в этом мире, то наиболее адекватная сфера в трепыхании между жизнью и смертью – это область сновидения. Она максимально приближена к творчеству, которое можно назвать сновидением в его явленной членораздельности, оформленности, благодаря чему и достижима (если достижима вообще) осмысленность существования. Говоря это, я не претендую на оригинальность; о чем-то подобном замечательно сказал Байрон в первых строках стихотворения «Сон». Вот и мою пушкинскую эпопею можно принять за такое «оформленное» сновидение, тем более что наша память на этот счет весьма избирательна. Всякое повествование о том, что нам пригрезилось, начинается словами: «Мне нынче приснилась удивительная вещь», – словами, которыми мы, с одной стороны, отделяем от себя сон, а с другой – погружаемся в него, создавая мост между тем, что мы есть, и тем, что мы способны увидеть и услышать.

Пролог

Блажен, кто мил и страшен миру.

Пушкин

На грязной палубе, привязанный, как собака, веревкой за шею, со связанными руками, сидел полуголый смуглый мальчик, глядя сквозь слезы, в которых повисло солнце, на далекую фигурку в волнах. Ее еще можно было различить на фоне уходящей в прошлое панорамы Константинополя, с его мечетями и куполом Софийского храма, с домами, лепящимися по берегу Золотого Рога, в виду мачтовых скелетов стоящих на якоре кораблей. Пловец временами исчезал в волнах, и тогда мальчик лихорадочно искал его глазами, ослепленный солнечными бликами. И даже позднее, когда фигурка, казалось, окончательно растворилась в море и солнце, он ждал, что она вот-вот покажется где-нибудь поблизости: сердце отказывалось верить, что Сестры больше нет. Постепенно, по мере того как бухта и Константинополь за кормой приобретали всё более игрушечные, недостоверные очертания, чувство ужасной утраты стеснило грудь мальчика, как будто это в его легкие хлынула соленая влага, как будто это его тело сотрясали последние конвульсии удушья, и тогда собачье поскуливание, перемешанное со всхлипываниями, сменил совсем иной звук, поначалу не вовсе явно, но с каждым мгновением нарастая в силе и тоне, так что его первоначальная недостоверность уступила место всё более уверенному его звучанию среди прочих шумов: гула ветра в парусах и плеска моря за бортом, – пока этот странный, необъяснимый звук, словно бы издаваемый самим мальчиком, не вобрал в себя все другие, внешние звуки, пока не стал он столь явным и громовым, что, кажется, поглотил и самое солнце, самое небо, – и вот остался один этот крик, который вобрал в себя Всё, оставив вокруг лишь темную пустоту…

…Жуковский, Даль, Спасский, находившиеся в кабинете, поднялись со своих мест и, замерев, словно парализованные этим криком, в ужасе глядели на потемневший рот человека, который, лежа на диване, обитом красным сафьяном, этот крик издавал. Плетнев вошел было в комнату, но, остолбенев, так и остался в дверях. Те, что сидели в гостиной: Строгановы, Вяземские, Данзас, Тургенев и прочие, привстали со своих кресел и стульев. Пожилая мадам Хитрово безмолвно и мягко, как и свойственно ее полному телу, покатилась в обморок, но никто из окружающих этого даже не заметил. Крик разносился по дому, превращая каждого, кто его слышал, в подобие манекена, статуи, восковой фигуры: вот дядька Никита Козлов, замерший вполоборота возле открытой дверки печки-голландки; вот длиннолицая Александрина, успевшая машинально прикрыть двери в детскую, окаменела с заломленными руками; вот два жандарма возле парадной двери пялятся друг на друга, не в силах разъединить взгляды; немногочисленная группа студентов и чиновников замерла с непокрытыми шевелюрами и проплешинами за окнами дома. Кажется, от этого крика начали дрожать стены; еще мгновение – и дом Волконских на Мойке рассыплется как карточный домик; рухнет вниз, как подкошенная, Александровская колонна; разрушится Зимний дворец; Нева выйдет из берегов, и статуя Петра I сорвется со своей глыбы-пьедестала и поскачет в страхе перед стихией по мутному небу, прихватив, как шпагу, шпиль Петропавловского собора; вскроются гробницы и поплывут по воде гробы мертвецов; еще минута – и всё исчезнет в громе этого страшного воя, издаваемого умирающим, —

и лишь одно существо не слышит его: женщина, прилегшая на кушетку, изголовьем к кабинету, откуда исходит крик, – она спит, бледное лицо ее спокойно и бесстрастно, так что можно подумать, будто она умерла, если бы не легкое подрагивание крыльев носа, если бы не почти неуловимое дыхание этого лица, прозрачной и чистой его кожи, – одна эта женщина, с чертами Натальи Николаевны Пушкиной, остается недоступной для громового воя, который, словно наткнувшись на преграду в этом безмятежном, прекрасном, со следами горя, вины, усталости лице, начинает утрачивать свою силу, пока вовсе вдруг не рассыпается в прах, словно легкий снег, упавший с ветки на оконное стекло…

АКТ ПЕРВЫЙ

Глава первая

Юношеский голос во тьме.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали,

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук, унылый и простой,

Слыхали ль вы?..

Раннее утро апреля 1820 года.

Царское Село. Дом графа Кочубея. Комната графини Наташи.

Наташа, дочь графа, сидит в неглиже перед зеркалом, в руке ее – листок с автографом стихотворения «Певец». Взгляд девушки, прозревающий нечто иное, чем окружающий интерьер, подернут пеленой застывших слез. В ушах звучит юношеский голос, читающий стихи, так что девушка не сразу слышит, что в дверь стучат.

Наташа (пряча листок в руке). Да-да…

В дверном проеме появляется гувернантка Наташи, мисс Винтер, старая англичанка с рыже-седыми буклями из-под чепца.

Мисс Винтер. Oh my God, so you haven't slept! It's very bad, my darling, very bad! What is it? (Замечает листок в руке Наташи и укоризненно качает головой.) I know it's Pushkin! This terrible young man, this devil! Again! If he does not stop doing that, I'll have to tell your father about all relations between you and this man.

Наташа (улыбается в ответ и целует мисс Винтер). Has papa got up yet?

Мисс Винтер. Oh yes. There is a gentleman in his study. A visitor.

Наташа. So early? Who is it?

Мисс Винтер. I don't know. Well, once you got up, you might as well go to the dining room and have your breakfast. But there is one thing that bothers me – you look very tired. I wonder if you slept at all last night, did you?

Наташа. I'll be downstairs in a few minutes, miss Winter.

Мисс Винтер. All right. I'm waiting for you.1

Оставшись одна, Наташа прячет листок в инкрустированную шкатулку, с вензелем «N» на крышке. Вдруг, словно вспомнив что-то, окликает гувернантку.

Наташа. Miss Winter?

Та не отзывается. Наташа выходит из комнаты, идет по галерее, но вдруг останавливается, привлеченная голосами из кабинета отца.

Голос Каразина. …я не шпион, ваше превосходительство, однако безнаказанность этого Пушкина меня лично, как гражданина России и подданного его величества, глубоко оскорбляет…

Наташа (поражена). Пушкин?!.

Невольно подслушивает дальнейшую беседу.

II

Кабинет графа Кочубея.

Министр внутренних дел граф Виктор Павлович Кочубей и В. Н. Каразин, член Общества любителей Российской словесности.

Кочубей (пытаясь скрыть раздражение). Ну, хорошо, хорошо. Но почему вы избрали меня, чтобы сообщить об этом?

Каразин. Позвольте, ваше превосходительство, ваш вопрос странен-с. Ведь к кому же и обращаться мне, как не к вам? Я даже принес с собою вещественное, так сказать, доказательство, стишки-с.

Извлекает из кармана рулон бумаг, перевязанный ленточкой, развязывает тесьму и протягивает их Кочубею. Тот, после небольшой заминки, берет бумаги и кладет их на стол.

Тут, между прочим, эпиграмма Пушкина на самую основу русской государственности – на самодержавие! Ведь на что покушаются, ваше превосходительство, на святыню-с, можно сказать! А откуда всё? Страшно промолвить: в собственном его императорского величества Лицее государь, не ведая того, воспитывает себе и отечеству недоброжелателей. Говорят, что тот же Пушкин по высочайшему повелению секретно наказан. Но из воспитанников Лицея почти всякий есть более или менее такой Пушкин, и все они связаны каким-то подозрительным союзом, похожим на масонство, а некоторые и в действительные ложи поступили! Кто сочинители карикатур или эпиграмм, в которых высочайшее лицо названо весьма непристойно? Лицейские питомцы! Кто знакомит публику с соблазнительными направлениями? Они же-с! А государь-император продолжает пребывать в неведении, и всё из нерадения приближенных. Куда мы идем?! O tempora, o mores!2

Кочубей (раздумчиво). Обещаю вам сегодня же доложить государю о бумагах этих, сколь и о вашем рвении о его благе.

Каразин (с достоинством). Я только исполняю свой долг-с, ваше превосходительство.

Кочубей. Благодарю вас.

Каразин (откланиваясь). Честь имею. (Выходит.)

Кочубей брезгливо пытается засунуть стопку бумаг, оставленных Каразиным, в бювар, но от нетерпеливого движения графа они рассыпаются по полу.

КОЧУБЕЙ (зовет). Федор!

Входит камердинер Федор.

ФЕДОР. Ваше сиятельство?

КОЧУБЕЙ. Ты это… собери тут… (Со смешанным чувством смотрит, как камердинер собирает бумаги. Про себя.) Честь он имеет, видите ли…

ФЕДОР (с колен, обернувшись к Кочубею). Кого?

КОЧУБЕЙ. Да не тебе я, не тебе!..

III

Наташа неслышно сбегает по лестнице в столовую. Глаза ее лихорадочно блестят, на щеках румянец.

Мисс Винтер выплывает ей навстречу в одном из своих экстравагантных платьев, с бесчисленными рюшечками и оборочками.

Мисс Винтер. Oh, you aren't dressed yet!

Наташа. Miss Winter, dearest, come with me. Be quick, please!

Мисс Винтер (обеспокоенно). What the matter?

Наташа. Come on, come on, I'll explain it to you later… please!

Хватает мисс Винтер за руку и увлекает к себе наверх.

Мисс Винтер. Well, well. But be careful darling, don't forget my dress…3

IV

Комната Наташи.

Графиня и мисс Винтер.

Наташа бросается к бюро, берет бумагу, перо и быстро пишет. Мисс Винтер внимательно наблюдает за воспитанницей.

Французские строки письма озвучиваются русским закадровым текстом.

ПИСЬМО НАТАШИ: Pouchkine, j'espère que vous serez assez modeste pour garder cette note secrète. Hontez à vous de devoir commencer par ça! Mais passons aux choses sérieuses: mon père se prépare à se rendre au palais. Il a vos poèmes politiques. Je viens d'entendre un fragment de la conversation de mon père avec un visiteur, et je ne sais pas quoi faire. Si vous avez besoin de mon aide, même si je ne sais pas en quoi elle pourrait consister, vous pouvez me rencontrer demain à dix heures près du monument de Kagul. Et que Dieu vous garde de croire que je prends rendez-vous avec vous! Mais je crois en votre intégrité, tout comme je crois que vous brûlerez cette lettre immédiatement après l’avoir reçue. Et je ne signerai pas cette lettre!

Голос Наташи. Пушкин, я надеюсь, в Вас достанет скромности сохранить эту записку в тайне от кого бы то ни было. Стыдитесь, что именно с этого я должна начинать! Но к делу: отец собирается во дворец. У него Ваши политические стихи. Я только что случайно услышала отрывок разговора отца с каким-то человеком и не знаю, что предпринять. Если Вам нужна моя помощь, хоть я и не ведаю, в чем она может заключаться, – Вы можете встретиться со мною завтра в десятом часу возле Кагульского памятника. И спаси Вас Господь думать, что я назначаю Вам свидание! Но я верю в Вашу порядочность так же, как и в то, что письмо это Вы сожжете сразу же по его получении. И подписывать его я не буду!

Обильно посыпает письмо песком, размахивает листком, чтобы поскорее высохли чернила, складывает вчетверо и протягивает гувернантке.

Наташа. Please, dearest, here is the letter to Pushkin.

Мисс Винтер. What?! Pushkin! Again! No, no, no! You are a young maiden; you must think of your reputation! It's impossible! And you are a fiancée…

Наташа. Oh no, dearest, you do not understand. M-r Pushkin is in danger, a great danger, believe me, miss Winter. We must warn him; do you see my point? This is the last time, I promise you. But if he shall not receive the letter, I'll never forgive myself! Do you see how important is it?

Мисс Винтер. All right, all right. Calm down. If it is so urgent, I'll do it. But this will be the last time.

Наташа. Of course, I've promised you that already. You must find him and hand this letter to him. Go to Petersburg now. I'll tell my father that I have sent you to buy a dress for me… or no… a hat… you know, a white one with blue flowers.

Мисс Винтер. You say a white hat with blue flowers? All right, my little countess, let it be a white one with blue flowers!4

Наташа благодарно целует мисс Винтер.

Мисс Винтер. Oh, these sentiments… and my dress…5

V

С улицы доносится стук колес экипажа: граф Кочубей выезжает со двора.

Кучер (вполоборота). Куда изволите, ваше сиятельство?

КОЧУБЕЙ (ворчит). А куда еще может направляться его сиятельство с утра пораньше, как ты думаешь?

КУЧЕР. Нам думать нельзя-с.

Кочубей. А голова тогда на что?

КУЧЕР (ухмыляясь). Дак знамо на что – шапку носить.

Кочубей. А честь?

КУЧЕР (не сразу, меняя тон). А честь, ваше сиятельство, не про нашу честь…

Глава вторая

I

Царское Село. Утро того же дня.

Апартаменты Александра I.

У царя на приеме петербургский генерал-губернатор граф Милорадович.

Милорадович (читает, держа в руках большую тетрадь в черном сафьяне).

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Не верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Закрывает тетрадь и выжидательно смотрит на Александра.

Александр (после паузы). Н-да! Сочинителю, видно, и невдомек, что власть дается от Бога. Плохо, дорогой мой генерал, очень плохо! Ведь это – разврат, вольнодумство непозволительное! Однако, если подойти с другой стороны, с европейской так сказать, то конституция все-таки необходима. Произвол нижних чинов, губернских ведомств, взятки и хамство – ах, всё это бьет в глаза на каждом шагу, повсеместно! Даже не знаю, что тут сказать… (Указывает на тетрадь; с надеждой.) Это – всё?

Милорадович. Никак нет, ваше величество. Тут… но это читать я не в состоянии.

Александр. Почему?

Милорадович. Никак не могу. Разве что вы сами… но лучше и вам не читать этого.

Александр (морщась). Читайте, читайте, генерал!

Милорадович. Если вы настаиваете, ваше величество…

Царь нетерпеливо кивает.

Милорадович (читает).

Ура! в Россию скачет (гм-гм)

Кочующий деспот.

Спаситель горько плачет,

А с ним и весь народ.

Мария в хлопотах Спасителя стращает:

«Не плачь, дитя, не плачь, сударь:

Вот бука, бука – русский царь!»

Царь входит и вещает…

Александр (кричит). Довольно! (В гневе приближается к Милорадовичу, выхватывает тетрадь. Опомнившись, овладевает собой.) Впрочем… (саркастически) о чем же вещает русский царь? (Возвращает тетрадь Милорадовичу.)

Милорадович (всем своим видом выражая, что он лишь исполнительный автомат).

Узнай, народ российский,

Что знает целый мир:

И прусский, и австрийский

Я сшил себе мундир.

О радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;

Меня газетчик прославлял;

Я ел и пил и обещал —

И делом не замучен…

Александр (не в силах сдерживаться). Прекратите эту гнусность, граф! И вы, вы, столичный генерал-губернатор, позволяете, чтобы подобная галиматья ходила по рукам в свете, и без того падком на всякие мерзости!

Милорадович. Позвольте, ваше величество, я как раз вижу свой долг в том, чтобы положить конец…

Александр. Так положите конец!

Милорадович. Но императрица… Ее величество просили меня быть милосердным к сочинителю и ничего не предпринимать без особого соизволения на то вашего величества. Государыня весьма обеспокоена судьбою автора.

Александр. Кто сей?

Милорадович. Пушкин, ваше величество.

Александр. Который Пушкин? Мой воспитанник, лицейский?

Милорадович. Точно так, ваше величество.

Александр. Какая неблагодарность! Ба, да я припоминаю: не тот ли это повеса, что однажды, еще мальчишкой, до смерти перепугал престарелую фрейлину? Говорят, он кинулся на нее с объятиями, приняв за предмет своих воздыханий.

Милорадович. Не могу знать, ваше величество.

Александр (сокрушенно). Н-да! Печально видеть, граф, как далеко может зайти человек, погрязший в разврате. А что в лицейской характеристике о нем значится?

Милорадович (извлекает из бювара характеристику и зачитывает ее). «Высшая и конечная цель Пушкина – блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдет она у него прочное обоснование, потому что он боится всякого серьезного учения, и ум его, не имея ни проницательности, ни глубины, – совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто; в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало пусто юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нем воображением, осквернены всеми эротическими произведениями французской литературы, которые он при поступлении в Лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитания». Егор Антонович Энгельгардт, директор Лицея.

Александр (пораженный этой поистине убийственной характеристикой; после паузы). Вот проницательность настоящего педагога! «Сердце его так пусто, как никогда еще не бывало пусто юношеское сердце!» Что скажете вы на это, граф? Впрочем, я, кажется, знаю, как нам поступить. Не думаю, что в случае с этим Пушкиным следует быть милосердным, что бы ни говорила императрица. Надобно его куда-нибудь подальше… в Сибирь… а еще лучше – на Соловки. Да-да, на Соловки! А, генерал?

Милорадович. Осмелюсь доложить, как эта тетрадь у меня оказалась. Я вызвал Пушкина к себе, он явился тут же, спокойный и со светлым лицом. Я спросил его о бумагах. «Граф, все стихи мои сожжены, – отвечал он. – В квартире моей ничего не найдется, но, если вам угодно, всё найдется здесь. – Он указал пальцем на свой лоб. – Прикажите подать бумаги, я напишу всё, что когда-либо написано мною, кроме того что уже напечатано». Подали бумагу, Пушкин писал, писал и написал целую тетрадь. Вот эту тетрадь. И хотя многие стихи его просто ужасны, но не могу не сознаться в том, что Пушкин покорил меня своим благородством и… (подыскивая слово) и своей манерою.

Александр. Однако же Пушкин – дворянин… и ничего удивительного… (Неожиданно.) А как бы вы, граф, поступили с ним на моем месте?

Милорадович (помедлив). Вы смущаете меня вашим вопросом, государь. Одно могу сказать: за Пушкиным закрепилась известная слава. Иные говорят, что он обещает быть первым поэтом России.

Александр. Этот… мальчишка? Но это невозможно, генерал!

Звонит в колокольчик. Появляется лейб-адъютант Александра.

Александр (адъютанту). Не знаешь ли, голубчик, будет ли сегодня господин Жуковский у императрицы?

АДЪЮТАНТ. Господин Жуковский уже во дворце, ваше величество.

Александр. Пригласи его.

АДЪЮТАНТ. Слушаю.

Адъютант удаляется.

Александр. У меня в Лицее, там, где должны были бы учиться мои братья, цесаревичи Константин и Николай, я пригрел змею, урода, который с юношеских лет выказал такую порочную неблагодарность, что у меня даже нет никаких слов! А вы, генерал, защищаете его!

Милорадович. Но, ваше величество… я не оправдываю… я согласен… но… быть может, молодой человек заблуждается… в силу раннего, как говорится, возраста… Мой адъютант, Глинка, утверждает, например, что этот Пушкин – один из самых приятных и великодушных людей молодого Петербурга.