Вибрация СОМЫ

Волна отступила. Прот открыл глаза. Он сидел, и по его лицу текли слёзы. Не его собственные – эхо её боли, её потери. Он увидел не историю бунта принцессы. Он увидел хрупкость и жестокость. И мотив, который он мог понять – бегство от системы, которая всё отнимает.

Кайя сидела напротив, наблюдая за ним. Её лицо было бледным, но спокойным. Она была голая перед ним, и она знала это.

Прот молча вытер лицо, положил кристалл обратно в футляр. Его голос, когда он заговорил, был тихим и хриплым:

– Ладно. Мы ищем Гномона.

Он не сказал «спасибо». Он не предложил ничего взамен. Но в его глазах, когда он посмотрел на неё, исчезла часть стены. Появилось признание. Они были не союзниками по обстоятельствам. Они стали сообщниками по ране.

Кайя слабо улыбнулась, кивнула.

– Тогда нам нужен проводник. Кто-то, кто знает Осадок и подходы к Зоне лучше нас. Кто-то, на кого можно положиться. Или хотя бы купить.

– Знаю место, – сказал Прот, вставая. Голова ещё болела, но теперь боль была чёткой, как указатель пути. – Таверна «Сломанные Зеркала». Если кто и знает тропы для таких, как мы, так это там.

Он снова был в своей стихии – мире сделок, неочевидных контактов и расчёта рисков. Но теперь у него за спиной была не просто стена. Была серебряная диссидентка с медными глазами, полными решимости и памяти о потерянной любви. И общая тайна, которая могла всё изменить или убить их обоих.

ГЛАВА 4: ДОРОГА К ОБСЕРВАТОРИИ

Подготовка к путешествию заняла два дня. Два дня напряжённой, почти лихорадочной работы в убежище Кайи. Прот, привыкший к минимализму выживальщика, с изумлением наблюдал, как она раскладывает по столу артефакты, которые в Осадке сочли бы бесценными: компактный тотем-щит с перезаряжаемым Гноссисом, способный выдержать несколько ударов энергии средней мощности; сканер периметра, настроенный на аномальные пси-всплески; даже пару портативных регенерационных пластырей с зарядом соматических паттернов для ускоренного заживления.

– Откуда всё это? – не удержался он, проверяя балансировку компактного энергетического клинка – ещё одной «игрушки» из её арсенала.

– Накопления, – сухо ответила Кайя, не отрываясь от калибровки сканера. – Когда уходила, взяла не украшения, а полезные инструменты. Часть собрала здесь, по старым чертежам. Часть… приобрела.

Он понял, что не стоит спрашивать подробностей. Дочь Аксиомата, даже сбежавшая, имела доступ к ресурсам и знаниям, о которых он мог лишь мечтать. Он, в свою очередь, внёс свой вклад: детальное знание географии нижних уровней Осадка, умение отличать настоящую угрозу от шумовой завесы, и жестокий практицизм, которого ей иногда не хватало. Он настоял на лёгких, но калорийных пайках, на смене неприметной, прочной одежды, на полном отказе от любых меток, которые могли бы отследить Директорат – включая сброс и перепрошивку их имплантов на временные, «чистые» схемы.

– Это как отрезать себе палец, – проворчал он, вынимая из порта на виске свой основной чип, дававший доступ к чёрным рынкам данных. – Мы будем слепы.

– Мы будем незаметны, – поправила его Кайя. – А глазами у нас будут старые карты и проводник. Если мы его найдём.

«Таверна Сломанные Зеркала» не была таверной в привычном смысле. Это был лабиринт из залов в разрушенном транспортном хабе, где когда-то пересекались грузовые потоки. Теперь гигантские, потрескавшиеся зеркала, оставшиеся от былой роскоши, отражали не спешащих пассажиров, а жалкие кучки Призраков, теней и отбросов системы. Отражения в них были искажены, надломлены, иногда в них застревали фантомные образы прошлого, создавая жутковатый калейдоскоп реальностей. Воздух был густ от дыма дешёвых ароматических скриптов, маскирующих запахи немытых тел и страха.

Именно здесь, среди этого полумрака и шепота сделок, можно было найти тех, кто знал тропы за пределами обычных маршрутов. Проводников в Зону Контаминации искали немногие – и платили за это жизнями или состояниями. Прот и Кайя, в своих потертых плащах с капюшонами, выглядели как очередные отчаянные искатели приключений или беглецы.

Их привели к Мнемо, хозяйке. Женщина неопределённого возраста, чьё лицо было живой картой памяти: по коже ползли, мерцая, голографические татуировки – обрывки чужих Рефренов, которые она поглощала, как наркотик. Её глаза были пустыми, как заброшенные колодцы.

– Проводника? К рубежу Зоны? – её голос звучал хрипло, будто просеянным через песок множества чужих голосов. – Самоубийцы. У меня есть один. Странный. Но… эффективный. Неплохой щит. Спросит свою цену.

Она кивнула в угол, где в полной темноте, сливаясь с тенью, сидела фигура.

Зеф оказался молодым, лет девятнадцати, но казался старше из-за нездоровой, фарфоровой бледности кожи и абсолютно белых, лишённых пигмента волос, коротко остриженных. Он сидел неподвижно, глядя перед собой, но Прот понял, что тот наблюдает за всем залом – его глаза, светло-серые, почти прозрачные, метались короткими, резкими скачками, как кадры старой киноплёнки. Он не пил, не ел, просто сидел.

– Он, – сказала Мнемо, и в её голосе прозвучала тень чего-то, похожего на жалость. – Дитя Статики. Родился в мёртвой зоне, где Сома отравлена. Разум работает… иначе. Говорит с паузами. Зато пси-вирусы его не берут. Видит тропы, которые другие не замечают. И умеет быть незаметным, когда нужно.

Прот и Кайя обменялись взглядами. «Дитя Статики» – изгой среди изгоев. Мутант, чья психика искажена с рождения. Риск.

Они подошли. Зеф медленно, будто с задержкой, поднял на них голову. Его взгляд сфокусировался на них не сразу, словно переключаясь между слоями реальности.

– Вам… проводник? – его голос был монотонным, лишённым интонаций, и между словами была крошечная, но заметная пауза.

– До Обсерватории Сомы на краю Зоны, – сказала Кайя, опускаясь на уровень его глаз. – Ты знаешь путь?

Зеф медленно кивнул. – Знаю. Тропы… тихие. Но есть… опасные места. Громовые зоны. Сростки. – Он посмотрел на них по очереди, его взгляд был отстранённым, оценивающим, но не враждебным. – Ваша… цель?

– Наше дело, – резко парировал Прот.

Зеф снова кивнул, как будто такой ответ его устраивал. – Плата. Не… Гноссисы. Еда. Настоящая. И… защита. На обратном пути. Если… выживем.

Условия были странными, но выполнимыми. Еда вместо денег. И защита – что мог значить этот пункт от того, кто казался таким хрупким?

– Почему еда? – спросила Кайя, мягче.

Зеф на секунду замер, его взгляд ушёл внутрь. – Организм… не усваивает синтез. Нужна… органика. Редко. – Он помолчал. – И… хочу попробовать… что такое «быть сытым».

В его голосе не было жалобы. Была простая констатация факта, от которой стало не по себе. Прот взглянул на Кайю, та едва заметно кивнула.

– Договор, – сказал Прот. – Ты ведёшь, показываешь безопасные пути, предупреждаешь об опасностях. Мы обеспечиваем едой и защищаем, когда нужно. До Обсерватории и, если выживем, обратно до безопасной черты.

Зеф протянул руку. Его ладонь была холодной и сухой. Рукопожатие было странным – он сжал руку Прота ровно на три секунды, потом отпустил.

Так сформировалась группа. Прот – тактик, циничный выживальщик, носитель тайны. Кайя – стратег, идеалист с доступом к технологиям и глубоким пониманием Сомы. Зеф – проводник, живой щит, загадка с дискретным сознанием.

Путь начался на рассвете следующего дня. Они покинули относительно освоенные районы Осадка и углубились в его периферию – царство хаоса, где инфраструктура Гелиополиса окончательно сдавалась под натиском дикой Сомы. Зеф вёл их не по широким тоннелям или разрушенным магистралям, а по едва заметным тропам: через проломы в стенах, по узким карнизам над пропастями, заполненными кипящей энергией, через затопленные залы, где приходилось идти по пояс в тёплой, светящейся жиже, кишащей мелкими, агрессивными формами энтропийных зарослей.

Зеф двигался с невероятной для его хрупкой внешности ловкостью. Он никогда не бежал – он перемещался сериями точных, экономичных движений, всегда замирая перед поворотом или препятствием, изучая его несколько секунд своим скачущим взглядом, прежде чем двигаться дальше. Он почти не разговаривал, ограничиваясь краткими предупреждениями: «Здесь… тихо. Слишком. Опасно» или «Следы… банды. Обойти».

Первая стычка произошла на второй день. Небольшая банда «Разварщиков» – дикарей, промышляющих разборкой и продажей всего, что можно утащить, – наткнулась на них в полуразрушенном машинном зале. Их было пятеро, вооружённые кустарными дубинками с зарядами Спектралей. Увидев двух относительно «свежих» путников и хрупкого юношу, они решили, что это лёгкая добыча.

Прот и Кайя заняли оборону, готовясь применить оружие. Но Зеф сделал шаг вперёд. Он не принял боевую стойку. Он просто смотрел на нападающих своим прерывистым взглядом.

Один из «Разварщиков», очевидно, слабый Призрак с кустарным имплантом, попытался ударить пси-импульсом – грубым сгустком страха и боли. Волна, от которой у Прота свело зубы, прошла через Зефа, не вызвав в нём никакой реакции. Он продолжил смотреть. Его безразличие, его абсолютная невосприимчивость, оказались страшнее любого оружия. «Разварщики» заколебались, прошипели что-то о «стеклянном» и «нечистом» и, забрав своего пси-атакующего, отступили в темноту.

– Иммунитет, – тихо сказала Кайя, смотря на Зефа с научным интересом. – Его паттерн сознания… он другой. Дискретный. Пси-атака, которая работает на непрерывном восприятии, для него просто шум. Как пытаться утопить сетью.

Зеф повернулся к ним, кивнул, как будто только что провёл демонстрацию. – Сомнамбулы… тоже не берут. Они ищут… непрерывный поток. У меня… его нет.

Он снова повернулся и пошёл дальше, не дожидаясь их реакции.

К вечеру третьего дня они достигли относительно безопасного места для ночлега – небольшой пещеры в скальном массиве, с чистым источником воды и лишь слабым фоновым излучением. Развели маленький, почти бездымный костёр из сухих корней особого гриба, растущего на камнях. Кайя разогрела концентрированную питательную пасту, добавив в неё немного настоящих сушёных овощей из своего запаса – часть платы Зефу. Тот ел медленно, с виду без удовольствия, но его бледное лицо немного порозовело.

– Спроси, – вдруг сказал Зеф, глядя в огонь. Его голос в тишине пещеры прозвучал громче, чем обычно.

– О чём? – спросила Кайя.

– Об… эмоциях. Вы… оба. У вас они… текут. Как вода. Я вижу… мимику. Слышу… интонации. Но не понимаю. Для меня… это данные. Не переживание.

Прот хмуро наблюдал, но Кайя, казалось, нашла в этом вызов. Она отодвинула миску, села ближе к Зефу.

– Хорошо. Давай попробуем. Вот огонь. Ты чувствуешь тепло?

Зеф кивнул. – Да. Температура… повышена. Приятное ощущение.

– Это не просто данные. Это… комфорт. Безопасность. После долгого пути в холодных тоннелях, сесть у огня – это не просто повышение температуры. Это облегчение. Надежда, что ночь пройдёт спокойно. Попробуй связать ощущение с… с памятью о моменте, когда тебе было хорошо. Спокойно.

Зеф замер, его глаза метнулись в сторону, потом вниз. – Был… в «тихой заводи». Солнечный луч… через разлом. Тепло на коже. Тишина. Никто… не искал. – Он помолчал. – Это… похоже?

– Да, – мягко сказала Кайя. – Похоже. Это и есть спокойствие. А вот, например, когда на нас напали… ты видел, как мы с Протом сгруппировались? Что ты почувствовал?

– Адреналин. Учащение пульса. Приготовление к действию. Вероятность повреждения… высокая.

– А ещё? Беспокойство? Страх за других? Или злость на тех, кто угрожает?

Зеф смотрел на неё, и в его прозрачных глазах впервые появилось что-то похожее на смятение. – Нет. Только… оценка угрозы. И… готовность выполнить условие договора. Защищать.

– Значит, твоя версия заботы о других – это выполнение условий договора, – заключила Кайя. – Это уже что-то. Основа.

Прот слушал этот странный урок, и ему стало неловко. Он ловил себя на том, что наблюдает за Кайей – за тем, как свет огня играет на её серебряных нитях, как её медные глаза оживляются, когда она объясняет. В нём, циничном и закрытом, что-то отзывалось на эту её черту – упрямое желание понимать и исцелять, даже то, что, казалось бы, исцелению не подлежит.

И в этот момент, когда он смотрел на неё, а она, уловив его взгляд, на мгновение встретилась с ним глазами, случилось.

Не по его воле. Без всякого предупреждения. Осколок в его внутреннем кармане, всегда тихо вибрировавший фоном, будто вздрогнул. И не просто вздрогнул – он резонировал с чем-то. Не с окружающей Сомой. С тем, что происходило внутри самого Прота в этот миг.

Это была не вспышка прошлого, не каскад чужой памяти. Это было сиюминутное переживание, его собственное, но неожиданно усиленное, кристаллизованное и… переданное.

Он чувствовал странную смесь: усталость мышц после долгого пути, тепло огня на лице, металлический привкус страха, всё ещё висящий в глубине рта после стычки, и… что-то новое. Лёгкое, тёплое, почти невесомое чувство, глядя на Кайю. Не влечение. Не доверие даже. Признание. Признание того, что она – не просто попутчик по необходимости. Что она – своя в этом безумном предприятии.

И это сгусток, эта микроскопическая эмоция-Рефрен, пронзила пространство между ними и ударила прямо в сознание Кайи.

Она вздрогнула, широко раскрыла глаза. Её рука непроизвольно поднялась к виску. Она не получила образов или слов. Она почувствовала то же самое. Его усталость, его тепло от огня, его фоновый страх. И это тёплое, хрупкое признание, направленное на неё.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Зеф смотрел на них обоих, его голова слегка склонилась набок, как у любопытной птицы.

Прот опешил. Он не хотел этого. Он не контролировал это. Это было вторжением – но не агрессивным. Это было… откровением. Стыдливым и невольным.

Кайя первой пришла в себя. Она медленно опустила руку. В её медных глазах не было гнева или испуга. Было понимание. И что-то ещё – благодарность? Смущение?

– Эхо, – тихо сказала она. – Он не только записывает прошлое. Он… усиливает и передаёт настоящее. Когда эмоция достаточно сильна и чиста. Ты… не хотел этого?

Прот покачал головой, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал себя обнажённым.

– Значит, он реагирует на нас, – продолжила Кайя, уже аналитически. – На наше взаимодействие. На возникающую… связь. Это подтверждает теорию о программе. Он ищет точки резонанса.

– Неудобно, – хрипло выговорил наконец Прот, отводя взгляд в огонь.

– Зато честно, – парировала Кайя, и в её голосе прозвучала тень улыбки. – Думаю, мы квиты. Ты увидел мой старый Рефрен. Я почувствовала твой… свежий.

Зеф наблюдал за ними, затем произнёс своим ровным голосом: – Это… и есть эмоция? Связь? Сложные… данные.

– Да, Зеф, – сказала Кайя, глядя на Прота, который всё ещё не смотрел на неё. – Это и есть эмоция. Сложные данные, которые иногда стоят больше, чем все Гноссисы мира.

Ночью, когда Зеф замер в своей характерной, неподвижной позе сна (спал ли он вообще?), Прот лежал, глядя в тёмный свод пещеры. В голове звучал её голос: «Зато честно». И в памяти всплывало то странное, общее ощущение. Страх никуда не делся. Опасность нависала над ними, как дамоклов меч. Но появился крошечный, едва уловимый мостик. Не доверие, ещё нет. Но общность. И понимание, что осколок в его кармане – не просто пассивный артефакт. Он был живым, реактивным, и его природа только начинала проявляться.

А впереди лежал путь к Зоне Контаминации и таинственному Гномону. Путь, на котором «сложные данные» придётся переживать снова и снова. И Прот с удивлением обнаружил, что, несмотря на страх, он почти ждёт этого.

ГЛАВА 5: ПЕСОК И СТАЛЬ

Переход случился незаметно и одновременно – как смена дня и ночи. Однажды утром они вышли из лабиринта обводнённых тоннелей, и Осадок кончился. Не постепенно, не через зону отчуждения. Просто – закончился.

Они стояли на краю. Перед ними расстилалось нечто, что язык Осадка не мог описать словами «пустошь» или «руины». Это была граница. Воздух здесь не гудел пси-статикой и не вонял гнилью. Он был… тихим. И густым. И пахнул озоном, металлом и чем-то сладковато-терпким, похожим на запах расплавленного стекла и миндаля.

Пейзаж заставлял сомневаться в зрении. Это не была смерть техники. Это было её перерождение в нечто абсолютно иное.

Песок под ногами оказался не песком. Это была мелкая, однородная крошка – сплав стекла, металла и чего-то органического, мерцавшая под угрюмым светом, пробивавшимся через постоянный слой перламутровых облаков-выбросов. Из этого «песка» росли формы. Не растения. Не строения. Техно-органические скульптуры, рождённые катастрофой Великого Раздора. Одни напоминали застывшие в момент взрыва фонтаны жидкого металла, теперь твёрдые и покрытые сетью кристаллических прожилок. Другие были похожи на окаменевшие молнии, вросшие в землю и уходящие в небо. Третьи – на гигантские, полупрозрачные грибы со шляпками из сияющей, переливающейся плёнки, внутри которых пульсировали тени. Всё это было окрашено в нереальные цвета: медные ржавчины, ядовитые сиреневые, глубокие кобальтовые, мертвенные серебристо-белые.

Звуки… их почти не было. Только далёкий, едва уловимый гул, похожий на песню спящего гиганта, и тихий, непрерывный звон – будто миллионы хрустальных колокольчиков дрожали от легчайшего ветра, которого не существовало. Воздух вибрировал, создавая на коже ощущение лёгкого электрического тока.

– Предместья Зоны Контаминации, – тихо сказала Кайя, и в её голосе был не страх, а благоговейный трепет. – Сома здесь не больна. Она… спит. И видит сны. Эти формы – материализация её сновидений. Паттерны, вышедшие из-под контроля и обретшие плоть.

Зеф стоял неподвижно, его скачущий взгляд пытался охватить открывшееся пространство. – Нет… привычных маркеров. Тропы… другие. Идут по… линиям напряжения. Нужно… чувствовать.

Он сделал первый шаг на «песок». Хруст под его ботинком был странным, стеклянным. Он шёл медленно, часто останавливаясь, прикрывая глаза, будто слушая кожей. Прот и Кайя последовали за ним, ощущая, как непривычная тишина и безжизненная красота давят на психику сильнее, чем любой шум Осадка.

Они шли часами. Пейзаж менялся: участки «песка» сменялись полями гибких, похожих на стальные волосы сплавов, которые колыхались без ветра; они обходили озёра неподвижной, зеркальной жидкости, отражавшей искажённые, пугающие версии их самих; перебирались через застывшие реки из пузыристого, пористого материала, издававшего тихий свист при нажатии.

Именно при переходе через одну такую «реку» их атаковали.

Сначала это был лишь усиливающийся гул, исходящий от группы похожих на обломки скал образований впереди. Потом эти «скалы» зашевелились. Откололись от основного массива. Не просто обломки – это была стая. Существа, известные в отрывочных отчётах как Сростки. Они выглядели как хаотичные сгустки металла, керамики и биологической ткани, срощенные в единое целое какой-то безумной волей. У них не было стабильной формы – они перетекали, выдвигая то острые щупальца-лезвия, то тяжелые дробящие отростки. В центре каждого светилась тусклым алым светом нестабильная Спектраль, служившая им сердцем и мозгом. Их было шесть. И они двигались с пугающей, не механической, а живой координацией.

– Оборона! – крикнул Прот, отскакивая на более твёрдый участок, выхватывая энергоклинок. Кайя мгновенно активировала тотем-щит, силовое поле с гулом развернулось перед ними полукругом.

Сростки не стали штурмовать в лоб. Они рассыпались, пытаясь окружить. Их движение напоминало охоту волков. Один, более крупный, рванулся вперёд, ударив по щиту. Поле взвыло, потрескалось сетью энергетических молний. Щит держался, но Гноссис в его основе заметно потускнел.

– Их связь! – закричала Кайя, её пальцы уже летали над портативным интерфейсом. – Они действуют как единый организм через поле низкого уровня! Если его дестабилизировать…

Она закрыла глаза, её серебряные нити вспыхнули. Прот почувствовал, как Сома вокруг них заволновалась. Кайя не атаковала самих Сростков – она вносила дисгармонию в то примитивное поле, что их связывало. Сростки замедлились, их движения стали менее скоординированными, один даже на мгновение застыл, будто в замешательстве.

Но их было слишком много. Щит мог не выдержать ещё одного мощного удара. Зеф, до этого стоявший в стороне, внезапно сделал шаг вперёд. Он не имел оружия. Он просто пошёл на ближайшего Сростка, смотря ему в «лицо» – в ту точку, где светилась Спектраль.

– Эй! – рявкнул Прот, но было поздно.

Сросток выдвинул острое лезвие, собираясь пронзить хрупкую фигуру. Но Зеф не уворачивался. Он поднял руку, как бы показывая ладонь. И Сросток… замер. Его алый свет замигал, стал неровным. Другие Сростки также замедлили движение, часть внимания стаи переключилась на эту странную, неагрессивную цель. Зеф, казалось, не делал ничего. Но его присутствие, его абсолютно чуждая, «не-Сома» природа, действовала на них как сбой в программе. Он отвлекал, сбивал с толку, служил живым глюком в их коллективном разуме.

– Теперь! – крикнула Кайя, её голос был напряжён от усилия. Щит трещал под ударами двух других Сростков.

Прот видел, как трещины ползут по энергополю. Адреналин, острый и горький, ударил в голову. Страх за них – за Кайю, которая держала щит, за Зефа, стоящего в двух шагах от смерти, за себя. И ярость. Глухая, бессильная ярость на этот безумный мир, на эту аномалию, которая втянула их сюда. Это был не расчёт. Это был инстинкт.

Он сунул руку во внутренний карман, сжал в кулаке не мешочек, а сам осколок через ткань. Он не думал о программе, о завещании, о последствиях. Он просто вложил в это сжатие всю свою ярость, страх и отчаянное желание защитить.

Осколок ответил.

Не каскадом воспоминаний. Резким, коротким, режущим импульсом. Неуправляемым выбросом чистой энергии искажённой Сомы и заряженной эмоции. Волна, невидимая глазу, но ощутимая кожей как сухой треск статического электричества, рванула от него веером.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Все шесть Сростков буквально распались. Не взорвались – рассыпались, как куски сухой глины, бьющейся о камень. Их связь порвалась. Алые Спектрали погасли, потрескались. Металлические и органические части посыпались на песок с глухим стуком. Мёртвый хлам.

Тишина вернулась, теперь оглушительная.

А потом ударило по ним самим.

Прот рухнул на колени. Мир вокруг него потерял последовательность. Он видел, слышал, чувствовал всё, но… без времени. Звук падающих обломков растянулся в бесконечный, низкий грохот. Движение Кайи, поворачивающейся к нему, распалось на тысячу отдельных кадров, между которыми была пустота. Его собственное сердцебиение ощущалось как отдельные, не связанные между собой толчки. Он понял: он потерял чувство времени. Оно перестало течь. Распалось на песчинки отдельных моментов, не складывающихся в целое. Это было хуже, чем слепота или глухота. Это было распадом самой реальности.

Кайя подбежала к нему, её лицо выражало ужас. Она что-то говорила, но её слова доносились обрывками, не в порядке очереди. «…Прот… что… сделал… связь…» Она схватила его за плечи, и в момент прикосновения…

…он увидел её видение. Нет, она увидела его.

Через тактильный контакт, через наведённый резонанс её соматики и эха от осколка, между их сознаниями на долю секунды перекинулся мост. И Кайя увидела.

Не его сознательные мысли. Обрывок детской памяти, глубоко запрятанный. Маленький Прот, лет семи, в чистой, но бедной комнате в Пирее. Он сидит на полу, а перед ним на столе, как величайшая драгоценность, лежит простой скрипт-фонарик, подаренный отцом-Соматургом за хорошие оценки. Отец показывает, как его активировать. В глазах отца – усталая гордость. В глазах мальчика – безграничный восторг и любовь. И ощущение: мир огромен, сложен, но папа может всё объяснить, всё починить. Ощущение абсолютной безопасности.

Видение длилось миг. Но его чистота, его незащищённость, были оглушительными. Это была та самая ностальгия, которую на Безмолвном Базаре продавали за большие деньги. Но это было реально. И Кайя это пережила.

Она ахнула, отпустив его плечи, как от удара током. Её глаза наполнились слезами – не от боли, а от этой неожиданной, грубой интимности.

Прот, всё ещё находясь в своём разорванном времени, увидел её слёзы. И это зрелище, эта эмоция на её обычно собранном лице, стало тем якорем, который начал стягивать распавшиеся моменты обратно в поток. Чувство времени вернулось к нему с мучительным щелчком, как вправляемый сустав. Он судорожно вдохнул, упав вперёд, опираясь руками о стеклянный песок.

Рядом стоял Зеф. На его бледном лице не было испуга. Было интенсивное изучение. – Это… и есть сила артефакта? – спросил он. – Он… делится. И ломает.

– Да, – выдохнула Кайя, вытирая глаза. Её голос дрожал. – Он создаёт… мосты. Временные. Через сильные эмоции. Через прикосновение. Он не только записывает прошлое. Он может… транслировать настоящее. И имеет обратную отдачу. – Она посмотрела на Прота. – Ты… что ты чувствовал?