Призрак нежный (Пушкин): кинороман

Александр. Ваш адъютант подпал под влияние этого пакостника! Это ли не свидетельство того, что наша дворянская молодежь – уж не знаю почему! – вся отравлена непозволительным вольнодумством. Нет, вы только подумайте: в то время как я разбил Бонапарта, освободил Европу от ужасной гидры революции – будемте называть вещи своими именами, – основал Священный Союз держав, построив его на принципах христианской морали; после того, как я даровал полякам конституцию, – а вы не можете не знать, чего мне это стоило, мне, государю отсталой, непросвещенной державы! – и после всего этого какой-то мальчишка наводняет Россию возмутительными стихами, представляя меня в каком-то… в каком-то ложном… отвратительном свете! И эти стихи – читают! Вы говорите: молодость, заблуждения… Не-ет, тут другое, граф, другое! Вы подумайте, какое влияние эти вирши могут оказать на молодежь, и без того беспутную и нетерпеливую, вы только представьте себе последствия! О каком милосердии может идти речь, скажите на милость?!

Милорадович. Да нет, ваше величество… Я согласен… Вы, конечно, правы… Но вот… государыня-императрица…

Александр (жестом отметая всякую возможность возражений). Тут нужно примерно наказать, чтоб другим неповадно было! Надо напомнить, что монархическое призвание – не пустяк, от которого можно отмахнуться как от надоедливой мухи, что оскорбление августейшего лица есть оскорбление веры христианской!

Замирает в картинной позе, словно перед Александром не один петербургский генерал-губернатор, но сама История, а потому появление в дверях адъютанта остается как бы совершенно незамеченным.

АДЪЮТАНТ (выдержав достодолжную паузу). Ваше величество, Василий Андреевич Жуковский.

Александр (как бы включив и адъютанта в адресат своего монолога). Проси!

Входит Жуковский.

Жуковский. Вы хотели меня видеть, ваше величество?

Александр (меняя тон; мягко). Вот какой вопрос у меня к тебе, любезный Василий Андреевич: что такое Пушкин?

Жуковский (обеспокоенно). С ним что-то случилось, ваше величество?

Александр. Случилось? Ну, как тебе сказать. Ежели бы, допустим, Пушкин сломал ногу или руку, то это было бы для него, полагаю, сущий пустяк по сравнению с тем, что его ожидает.

Жуковский (напуган). О государь! Как понимать ваши слова?

Александр берет Жуковского под руку, прогуливается с ним по кабинету. Жуковский время от времени поглядывает на Милорадовича, словно ища у него объяснения происходящему.

Александр. Вот ты, Василий Андреевич, изрядный поэт, признанный, так сказать, стихотворец. Объясни же мне, простому солдату: Пушкин – он что такое?

Жуковский. Я знаю Пушкина сызмальства. О нем ходят разные слухи, но они большею частью несправедливы. Да, он молод, ветренен, иногда безрассуден. Образ жизни, какую он ведет в Петербурге, небезупречен, я знаю об этом. Но я знаю также и то, чем это можно извинить: отсутствием должной семейной опеки, ранней страстью к чтению – в десятилетнем возрасте он читал книги, которые смутят и зрелого человека. Наконец, самый возраст его, при африканской крови… Известно мне также (косвенный взгляд в сторону Милорадовича), что в публике ходят в рукописях некоторые вольные стихи, которые приписывают Пушкину, но которые ему вряд ли принадлежат. Для меня несомненно одно: дарование Пушкина велико. Это Моцарт русской словесности. И я убежден, что со временем из-под его пера выйдут создания, в которых младенческая наша поэзия созреет и станет наряду с поэзией европейской.

Александр. Гм-гм. (Берет у Милорадовича тетрадь.) Тем не менее, вот в этой самой тетради твой Пушкин собственноручно написал такие стихи против правительства… против меня, наконец… такие, что я даже не решусь предложить их твоему вниманию! Эти стихи есть преступление против всего законного установления власти в России. И как бы я ни уважал тебя лично, Василий Андреевич, сколько бы ни ценил твои дарования, но вверенной мне Богом властью не могу оставить это втуне и обязан дать делу ход. Пушкина нужно – нужно наказать! Мы тут посовещались с графом (жест в сторону Милорадовича), и я не вижу другого выхода, как выслать этого вольнодумца в Соловецкий монастырь – авось образумится.

Жуковский (потрясенный услышанным). Господи, на Соловки! Но это невозможно! Это убьет его!

Александр. Отчего же? Молодой человек войдет в меру и лет этак через пять вернется к нам истинным слугою отечества. Там у него будет время подумать о своем назначении. Он созреет, переменится.

Жуковский. Ваше величество! Дозвольте сказать. Соловки убьют его – для меня, знающего Пушкина, это ясно как день. Он нравственно, да-да, нравственно не вынесет ссылки и опалы! А что до меня лично – то я никогда не прощу себе такой утраты… и… простите мою дерзость, государь… вы тоже себе этого не сможете простить… потом – не сможете…

Милорадович кашляет.

Александр (надменно). Ты, любезный Василий Андреевич, забываешься, говоря от моего имени.

Жуковский. Простите, ваше величество. Но если бы вы знали Пушкина так, как знаю его я, если бы вы знали, какой дар, редчайший, драгоценный, дан ему свыше, – дан, может быть, напрасно, ибо мне кажется иногда, что Пушкин недостоин его (вы видите, я совершенно искренен с вами, государь), – то трудно даже представить себе, какую утрату понесла бы Россия! Соловки! Пушкин – и Соловки! Скорее я соглашусь провести остаток своих дней на одном из этих печальных северных островов, зная, что Пушкин будет спасен, что он будет творить.

Александр (раздраженно). Ну, хорошо-хорошо! Что же ты предлагаешь?

Жуковский. Как я могу что-то предлагать?.. Впрочем… впрочем… государь-император, ваше величество, простите его!

Милорадович громко кашляет.

Александр. Дело не во мне. Ведь эти стихи переходят из рук в руки, тут никто не властен предотвратить, помешать – и Пушкин должен быть наказан! Должен быть! Я не имею права оставить это без последствий. Не правда ли, граф?

Милорадович. Э-э… я, ваше величество… Принимая во внимание мое личное знакомство с Пушкиным… и его манеру… я согласен с мнением Василия Андреевича… хотя, конечно…

Александр. Как?! И ты, генерал?!

За спиной Жуковского появляется императрица Елизавета Алексеевна. Увидев, что муж занят, собирается уйти, но царь жестом останавливает ее.

Милорадович (воспользовавшись паузой). Среди прочих стихов в этой тетради есть, ваше величество, и такие, где прославляются представители августейшей фамилии. Вот, если позволите… (Читает.)

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я зрел на троне добродетель

С ее приветливой красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

Пауза. Тихий ангел пролетел.

Александр. Это – о ком?

Милорадович. Насколько мне известно – об государыне-императрице, ваше величество. (Кланяется Елизавете.)

Александр (повторяет). «Был эхо русского народа».

Пристально глядит на Милорадовича, затем переводит взгляд на Жуковского, у которого трясутся губы.

Александр (ходит по кабинету и бормочет). «Голос мой… Эхо русского народа…». Простить?.. Простить?.. Но – не рано ли?!

Напряженная пауза.

Александр (приняв решение). Что ж, мы вот как распорядимся: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с его чином и соблюдением возможной благовидности, отправить его служить на Юг… ну да, ну да, также от Коллегии иностранных дел… под начало генерала Инзова, Бессарабского попечителя… (Ожидая эффекта, с деланным равнодушием.) Надеюсь, теперь вы удовлетворены?

Императрица (несколько экзальтированно). Я знала, знала, что вы великодушны, друг мой, что нет человека, способного сравниться с вами в милосердии!

Милорадович. Позволите идти, ваше величество?

Александр (под впечатлением от собственного великодушия). Да, вы свободны, господа.

Милорадович и Жуковский выходят.

Елизавета. Вы меня растрогали, государь!

Александр (берет Елизавету под руку). Всё это не стоит того, чтобы быть предметом вашего внимания, дорогая.

Елизавета. «Дорогая»?

Александр. Я бы хотел переговорить с вами о многом… Сейчас чередой пойдут посетители… Аракчеев, Голицын… Но завтра утром…

Елизавета. Да?

Александр. Завтра утром я приглашаю вас на прогулку по парку.

Елизавета. Как?! Вы назначаете мне свидание?

Александр. Нет, вы только послушайте:

Как ждет любовник молодой

Минуту верного свиданья…

Странно! Странно!..

II

Галерея дворца.

Жуковский нагоняет звенящего шпорами Милорадовича.

Жуковский. Граф! Граф! Подождите, прошу вас. Считаю своим долгом выразить вам мою величайшую благодарность – не только от своего имени, но, смею надеяться, от имени всех просвещенных людей отечества! Вы спасли нашего Пушкина! (В глазах Жуковского стоят слезы.)

Милорадович (неловко). Ну, что вы, что вы, любезный Василий Андреевич! Я поступил лишь согласно своим убеждениям.

Жуковский (чувствительно). Ах, это так… так редко!..

Не находя слов, низко кланяется графу. Милорадович спешит поскорее выйти вон, но на крыльце сталкивается с входящим Кочубеем. Раскланиваются.

III

Жуковский садится в коляску.

Жуковский (кричит извозчику). В Петербург! Да поскорей, голубчик!

IV

Шоссе. Коляска Жуковского обгоняет дрожки мисс Винтер, обдав их грязью.

Мисс Винтер. What a terrible country!6

Глава третья

I

Петербург. Ресторан Талона на углу Невского и Большой Морской.

Серебряное ведерко с шампанским, которое несет официант, отражает своей полированной поверхностью компанию из офицеров и штатских, сидящих за большим столом в центре зала. Среди них: Александр Иванович Тургенев, Никита Михайлович Муравьев, Иван Дмитриевич Якушкин, Петр Павлович Каверин, граф Федор Иванович Толстой («Американец»), Михаил Сергеевич Лунин, Филипп Филиппович Вигель и Пушкин.

Официант. Прикажете откупорить, господа?

Каверин. Пожалуй.

Пушкин (Каверину, вполголоса). Петруша, дай мне!

Каверин (смеется). Откупори, коли тебе охота. Благо это не ром. (Обращаясь к застолью.) Знаете ли, господа, анекдот, как Пушкин на пари со мной выпил бутылку рому?

Якушкин (недоверчиво). Целую бутылку?

Каверин. Выпью, говорит, и сознания не потеряю. И что бы вы думали? Выпил не отрываясь. Я ему: что, Пушкин, жив ли ты еще? А он до того пьян, что слова сказать не может. Я уж думал за доктором послать, ан смотрю – шевелит мизинчиком: дескать, хоть я и пьян до беспамятства, а про пари помню; пьянство, дескать, обмороку – розь. Так ведь и выиграл, мизинчиком-то!

Вигель хихикает.

Пушкин. Всё ты врешь, Петруша!

В зале появляется, опираясь на английскую трость, Николай Тургенев. Рядом с ним Петр Чаадаев в мундире корнета лейб-гвардии.

Пробка с грохотом летит в потолок; Пушкин пытается совладать с бьющей из бутылки струей. Смех.

Пушкин (блестя глазами). Чаадаев, Николай Иванович, подставляйте бокалы!

Лунин (подняв бокал). Господа, я хочу выпить за вас, за петербургских друзей моих, память о которых я увезу в своем сердце… (Слезы мешают ему говорить.)

Муравьев (приходя на помощь Лунину). За Михаила Сергеевича, за его прекрасное сердце, за его таланты! И пусть Москва ценит его так же, как ценим его мы!

Николай Тургенев (негромко; Пушкину). Послушай, прочти то стихотворение.

Пушкин. Которое?

Николай Тургенев. Да которое ты Чаадаеву написал.

Пушкин. Право?

Каверин. Почитай, Саша!

Толстой (насмешливо, как и свойственно самому умудренному из компании). Эх, тоста сказать не умеют!

Пушкин (взобравшись на стул, читает.)

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Муравьев (в упоении). Браво, Пушкин! Лунин, ура!

Нестройный хор. Ура!

Пьют. Пушкин пьет, стоя на стуле, и лишь потом спрыгивает, ставит бокал, целует Чаадаева в щеку.

Чаадаев (поморщившись). Хватит, перестань!

Якушкин (возбужденно). Сегодня мы провожаем в Москву нашего Мишеньку. Но не печально на сердце – напротив. Я чувствую наступление какой-то новой жизни, светлой, прекрасной, осмысленной и полной испытаний!

Толстой. Право? Новая жизнь? Я вот в Америке был, так ведь и там всё то же: день, ночь, утро, вечер, аборигены. Даже еще хуже: там нет ни карт, ни шампанского, ни хорошеньких женщин.

Александр Тургенев (Толстому). Ты раньше времени состарился, дорогой мой.

Вигель. Кто говорит о старости? Долой старость!

Каверин. Верно, Филипп Филиппович! Стоит выпить за это!

Вигель наполняет бокалы.

Николай Тургенев (поклонившись в сторону Якушкина). Иван Дмитриевич прав, господа. Перед всеми истинными гражданами России одна теперь цель – сделать страну нашу просвещенной. Избыть это страшное варварство – рабство. Оно противно самой природе человеческой. Но Россия – страна молодая и дикая. А рабу милы его путы. Мы еще, в сущности, только на первой стадии просвещения…

Пушкин. О да, мы в Черной Грязи!7

Лунин. Однако Россия никогда не будет просвещенной державой, пока она не станет республикой.

Муравьев (подхватывая). Царь должен – добровольно, нет ли – отказаться от власти, передав ее парламенту и конституции!

Толстой (с аппетитом расправляясь с «ростбифом окровавленным»). Как же, держи карман шире!

Александр Тургенев (спокойно). Я полагаю, что Никита Михайлович не так далек от истины, как это может показаться. Давно уже в свете ходят слухи, что император хочет оставить престол. И они небеспочвенны.

Вигель (рассудительно). Никто никогда не расставался с властью добровольно, Александр Иванович. Человек по природе своей не может не желать власти над ближним, ибо власть есть выражение полноты воли человеческой.

Муравьев. Да, если смотреть на это с психологической точки. Но ведь самодержавная власть, Филипп Филиппович, есть пережиток, во всяком случае – у нас. Единовластие в такой огромной стране не может не быть порочным.

Лунин. Никита прав! Император Александр – человек-лиса. Одной рукой он дает Польше конституцию, утверждая во всеуслышание, что то же хочет сделать и для России, а другой – душит всё самостоятельное, свободолюбивое в Европе. Посмотрите только, какими людьми он себя окружил! Один Аракчеев чего стоит, с его военными поселениями!

Якушкин (с фанатической убежденностью). Выход здесь один, господа: уничтожение царской власти в корне. Надеюсь, вы понимаете меня. Опыт одиннадцатого марта доказывает…8

Александр Тургенев (не без раздражения). Ничего он не доказывает! Убийства, кровь – это удел тиранов. Или мало вам якобинской диктатуры, мало Наполеона? Кровь не только ничего не оправдывает, напротив – низводит всякий прогресс на уровень уголовщины. (Чаадаеву.) Скажи ты, Петр, ты моложе; мне они уже не поверят.

Чаадаев. Я согласен с Александром Ивановичем. Для меня очевидно, что любая революция отбросила бы нас на полста, на сто лет вспять. Для того чтобы утвердилось просвещение, цивилизация, нужны долгие годы повседневного труда. Человек должен сам себя изменить, тем самым изменится и общество. Кстати сказать, не всем присутствующим, может быть, известно, что Николай Иванович в своем имении упразднил барщину, заменив ее милосердным оброком. Вот действие человека просвещенного!

Муравьев (с мальчишеским восторгом). Так это правда, Николай Иванович?!

Николай Тургенев (досадливо; Чаадаеву). Ах, зачем ты, Петр, право… В конце концов, господа, это мое частное начинание.

Чаадаев. О чем и речь, Николай. Свободное волеизъявление частного человека – это и есть основа истинного просвещения!

Каверин (с целью снизить пафос беседы). А мне так намедни мой Савелий-кучер приносит тыщу рублей и говорит: «Отпусти, барин, на волю!».

Александр Тургенев. И что же ты?

Каверин. Растрогал меня, право. Я и говорю ему: «Савелий, милый, да я и сам дал бы тебе тыщу рублей за одну только мысль о свободе, да вот беда – денег нет!»

Муравьев. Так как же вы поступили, Петр Павлович?

Каверин (смеясь). А вы как думаете?

Смех. Вигель смеется громче других.

Якушкин (серьезно). Вы можете шутить, господа, а для меня свобода – дело святое. Я жизнь готов положить на это! Я верю, что —

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Пушкин (до того внимательно прислушивавшийся к спору). Так вы знаете эти стихи, Иван Дмитриевич?

Якушкин. Да их знает всякий порядочный человек. У каждого прапорщика в полку найдете вы их переписанными.

Пушкин (горячо). Вы не шутите?

Александр Тургенев (озабоченно). Это не так отрадно, Пушкин, как ты думаешь. Неслучайно Милорадович вызывал тебя. Не ровен час – отправят тебя по казенной надобности с фельдъегерем.

Николай Тургенев. А мне, Пушкин, и вообще кажется зазорным: получать жалованье от правительства – и писать на него эпиграммы. Это даже как-то нечестно.

Пушкин (вскочив на ноги). Что?! Отдаете ли вы отчет в своих словах, милостивый государь?!

Толстой. Ладно, Пушкин, сядь, не мельтеши.

Пушкин (отмахнувшись от Толстого). Вы забылись, Николай Иванович! Я слишком уважаю вас, чтобы… Вы еще можете принести мне извинения, иначе…

Николай Тургенев. Что? Извинения? За что же извиняться – за правду, сказанную в глаза?

Пушкин (побледнев; горячность его неожиданно переходит в ледяное бешенство). Так вы не собираетесь просить прощения, милостивый государь? Прекрасно! Я вас вызываю!

Толстой. Вот это дело! Уже и история готова!

Александр Тургенев (обеспокоенно поднимается на ноги). Господа, господа!.. Пушкин… Николай… Это невозможно!.. Какой-то вздор, ерунда… Прекратите…

Николай Тургенев выдерживает паузу; внимательно глядя Пушкину в глаза, начинает понимать, что делается у того на сердце.

Николай Тургенев (тихо, но с достоинством). Хорошо, Пушкин. Я беру свои слова назад. Более того, я приношу вам свои извинения.

Пушкин (также после небольшой паузы; в тишине, достигшей крайнего напряжения). Принимаю.

Александр Тургенев (переводя дух). Слава Богу! Слава Богу! (Устало опускается в кресло.)

Лунин (растерянно). Мне странно, господа… Николай Иванович… Александр Сергеевич… Эта ссора… Ведь мы все одному делу служим. Разве ж можно так?

Каверин. Успокойтесь, Михаил Сергеевич. Никакое дело не выгорит, ежели мы перестанем заботиться о собственной чести.

Толстой (с деланным разочарованием). А жаль! Я было уже понадеялся, что у нашего обеда будет достойное завершение.

Каверин (Толстому). Мы с тобой знаем о поединках больше, чем другие. Этого довольно. (Пушкину и Николаю Тургеневу.) Помиритесь, господа.

Николай Тургенев через стол подает Пушкину руку. Тот мгновение смотрит на нее, затем отвечает на рукопожатие.

Николай Тургенев (мягко; с иронией). Думаю, целоваться нет необходимости.

Пушкин. Я люблю тебя, Николай Иванович, но никому и никогда…

Николай Тургенев (не давая Пушкину возможности договорить). Я тоже, Саша.

Наклоняется, целует Пушкина три раза, по-русски, но хромота дает о себе знать – задетая трость падает. Пушкин и подоспевший Александр Тургенев поддерживают Николая Ивановича.

Каверин. Ну, и прекрасно! Пора наполнить бокалы, господа!

Чей-то возглас. Человек, вина!

Официант спешит с новой бутылкой.

Муравьев (сидящему рядом с ним Вигелю). Мне кажется, Пушкин слишком щепетилен.

Вигель (холодно). Я так не считаю.

Каверин. Давайте выпьем за женщин, господа! Мы вот намедни с графом (кивок в сторону Толстого) придумали тост: «За отсутствующих здесь дам!»

Смех. Кто-то аплодирует.

Толстой. В самом деле, будемте говорить о женщинах, господа, которых сейчас с нами нет-с.

Пушкин. Да что о них говорить, граф! Хорошего всё равно скажешь немного.

Муравьев. Ну, ты-то известный развратник!

Пушкин (с невинным видом). Право? Кто это тебе сказал такую неправду, Никита?

Александр Тургенев. Что верно то верно. Уж я так за тебя переживал, Пушкин, во время последней твоей болезни!

Пушкин. Горячка – не такая редкая штука, чтобы беспокоиться сверх меры.

Александр Тургенев (добродушно смеясь). Ну, если это называется горячкой на теперешнем вашем языке… Впрочем, болезнь пошла тебе на пользу, иначе когда бы еще ты закончил свою поэму?

Пушкин (лукаво). Нет худа без добра, Александр Иванович.

Лунин. Поэму? «Руслана»? Александр Сергеевич, я верно понимаю: «Руслан» закончен?

Пушкин (брюзгливо). Эта штука взяла у меня полжизни. Одно могу сказать: три года после Лицея я работал не покладая рук, аки монах трудолюбивый, постясь. Не понимаю, о каких женщинах тут говорят?

Каверин (смеется). Посмотреть на Сверчка – сама невинность!

Вигель. Кстати о женщинах, господа. Сегодня вечер у Олениных. Говорят, будет мадам Керн.

Николай Тургенев. Мадам Керн? Впервые слышу. Кто это?

Вигель. В девичестве Полторацкая.

Муравьев. Моя неприступная кузина.

Вигель. По слухам, замечательной красоты, но целомудренна!

Пушкин. Филипп Филиппыч изволит нам сказки рассказывать: красота и целомудрие – понятия несовместные.

Чаадаев. Керн? Не жена ли дивизионного генерала Ермолая Керна?

Вигель. Точно так.

Чаадаев. Так ведь генерал – старик.

Толстой. И прекрасно! Нет ничего лучше, чем красавица замужем за стариком.

Пушкин. А я ведь зван сегодня к Олениным.

Каверин (шутливо). Надеюсь, ты будешь вести себя с нею должным образом, как с молодой женой старого генерала.

Пушкин (в тон ему). Можешь не сомневаться. Даю тебе слово быть совершенно порядочным человеком.

Лунин. Послушайте, Александр Сергеевич. Вы вот говорите, что закончили поэму. Будьте любезны, почитайте нам.

Якушкин. Да-да, Пушкин! Прочтите!

Николай Тургенев. Право, Пушкин, почитай.

Каверин (обращаясь к застолью). Вот увидите, обязательно будет о женщинах.

Пауза. Читать Пушкину не хочется.

Толстой. Не ломайся, милый, прочти им: скорее отвяжутся.

Пушкин (усмехнувшись Толстому). Извольте. (Начинает декламировать, но отнюдь не с лукавым, а с серьезным, тихим, даже каким-то печальным выражением.)

Ты мне велишь, о друг мой нежный,

На лире легкой и небрежной

Старинны были напевать

И музе верной посвящать

Часы бесценного досуга…

Ты знаешь, милая подруга:

Поссорясь с ветреной молвой,

Твой друг, блаженством упоенный,

Забыл и труд уединенный,

И звуки лиры дорогой.

От гармонической забавы

Я, негой упоен, отвык…

Дышу тобой – и гордой славы

Невнятен мне призывный клик!

Меня покинул тайный гений

И вымыслов, и сладких дум;

Любовь и жажда наслаждений

Одни преследуют мой ум…

Это начало шестой песни, господа.

Александр Тургенев. Боже мой, ты чудотворец, Пушкин! Сделать из уныния зачин!

Лунин (со слезами на глазах). Господа, господа… Давайте выпьем за Александра. Быть может, потом… когда нас уже не будет… потомки, читая эти строки, о нас вспомнят…

Толстой. Жажда наслаждений – это по-нашему!

Лунин. Мы не можем знать, какие судьбы нас ожидают. Выпьемте же за Пушкина, за ту радость, за счастье и грацию, какими он нас дарит… за чувство… за чудо…

Пушкин. Нет, господа, выпьемте за Судьбу!

Какое-то странное выражение на лице Пушкина вызывает внезапное смятение общества: Лунин неотрывно смотрит на Пушкина, словно пытаясь прочитать судьбу на его лице; Чаадаев глядит в сторону, задумавшись о будущности всех здесь сидящих; Якушкин, встав было и собираясь что-то сказать, вдруг передумал и опустился на место.

Муравьев (восторженно). За Судьбу!

Все молча пьют.

Лунин (поставив бокал). Господа, я нынче покидаю вас… и мне почему-то грустно… Я бы хотел вам сыграть…

Неверными шагами направляется к клавикордам, придвигает стул, садится и, выдержав небольшую паузу, играет увертюру к «Дон Жуану». Пушкин слушает с тяжелым и сильным чувством. Лунин вдруг обрывает игру и той же нетвердой походкой возвращается на место.

Пушкин (взволнованно). Михаил Сергеевич, что это вы сейчас играли?

Лунин. Моцартова «Дона Джиованни». Вам понравилось?

Каверин. Еще бы ему не понравилось! Пушкин самому Дон Жуану фору даст.

Отдельные неловкие смешки.

Александр Тургенев (с мягкой иронией). А нам, простым смертным, разумеется, не дозволено узнать имя той, к кому обращены твои строки, Саша?