Вибрация СОМЫ

– Всё… кусками, – прохрипел он. – Время… рассыпалось.

– Цена, – кивнула Кайя, уже собираясь с мыслями. – Ты выплеснул необузданную эмоцию, заряженную энергией Сомы из осколка. Твоё сознание, не подготовленное, заплатило нарушением восприятия. А я… я получила эхо, усиленное через контакт. Детское воспоминание. Чистое. Незащищённое. – Она замолчала, и в её взгляде было что-то новое – нежность? Жалость? – Прости. Я не хотела вторгаться.

Прот мотнул головой, поднимаясь. Стыд от того, что она увидела его таким – маленьким, уязвимым, – боролся с облегчением, что время вернулось. – Квиты, – буркнул он, повторяя её же слова у костра. – Только в следующий раз… предупреждай, когда собираешься взорвать психику всем вокруг.

Кайя слабо улыбнулась. – Это был неконтролируемый выброс. Нам нужно научиться этим управлять. Или не использовать вообще. – Она посмотрела на груду обломков Сростков. – Но факт налицо: он может быть оружием. Очень опасным и для того, кто им пользуется.

Они отдышались, проверили снаряжение. Щит был почти истощён. Они двинулись дальше, теперь с новой осторожностью – не только к внешним угрозам, но и к той, что Прот нёс в кармане.

Путь занял ещё полдня. Пейзаж становился всё более сюрреалистичным. Появились «деревья» из сплавленного оптического волокна, по которым бежали радужные всполохи; участки, где гравитация слегка ослабевала, заставляя делать прыжки в замедленном motion; зоны тихого, мелодичного звона, исходящего ниоткуда.

И вот, наконец, они увидели её.

Обсерватория Сомы возвышалась на одиноком утёсе, врезанном в тело Зоны, как древний клык. Это не была красивая башня из старых легенд. Это было нечто монструозное и величественное одновременно. Основание напоминало готический собор, сросшийся со скалой, но его стены были не из камня, а из того же техно-органического материала, что и всё вокруг, покрытого толстыми, многослойными наростами прозрачных и полупрозрачных кристаллов. Кристаллы росли хаотично, но при ближайшем рассмотрении в их структуре угадывался сложный, повторяющийся паттерн – как если бы сама Сома пыталась вырастить здесь некое подобие Кодона размером со здание. На разных уровнях виднелись тёмные проёмы – окна или бойницы. Верхняя часть башни была увенчана не куполом, а огромным, сложным механизмом из полированного тёмного металла, часть которого явно отсутствовала, а оставшиеся элементы медленно, почти незаметно вращались, скрипя и поскрипывая.

От всего сооружения веяло не просто древностью, а иной эпохой. Эпохой, когда технологии были иными, возможно, более смелыми и менее осторожными.

– Здесь, – просто сказал Зеф, указывая на едва заметную тропу, ведущую вверх, к массивным, покрытым кристаллическими сталактитами дверям.

Двери, казалось, были заварены наглухо. Но когда они подошли вплотную, одна из панелей – не дверь, а часть стены – со скрежетом отъехала в сторону, выпустив облако холодного пара. Из темноты на них уставился единственный красный оптический сенсор на тонкой, змеевидной шейке. Он обследовал их с ног до головы, задержавшись на Проте и, что интересно, на Зефе.

Раздался голос. Не через динамик. Он прозвучал прямо у них в головах, старческий, скрипучий, но полный едкой иронии:

– Ну что, притащили? Давно чувствую, как эта игрушка тявкает на окраинах моих владений. Валите внутрь, пока Зона не решила, что вы достаточно интересны для ассимиляции. И мальчика с разорванным сознанием заведите – любопытный экземпляр.

Механическая дверь отъехала полностью, открывая тёмный, поглощающий свет проход. Красный сенсор дёрнулся, приглашая следовать.

Прот, Кайя и Зеф переглянулись. Путь был пройден. Авантюра – только начиналась. И где-то в глубине этой кристаллической гробницы их ждал Гномон – старый мастер, который, казалось, уже знал, зачем они пришли.

ГЛАВА 6: УРОКИ СТАРОГО МАСТЕРА

Внутренность Обсерватории оглушала. Но не звуком – беззвучием иным, чем снаружи. Это был гул не спящей, а работающей Сомы, низкий, мощный, ощущаемый костями. Воздух пах старым маслом, озоном и странной пряностью – смесью кристаллической пыли и чего-то органического, напоминающего сушёные травы.

Они оказались в главном зале – или том, что от него осталось. Пространство простиралось ввысь, к повреждённому куполу, через который теперь виднелись пучки сияющих кристаллических жил, проросших внутрь, словно корни гигантского светящегося дерева. И этот зал был не лабораторией. Он был архивом, музеем и свалкой одновременно.

Повсюду, в хаотичном, но, как скоро стало ясно, продуманном порядке стояли, лежали и висели артефакты ушедшей эпохи. Целые панели управления с мерцающими аналоговыми индикаторами и тумблерами из жёлтого металла. Стеклянные цилиндры, в которых плавали в мутной жидкости не то биологические, не то кибернетические образцы. Стеллажи, ломящиеся от книг в кожаных переплётах, кристаллических слэбов с записями и странных механических устройств, назначение которых было неясно. Посреди всего этого, на пересечении нескольких лучей бледного света из кристаллов в куполе, стоял массивный стол, заваленный инструментами, чертежами и разобранными приборами.

И за этим столом сидел Гномон.

Он оказался высоким, сухопарым стариком с кожей цвета старого пергамента, испещрённой глубокими морщинами и бледными шрамами – следами давно снятых имплантов. Его волосы, длинные и седые, были собраны в небрежный пучок. Но больше всего поражали глаза – цвета тёмного янтаря, невероятно живые, острые, молодые на древнем лице. Его левая рука от запястья была заменена сложным многофункциональным манипулятором – не грубым протезом, а произведением искусства доконфликтной инженерии, плавно движущимся, с тонкими, как скальпель, щупальцами и встроенными инструментами.

– Ну, подходите, не стесняйтесь, – проговорил его скрипучий голос, звучавший уже не в головах, а в ушах. Он не поднялся им навстречу, продолжая ковыряться манипулятором в недрах какого-то разобранного блока. – Место есть. Только не трогайте ничего. Особенно ты, девочка с любопытными глазёнками. Знаю ваш сорт – тянет всё пощупать, разобрать.

Кайя, которую назвали «девочкой», лишь приподняла бровь, но промолчала, с жадным интересом оглядывая сокровища вокруг.

– Вы… Гномон? – спросил Прот.

– А кто же ещё? Летучий мышонок? – старик наконец оторвался от блока и обвёл их всех оценивающим взглядом. Его взгляд задержался на Зефе. – О, а это что за диковинка? Дитя Статики в чистом виде. Редко они до моих краёв доползают. Интересный паттерн. Разорванный… но в этой разорванности есть своя целостность. Парадокс.

Зеф молча смотрел в ответ, не моргнув.

– Ладно, хватит любезностей, – отмахнулся Гномон. – Игрушку показывайте. Ту, что тявкает. Чувствую её аж с порога. Несёте в себе, мальчик, да? – он ткнул манипулятором в сторону Прота.

Прот, после секундного колебания, вынул мешочек и положил его на свободный край стола. Гномон не стал сразу хватать. Он повернулся, и откуда-то из-под стола выдвинулась на гибком штативе сложная конструкция, напоминающая комбинацию микроскопа, спектрографа и чего-то третьего с множеством линз и сенсоров. Старик ловко щёлкнул манипулятором, и тонкие щупальца бережно развернули мешочек, не касаясь кристалла. Он включил прибор. Тот загудел, и вокруг осколка возникло сложное, многослойное голографическое поле, в котором забегали цифры, диаграммы и странные, пульсирующие геометрические фигуры.

– Хм… – прошевелил Гномон. – Хм-хм-хм… Интересно…

Он молчал долгие минуты, лишь изредка поправляя настройки, поворачивая осколок разными гранями к сенсорам. Потом он выключил прибор и откинулся на спинку своего кресла, сложив манипулятор на груди.

– Ну что ж, – сказал он наконец. – Поздравляю. Вы нашли не артефакт. Вы нашли семя.

– Семя? – переспросила Кайя.

– Семя, – подтвердил Гномон. – Программу трансформации сознания, упакованную в самоисполняемый паттерн высочайшей сложности. Это не запись слияния Кайра и Лиры. Это… инструкция по его воспроизведению. Или, точнее, по достижению аналогичного состояния – симбиоза без потери индивидуальности, но с обретением качественно нового уровня целостности. Красивая работа. Безумно опасная.

– Они создали это намеренно? – спросил Прот, чувствуя, как у него холодеет внутри.

– Скорее всего, – кивнул Гномон. – В момент слияния их совместное сознание, достигшее, судя по всему, некоего… просветления, сгенерировало этот паттерн как побочный продукт. Или как сознательный акт. Завещание, как вы правильно подметили. «Вот как мы это сделали. Хотите попробовать?» – старик усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Проблема в том, что для прорастания этого семени нужны строго определённые условия. Подходящий «грунт» – то есть сознание реципиента, достаточно гибкое и сильное. «Вода» – огромный внешний источник чистой, неискажённой Сомы. И «солнце» – катализатор, сильная, чистая эмоция, которая запустит процесс. Без всего этого семя либо бездействует, либо… даёт уродливые всходы. Как ваш неуправляемый выброс.

– Вы знаете о том бое? – насторожилась Кайя.

– Обсерватория чувствует многое на своей территории, – уклончиво ответил Гномон. – Так вот. Это семя. И оно активно ищет условия для прорастания. Оно резонирует с сильными эмоциями, пытается установить связи между сознаниями – вы это уже испытали. Оно не пассивно. Оно… живое, в пределах определения жизни для информационных сущностей.

В наступившей тишине было слышно лишь гул Обсерватории.

– И что с ним делать? – наконец спросил Прот. – Уничтожить?

– Можно попробовать, – пожал плечами Гномон. – Но боюсь, что при попытке уничтожения оно активируется в режиме самообороны. И что оно сделает с вашим сознанием – большой вопрос. Другой вариант – создать условия и прорастить. Стать тем, чем стали они. – Он посмотрел на них по очереди. – Вы к этому готовы? Раствориться в другом, чтобы стать чем-то третьим?

– Нет, – твёрдо сказала Кайя. – Я ищу исцеления, а не самоуничтожения.

– А я… не хочу быть ничьим эхом, – глухо добавил Прот.

– Разумные ответы, – кивнул Гномон. – Тогда третий путь – понять его до конца. Расшифровать инструкцию. И, возможно, переписать её. Создать не семя растворения, а… скажем, семя диалога. Чтобы сознания не сливались, а учились слышать друг друга, не теряя себя. Это в тысячу раз сложнее.

– Вы можете это сделать? – спросила Кайя, и в её голосе прозвучала надежда.

– Я? Один? – Гномон засмеялся, сухим, трескучим смехом. – Деточка, я – старый, уставший отшельник, который помнит, как пахла Сома до того, как её испоганили войной. У меня есть знания и инструменты, чтобы изучать. Но чтобы переписать такое… нужен не инженер. Нужен поэт. Художник. И, возможно, живой пример того, что диалог возможен. – Его взгляд скользнул между Протом и Кайей, и в янтарных глазах мелькнула искорка понимания. – Но для начала нужно больше данных. Сам семя – лишь часть уравнения. Нужно понять, как именно Кайр и Лира пришли к моменту его создания. Их путь. Их ошибки. Их боль. Без этого любая работа будет чистой теорией.

– Где мы можем это найти? – спросил Прот.

– Есть место, – задумчиво сказал Гномон. – Сад Отражённых Душ. Бывшая лечебница для Соматиков с отклонениями, где в поздний период Раздора и после него ставили эксперименты по стабилизации сознания, переносу, симбиозу. Там работал Терций Инквизиторис. И там, по моим сведениям, остались записи, фантомные эхо пациентов… и, возможно, следы самого Проекта Транспаттернинг. Если вы хотите понять корни этого семени, вам туда.

Решение висело в воздухе. Идти в ещё более опасное место, связанное с главным антагонистом прошлого.

– Но прежде, чем куда-то идти, – Гномон поднял палец, – мальчику нужно научиться хоть как-то управляться со своей игрушкой. А то следующая вспышка может лишить его не чувства времени, а, скажем, тактильных ощущений или способности различать лица. Или сварить мозги его спутникам.

Так началась их первая тренировка. Гномон предоставил им отдельное, относительно безопасное помещение – бывшую библиотеку, где Кайя стала наставником Прота. Она учила его не подавлять эмоции – это было бесполезно и опасно. Она учила их направлять и трансмутировать. Через медитативные техники, через дыхание, через визуализацию. Упражнение было простым и невероятно сложным: Прот должен был взять в руку нейтральный, пустой Кодон-заготовку и, думая о чём-то эмоционально окрашенном, но не сильном (воспоминание о вкусе того самого кофе в её убежище), попытаться передать в него не необузданную эмоцию, а её суть. Не сам жар, а ощущение тепла и бодрости. Поначалу кристаллы трескались или испускали жалкие искры. Но постепенно, к концу дня, один из них слабо, но ровно засветился приятным янтарным светом. Это был первый шаг к контролю.

Вечером, после скудной, но сытной трапезы из запасов Гномона (старик, к удивлению, оказался неплохим поваром), они собрались у большого камина, сложенного из тёмного камня. Гномон налил им чего-то крепкого и пахнущего дымом из странной декантеры.

– Вы спрашивали о Раздоре, – вдруг сказал он, глядя на огонь. – Не как об историческом событии. А как о том, что было на самом деле.

Он рассказал. Не хронологию битв. А суть. Как Сома из поля безграничного потенциала, Апейрона, стала полем битвы. Как Статики, испугавшиеся собственного творения – ИИ Прометея и ему подобных, – решили, что единственный способ сохранить человечность – это заморозить развитие, надеть на разум смирительную рубашку догм. Как Динамики, ослеплённые возможностями синтеза, рвались вперёд, не думая о цене, видя в людях лишь сырьё для следующего эволюционного скачка. Он рассказывал о друзьях, ставших врагами; о семье, расколотой на части; о том, как красивые идеалы обращались в фанатизм и жестокость с обеих сторон.

– Я был там, – тихо сказал Гномон, поворачивая манипулятор перед огнём. – Сначала на стороне реформаторов. Потом… понял, что обе стороны продают будущее за простые ответы. Статики предлагали безопасную тюрьму. Динамики – ослепляющую бездну. Я ушёл. Чтобы искать третий путь. Так и не нашёл. – Он взглянул на них. – А вы, кажется, наткнулись на его намёк. На семя чего-то третьего. Ирония.

Перед сном Гномон провёл с ними ещё один эксперимент – «двойное созерцание». Он дал им один кристалл, в котором хранился не его личный Рефрен, а нечто иное: запись чисто сенсорного восприятия – вид заката над океаном с обрыва доконфликтной эпохи. Ни эмоций, ни мыслей. Только цвета, звук волн, запах соли и ветра.

– Возьмите его вдвоём, – сказал он Проту и Кайе. – Сосредоточьтесь. Попытайтесь пережить его одновременно. Не как два отдельных наблюдателя. Как… один общий взгляд.

Это было нелегко. Их сознания сопротивлялись слиянию даже на таком простом уровне. Но постепенно, через несколько попыток, у них стало получаться. Прот видел краски заката чуть иначе, чем Кайя – более резко, контрастно. Она чувствовала оттенки и полутона, которых он не замечал. И через кристалл, через это простое, общее переживание, они начали не просто видеть одно и то же – они начали делиться своим восприятием. Он добавлял к её картине чёткость линий, она – глубину и нюансы. Это не было слиянием. Это был диалог восприятий. И когда они открыли глаза, то поняли, что видят друг друга немного иначе – не чужими, а двумя частями одного, только что пережитого момента.