Вибрация СОМЫ

Макс Короватый

Вибрация СОМЫ

«Вибрация СОМЫ» Макс КОРОВАТЫЙ

ПРОЛОГ: ЦВЕТОК В ПУСТОТЕ

Осадок дышал. Не так, как дышат люди – глубоко и осознанно. Он дышал как раненый зверь: прерывисто, хрипло, выплёскивая клубы статичного жара и запах озонированной пыли. Воздух был густым, липким, словно состоял не из газов, а из спрессованных шумов. Прот знал это дыхание наизусть. Оно было фоном его жизни, ритмом, под который он существовал уже восемь лет. С тех пор, как он перестал быть Павлом, сыном соматургов из Пирея, и стал Протом – эхо-ловцом, бродягой на грани законного.

Его «гнездо», переоборудованная серверная на краю Осадка, осталось позади. Сейчас он углубился в сектор «Ржавых Снов» – территорию, которую даже отчаянные призраки обходили по широкой дуге. Здесь не было пси-бурь, сжигающих разум, или стай сомнамбул, выедающих память. Здесь было хуже. Здесь Сома ржавела.

Он шел медленно, шлем с кустарной оптикой выхватывал из полумрака знакомые приметы распада. Стены, испещренные мерцающими, как незаживающие раны, граффити – предупреждения, проклятия, мольбы, оставленные теми, кто сгинул здесь раньше. Под ногами хрустела пыль, смешанная с кристаллической крошкой разложившихся спектралей. В воздухе висел сладковато-гнилостный запах энтропийных зарослей – биолюминесцентной плесени, пожирающей данные вместе с металлом.

Прот остановился, прислушался. Не ушами – они были защищены фильтрами, – а тем самым внутренним чутьем, которое он не мог назвать соматикой, но которое годами тонко настраивалось на пульс этого места. Обычный гул Осадка – какофония искаженных паттернов, шипение умирающих контуров, далекие, нечленораздельные крики – здесь был приглушен, будто прикрыт тяжелым одеялом. Звук не отсутствовал. Он истощался. Выцветал. Как воспоминание, которое уже не больно, а просто грустно и безнадежно пусто.

«Мёртвые зоны», – мысленно обозначил он. Именно здесь иногда находилось необычное. Не дешёвые спектрали с обрывками чужих паник или пошлыми фантазиями, а что-то… цельное. Кусок стабильного паттерна, уцелевший от доконфликтной эпохи. Нелепый, но работающий артефакт. Иногда – просто тишина. Которая сама по себе здесь была редкой валютой.

Его пальцы, покрытые сетью тонких, светящихся при определенном угле шрамов от кустарных имплантов, механически перебирали находки пояса. Три кристалла, добытые сегодня. Один – мутный, с паутиной черных трещин. Нулевой бит, брак. Выбросить. Два других мерцали нездоровым, лихорадочным лиловым. Внутри булькали, словно гной, обрывки чужих эмоций: внезапный ужас одинокого сознания, ощущение падения в бездну, лишенную дна. Дешёвка. На Безмолвном Базаре за такие дадут пачку синтезированных калорий или пару простых скриптов. Но не сегодня.

Сегодня он искал просвет. Удачу. То сокровенное, что выпадало раз в год, если фатально везло. То, ради чего он терпел эту грязь, этот шум, это вечное подозрительное одиночество.

И он нашел тишину.

Сначала это был сбой в привычном фоне. Не звук, а его отсутствие, возникшее так резко, что воспринялось как новый, оглушительный шум. Прот замер, отключил все внешние фильтры шлема, оставив только усилитель. Гул Осадка, доносившийся издалека, был. А вот привычное шипение, потрескивание, вой разлагающейся на месте Сомы – исчезло. Прямо перед ним, в арке, ведущей в некогда машинный зал, звук обрывался, как обрезанный ножом.

Он вошел.

Тишина была не метафорической. Она была физической, плотной, давящей на барабанные перепонки, как перепад давления. Воздух внутри зала был иным – прохладным, сухим, абсолютно лишенным запаха. Пыль под ногами лежала ровным, нетронутым слоем. Ни следов, ни мусора. Свет его шлема, обычно поглощаемый хаосом, здесь ложился четкими, почти стерильными лучами, выхватывая из мрака остовы древних серверных стоек, похожих на скелеты гигантских насекомых.

И в центре этого неестественного порядка, в пятне полной, беззвёздной темноты, висела сфера.

Она не отражала и не поглощала свет – она его отрицала. Идеально ровная граница, за которой не было ничего. Ни тьмы, ни света. Пустота.

А в самом её сердце, будто ядро в атоме, цвёл кристалл.

Нет, не кристалл. Цветок. Сложенный не из материи, а из чистой, сгущённой до иллюзии твердости энергии Сомы. Его форма была невозможной: лепестки, одновременно острые, как скальпель, и плавные, как течение реки, переливались оттенками, для которых у Прота не было названий. Цвет между серебром и ультрамарином. Свет между сиянием и тенью. Он не висел и не стоял. Он пребывал, нарушая все законы физики и логики, которые Прот знал. Это была красота, от которой перехватывало дыхание и сводило желудок. Красота абсолютно чужая, инопланетная, и оттого невероятно притягательная.

Разум, отточенный годами выживания, забил тревогу. Ловушка. Аномалия. Катализатор Контаминации. Каждый инстинкт кричал «беги». Но ноги будто приросли к пыльному полу. Что-то глубже, древнее, дремавшее в самой подкладке его сознания с того самого дня шестнадцатилетия, когда небо над Гелиополисом взорвалось беззвучным светом, а в его голове на миг пронеслись два чужих, сплетающихся в один вопль голоса – это что-то проснулось и потянулось к свету. Точно так же, как тогда он, мальчишка, смотрел на сияющий Отголосок Растворения не с ужасом, как взрослые, а с немым, жгучим восторгом.

Он сделал шаг. Тишина поглотила звук его шага. Воздух внутри сферы оказался ещё холоднее, абсолютно стерильным, безвкусным. Он снял перчатку, почувствовал мурашки на коже. Пальцы дрогнули в сантиметре от ближайшего лепестка.

Просто глянуть. Просто понять структуру. Сделать замер, уйти, подумать.

Прикосновение.

Мир не взорвался. Взорвался он.

Не болью – переживанием. Чистым, нефильтрованным, всесокрушающим потоком чужого апогея, вбитым прямо в нервную систему, минуя все защиты.

Лира: Ужас. Острый, кристально ясный. Не смерти – растворения. Страх потерять границы «я», растечься, исчезнуть как отдельная нота в аккорде. И под этим страхом – дрожь чего-то иного, предвкушения…

Кайр: Восторг. Дикий, освобождающий. Прыжок в пропасть без дна и без сети. Разрыв всех цепей – долга, памяти, тела. Абсолютная, ликующая свобода от всего, что есть «я».

Слияние: Боль. Не физическая – метафизическая. Боль разрываемого и спаиваемого атома сознания. Крик двух «я», отказывающихся умирать и рождающихся заново в одном горниле. Звук, ломающийся, как кость.

И затем – Экстаз. Единство. Голос, становящийся хором, хор, становящийся симфонией. Два паттерна, не стирающие, а дополняющие, обогащающие, возводящие друг друга на невообразимую высоту. Осознание: одиночество было болезнью. А это – исцеление.

Тишина. Не пустота. Наполненность. Дом, которого не надо строить – он просто есть. Конец пути и начало всего. Финал. И пролог.

Прот рухнул на колени. Удар коленей о пол он не почувствовал. Из носа хлынула кровь – тёплая, солёная, алая на серой пыли. Звук вернулся – не внешний, а внутренний, оглушительный звон в ушах, будто все колокола мира били в набат внутри его черепа. Он захлебнулся, пытаясь вдохнуть, и сквозь звон, сквозь боль, сквозь остаточную дрожь в каждом нейроне к нему пришло осознание: он слышал. Не ушами. Тем самым местом, где, как он подозревал, у него все же дремал жалкий, неразвитый ошметок соматики. И он слышал эхо. Эхо того слияния. Оно вибрировало в костях, пульсировало в висках сладкой, отравляющей музыкой.

Перед глазами плясали остаточные образы: два силуэта, светящиеся изнутри, растворяющиеся не в небытии, а в некоем высшем порядке, оставляющие после себя не пустоту, а… вопрос. Обещание. И предостережение. Словно крик, застывший в форме семени.

Он отполз на локтях, оставляя на пыли борозды и кровавые пятна. Вытер лицо тыльной стороной руки, оставив на коже мазок ржавого цвета. «Рефрен», – попытался он классифицировать находку, цепляясь за привычную терминологию, как за спасательный круг. Но это было нечто иное. Обычный рефрен – эхо, отпечаток, память, застрявшая в Соме, как заноза. Это… было живым. Интеллектом, упакованным в переживание. Инструкцией, написанной на языке чистых эмоций. Картой к месту, которого нет.

«Это не Рефрен», – прошептал он, и его собственный голос показался чужим, сиплым от напряжения. Звук поглотила все та же давящая тишина сферы, но слова отпечатались в сознании. – «Это завещание».

И в этот момент, там, где разрушенная стена зала сливалась с непроглядной тьмой коридора, – что-то шевельнулось. Не резко, не хаотично. Плавно, целенаправленно. Тень отделилась от тени, приняв нечёткие, но, несомненно, гуманоидные очертания. Затем вторая.

Они не шли. Они наблюдали. Застывшие силуэты в проёме. В них не было спешки или агрессии. Была холодная, выжидательная точность. Как у хищника, который уже загнал добычу в тупик и теперь лишь выбирает момент для прыжка.

Ледяная волна, не имевшая ничего общего с жаром только что пережитого катарсиса, прокатилась от копчика до затылка. Директорат Санитарии? Вышли на аномальный всплеск? Эхофеты, почуявшие «священный отголосок»? Или просто удачливые бандиты, решившие, что одинокий эхо-ловец с носовым кровотечением – легкая добыча? В данный момент это не имело значения.

Он посмотрел на свои дрожащие, окровавленные руки. На мерцающий в своей невозможной сфере цветок-завещание, свет которого вдруг показался не священным, а зловещим. На тени в проёме, которые теперь медленно, неумолимо начали двигаться в его сторону, растворяясь и вновь проявляясь в хаосе обломков.

Интеллект, отточенный годами жизни на лезвии, мгновенно сложил все факты в единую, неумолимую формулу: уникальная аномалия, за которой охотятся силы, которых он не видит. Он – случайный свидетель, носитель информации. Информации, которую те, кто идёт, захотят изъять. Или стереть вместе с носителем.

Он поднялся на ноги, игнорируя головокружение и подкашивающиеся колени. Шагнул назад, к другому выходу из зала, глаза, не отрывая от приближающихся теней. Его рука потянулась к поясу, к импровизированному тотему-щиту, собранному из утиля. Но он знал, что против того, что идет, щит не спасет.

Прот понял три вещи, ясно и холодно, как формулу на экране кристалла:

Это изменит всё.

Это убьёт его.

И уже слишком поздно бежать.

Тени вошли в зал.

ГЛАВА 1: НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Боль была тупой, глубокой, как будто кто-то заменил его череп свинцовой болванкой и теперь методично, с интервалами в тридцать секунд, бьёт по ней изнутри. Каждый удар отзывался вспышкой белого света за веками и тошнотворной волной от желудка к горлу. Прот лежал на спине на голом, холодном поликарбонате операционного стола, служащей ему кроватью, и пытался дышать сквозь эту боль. Утро после находки вступало в свои права, пробиваясь сквозь закопченное иллюминатор его «гнезда» бледными, больными лучами. Они освещали знакомый хаос: груды инструментов на стеллажах, собранных из обломков; мерцающие экраны древних мониторов, выдранных из утилизированных постов Соматургов; аккуратные ряды контейнеров с отсортированными Спектралями – его капитал и проклятие.

Но сегодня хаос не успокаивал. Он раздражал. Каждый мерцающий диод, каждый гул вентилятора, доносящийся из соседнего отсека, бил прямо по нервам. Осадок за стенами его убежища гудел, как раненый гигант, и этот гул теперь казался не фоном, а навязчивым, угрожающим ревом. Его собственные мысли сбивались, путались с обрывками вчерашнего видения: серебряный свет, боль-восторг, беззвучный крик двух голосов, сливающихся в один. И тени. Тени в проёме.

Он заставил себя сесть. Мир накренился, поплыл. В висках застучало. Похмелье от реальности, – с горькой усмешкой подумал он. Не от спектрального брака, а от прикосновения к чему-то настолько чужеродному, что организм отказывался это принимать.

С трудом добрел до импровизированного умывальника – бака с рециркулируемой водой и грубого фильтра. Ледяная вода на лицо, на шею. Вода стекала розоватой от вчерашней, уже смытой крови. В зеркале из полированной стали на него смотрело осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Глаза… они казались чужими. Зрачки были чуть шире обычного, а в их глубине, ему показалось, мелькал отблеск того самого неземного сияния. Или это игра света?

«Завещание», – прошептал он хрипло, глядя на своё отражение. Слово висело в воздухе, тяжёлое и неподъёмное.

Он повернулся к рабочему столу. Там, в центре, на куске демпфирующей ткани из старого шлема Соматурга, лежал Оно.

Не цветок. Твёрдый, холодный, инертный осколок. Примерно с половину ладони, неправильной формы, словно отколотый от большего целого. Вчерашнее сияние угасло, сменившись приглушённым, глубоким свечением, похожим на тлеющие угли. Цвет – тот же невозможный оттенок между серебром и синевой бездны. Он принёс его, сжав в окровавленной руке, бежал вслепую по знакомым туннелям, пока инстинкт не привёл его к потайному входу в «гнездо». Весь путь ему чудились шаги за спиной.

Теперь, при дневном свете (вернее, при его жалком подобии), артефакт выглядел менее пугающе. Почти как просто очень редкий, странный Спектраль. Почти.

Прот сел за стол, отогнав приступ тошноты. Надо было понять, с чем он имеет дело. Хотя бы на базовом уровне. Цена, происхождение, тип излучения. Он потянулся к старому, но надёжному мультисканеру «Когнитариус-7», снятому с утилизированного лабораторного дрона. Прибор гудел, калибруясь. Щупы, похожие на тонкие металлические усики, осторожно приблизились к кристаллу.

В момент касания сканер взвыл. Не предупреждающим писком, а пронзительным, паническим визгом. Все экраны разом погасли, затем замигали каскадом бессмысленных символов и геометрических фигур. От прибора пахло озоном. Прот резко отдёрнул руку. Сканер замолчал, испустив последний дымок. Мёртвый вес.

«Разъёд», – выругался он беззвучно. Дорогой инструмент. Очень дорогой.

Он попробовал протестировать излучением низкочастотного резонатора – прибор для проверки стабильности паттернов в Спектралях. Кристалл даже не дрогнул, а вот дисплей резонатора показал не цифры, а на секунду проявил искажённое, пугающее лицо – его собственное, но со светящимися, пустыми глазницами. Прибор захлебнулся и отключился.

Третий – простой детектор фоновой Сомы. При приближении к осколку стрелка залипла на максимуме, потом рванулась в обратную сторону и, с тихим щелчком, отвалилась.

Прот откинулся на спинку кресла, сжимая виски пальцами. Головная боль нарастала. Это было невозможно. Любой артефакт, любой Кодон, даже самый нестабильный Спектраль, имел хоть какие-то измеримые параметры. Это нечто не просто было аномальным. Оно, казалось, отказывалось быть измеренным. Отрицало сами инструменты, построенные на понимании законов Сомы. Как если бы он пытался измерить линейкой сон.

Именно в этот момент на периферийном мониторе, подключённом к кустарной системе наблюдения за подходами к «гнёзду», мелькнуло движение. Два силуэта. Чёткие, в форменных плащах Директората Санитарии. Они не скрывались. Шли прямо к его скрытому входу, уверенной, размеренной походкой.

Лёд пробежал по спине. Слишком быстро. Слишком рано. Они не могли выйти на аномалию так быстро, если только… если только не отслеживали её заранее. Или не отслеживали его.

Адреналин, острый и горький, на секунду смыл головную боль. Прот действовал на автопилате, годами выточенном в условиях постоянной угрозы рейда. Взгляд метнулся к кристаллу. Спрятать. Куда? Стандартные экранирующие контейнеры могли не сработать. Его взгляд упал на старый, деактивированный блок питания от сервера. Тяжёлая металлическая коробка с остаточной свинцовой изоляцией. Не изящно, но лучше, чем ничего.

Он схватил демпфирующую ткань, завернул в неё кристалл, почти не глядя, и сунул в блок. Закрыл крышку. Оттащил блок под стол, в груду другого хлама. Прикрыл обрезком металической сетки.

Раздался мерный, металлический стук в потайную дверь-люк. Не грубый. Вежливый. От этого стало ещё страшнее.

Прот сделал глубокий вдох, выдох. Постарался придать лицу выражение сонного раздражения, которое приличествовало жителю Осадка, которого разбудили ни свет ни заря. Натянул поверх потертой одежды жилет с карманами, где лежали легальные для показа Спектрали и инструменты. Подошёл к люку, откинул внутренние засовы.

На выдвижной лестнице, ведущей в вентиляционную шахту, стояли двое. Агент и, судя по позе, его напарник, остававшийся чуть сзади для прикрытия. Агент был молод, лицо чисто выбрито, выражение – профессиональная, отстранённая вежливость. Плащ Санитара был безупречно чист, что в Осадке смотрелось вызовом.

– Прот? Эхо-ловец, зарегистрированный в секторе семь-дельта? – голос был ровным, без угрозы, но и без тепла.

– Я, – кивнул Прот, делая вид, что протирает глаза. – Рейд по расписанию? Кажется, я не получал уведомления.

– Внеплановая проверка, – улыбка агента не дотянулась до глаз. – В вашем секторе зафиксирована нестабильность фоновой Сомы. Возможно, утечка несертифицированных артефактов. Стандартная процедура. Впустите, пожалуйста.

Это не была просьба. Прот отступил, пропуская их внутрь. Двое агентов вошли в «гнездо», их взгляды, быстрые и цепкие, скользнули по стеллажам, приборам, грудам хлама. Напарник остался у входа, блокируя его. Агент, представившийся как Резон, неторопливо прошёлся по помещению.

– Оборудование у вас… самобытное, – заметил он, взяв со стола вышедший из строя мультисканер. – «Когнитариус-7». Хорошая модель. Старая. Что случилось?

– Сгорел, – пожал плечами Прот, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Спектраль бракованный взорвался при тесте. Обычное дело.

– Обычное, – согласился Резон, ставя сканер на место. Его пальцы на секунду задержались на приборе, будто считывая что-то. – Вы вчера поздно возвращались. После комендантского часа для вашей категории.

Вопрос повис в воздухе. Не обвинение. Констатация.

– Был на дальнем выезде, – ответил Прот, заранее подготовленной ложью. – В секторе «Ржавых Снов». Искал старые паттерны. Засветился. Путь назад долгий.

– «Ржавые Сны», – повторил Резон, кивнув, как будто это что-то объясняло. Он остановился перед рабочим столом. Его взгляд упал на пустое место на демпфирующей ткани, где ещё час назад лежал кристалл. Потом медленно скользнул вниз, к груде хлама под столом. Проту показалось, что взгляд Санитара задержался на блоке питания на долю секунды дольше, чем нужно. – Ничего необычного не нашли? Аномалий? Всплесков?

– Только тишину, – сказал Прот, и это была чистая правда. – И головную боль.

Резон наконец повернулся к нему лицом. Его глаза, серые и спокойные, встретились со взглядом Прота. И тут случилось.

Не контакт. Не вторжение. Это было похоже на то, как если бы в плотине, отделяющей его сознание от внешнего шума, возникла микротрещина. Не он полез в мысли агента. Это что-то из него, из глубины, где таился отголосок вчерашнего переживания, прорвалось наружу. И на мгновение он увидел.

Не картинку. Ощущение. Глубокий, животный, детский страх. Не перед насилием или болью. Перед потерей контроля. Перед чем-то, что проникает в тебя, меняет изнутри, стирая границы. Перед двумя голосами, звучащими в одной голове. Перед симбиозом. И поверх этого страха – железная, холодная уверенность в необходимости очистки. Стереть угрозу. Исцелить заразу. Восстановить порядок.

Видение длилось миг. Но Резон, кажется, почувствовал что-то. Его безупречное выражение дрогнуло. В глазах мелькнуло самое лёгкое недоумение, будто он услышал отдалённый, неприятный звук. Он чуть прищурился, рассматривая Прота уже не как формального объекта проверки, а как… аномалию.

– Вы плохо выглядите, – мягко заметил Резон. – Мигрени? Нарушения сна? Контакт с нестабильными артефактами часто вызывает психическую эрозию. Директорат предлагает бесплатные курсы психогигиены. Рекомендую.

Это была не забота. Это был зонд. Проверка на устойчивость.

– Спасибо, – пробормотал Прот, отводя взгляд, разрывая тот едва ощутимый контакт. Внутри всё сжалось. Он почуял. Что-то почуял. – Обойдусь. Просто устал.

Резон ещё несколько секунд изучал его, потом кивнул, как будто ставя мысленную галочку. Он сделал знак напарнику.

– Осмотр ничего противозаконного не выявил, – объявил он, голос снова стал официально-бесцветным. – Но уровень фоновой нестабильности в вашем жилом модуле повышен. Будьте осторожны. И, Прот… – он уже поворачивался к выходу, но бросил через плечо: – Если найдёте что-то… необычное. Что-то, что не поддаётся анализу. Что кажется не просто артефактом, а посланием… свяжитесь с нами. Это может быть опасно. Для вас. И для всех.

Дверь закрылась за ними. Прот стоял неподвижно, слушая, как их шаги затихают в вентиляционной шахте. Только когда полная тишина снова утвердилась в «гнезде», его колени подкосились. Он облокотился о стол, дыхание стало прерывистым, частым.

Они не искали контрабанду. Они вычисляли. И агент, этот Резон… он был не просто «санитаром». Он был терапевтом. Охотником за идеями. И он уловил след.

Прот посмотрел на груду хлама под столом, где лежал блок питания. Страх сжимал горло, но под ним, упрямо, начинала пробиваться ясность. Стратегическая. Холодная.

Он не мог оставить это у себя. Это было самоубийство. Он не мог отдать это Директорату – они стёрли бы и артефакт, и его память, превратив в послушного Тихого. Он не мог присоединиться к Эхофетам или другим фанатикам – они бы сделали из него идола или мученика.

Оставался один путь. Безмолвный Базар. Глубинные слои Сомы, где торгуют не вещами, а сущностями: эмоциями, воспоминаниями, концепциями. Там могли быть покупатели, способные оценить послание. Или, по крайней мере, дать за него достаточно Гноссиса, чтобы сбежать подальше, сменить имя, исчезнуть.

Но идти с целым кристаллом – безумие. Слишком заметно. Слишком много энергии.

Он снова достал блок питания, открыл его. Кристалл лежал, безобидно тлея. Прот взял в руки тонкий, алмазный резак для работы с Кодонами. Рука не дрожала. В голове стучала одна мысль: нужно понять настоящую ценность. А цена на Базаре узнаётся только одним способом.

Он примерился. Не к целому. К крошечному осколку. Микроскопической частице, которая, возможно, сохранит свойства целого. Или же испарится, доказав свою неустойчивость.

Глубокий вдох. Выдох.

Лезвие резака коснулось края кристалла с тихим, чистым звуком, похожим на звон хрустального колокольчика. И мир в его сознании снова вздрогнул, готовый раскрыться или разорваться.

ГЛАВА 2: БАЗАР БЕЗ СЛОВ

Путь через Осадок всегда был путешествием сквозь агонию. Не линейным перемещением из точки А в точку Б, а болезненным протискиванием сквозь кишечник больного, забытого гиганта. Прот шёл, автоматически считывая маршруты, заученные до мышечной памяти: здесь свернуть, чтобы обойти «громовую зону», где сегодня особенно агрессивно бушевала Сома; здесь – прижаться к стене, пропуская стайку сомнамбул, бесцельно плывущих в поисках сознания для кормления; здесь – перепрыгнуть через ручей едкой, светящейся желтым жидкости, сочащейся из трещины в оплавленном полу.

Осадок жил своей жизнью, не обращая внимания на его спешку. В выщербленной нише, служившей лавкой, древняя Призрак с лицом, изуродованным кристаллическими наростами от плохого Спектраля, торговала «ностальгией». На кривой стойке мерцали десятки мелких кристалликов, каждый – слабый Рефрен: запах настоящего хлеба (скорее всего, фальшивка), ощущение первого поцелуя (банально, но пользуется спросом), чувство безопасности от материнских объятий (самый дорогой товар). Клиент, трясущийся Тихий в пропитанной потом униформе, жадно вглядывался в них, перебирая жалкую горсть Гноссисов. Он покупал не артефакт. Он покупал минуту забытья от своего существования.

Дальше, в полуразрушенном атриуме, шли «гонки на сломанных крыльях». Несколько юных Призраков на кустарных левитационных платформах, собранных из утиля, носились между рваными фермами перекрытий, оставляя в воздухе светящиеся шлейфы искажённой Сомы. Они кричали от восторга, играя со смертью. Один, не справившись с управлением, врезался в стену. Треск, вспышка. Другие лишь засмеялись, объезжая дымящиеся обломки. Здесь не было скорби. Была лишь скорость, шум и упрямое отрицание законов Гелиополиса.

Прот шёл мимо, не замедляясь. Его пальцы время от времени нащупывали через ткань внутреннего кармана маленький, туго завёрнутый кожаный мешочек. В нём лежал тот самый микроскопический осколок, отделённый резаком. Прикосновение к нему, даже через слои материала, вызывало лёгкую вибрацию в костяшках пальцев, словно он нёс не кусок кристалла, а пойманную молнию. И головную боль. Постоянную, фоновую, теперь уже знакомую.