Последняя редакция

Эхо замер. Его ярость сменилась детским недоумением. – Мишка… – прошептал он. – У него… у него была оторвана лапа.

– Да, – Вера тяжело дышала, прижимаясь к стене. – Оторвана и пришита черными нитками. Откуда ты знаешь?

Мужчина закрыл лицо руками и зарыдал. Это был странный звук, больше похожий на хрип задыхающегося животного. – Иди… иди в комнату смотрителя, – выдавил он сквозь слезы. – Третья труба направо, за вентиляционной решеткой. Там… там лежат вещи, которые не тонут. Там твоя молния, чистильщица.

Он рухнул в воду, продолжая раскачиваться и бормотать про сахар и чашки. Вера, преодолевая брезгливость и страх, пошла туда, куда он указал.

Третья труба была узким лазом, заваленным мусором. Вере пришлось ползти на четвереньках, чувствуя, как жижа пропитывает одежду. В конце лаза действительно обнаружилась решетка, которая держалась на одной петле. За ней скрывалось небольшое помещение – вероятно, старая бытовка обходчиков, о которой забыли еще в прошлом веке.

Здесь было сухо. Свет её фонарика (чудом уцелевшего маленького устройства из сумки Ксении) выхватил из темноты стол, пару стульев и тяжелый металлический шкаф. Это место выглядело как капсула времени. На столе стоял старый компьютерный терминал – громоздкий моноблок с выпуклым экраном, подключенный к какому-то автономному источнику питания, который тихо гудел в углу.

Вера подошла к столу. Её внимание привлек верхний ящик – он был слегка приоткрыт. С замиранием сердца она потянула его на себя.

Там, среди высохших резинок для волос и старых квитанций, лежал Артефакт.

Это был оригинальный полароидный снимок. Пожелтевший по краям, с характерной белой рамкой. Вера взяла его в руки, и в ту же секунду мир вокруг неё начал вибрировать. Это не было «эхо» или «синева». Это был резонанс.

На фотографии была она. Но это была не та Вера, которую она видела в зеркале каждое утро. У этой Веры были длинные, слегка растрепанные волосы, на ней была простая джинсовая куртка, а в глазах светилось что-то такое, чего «Редакция» не могла имитировать – абсолютная, неприкрытая уязвимость.

Она стояла на фоне какого-то провинциального вокзала – судя по вывеске, это было Бологое. Её обнимал мужчина. Он был выше её, с крепкими плечами и лицом, которое казалось собранным из противоречий: резкие скулы, добрые морщинки у глаз и небольшой шрам, пересекающий левую бровь. Они смеялись. Снимок запечатлел момент такого густого, концентрированного счастья, что Вере стало физически больно на него смотреть.

Это была любовь. Настоящая, не отредактированная Марком, не вписанная в расписание ужинов в «Satori». Это было то самое, ради чего люди соглашались на боль, лишь бы не терять вкус этого момента.

Вера перевернула снимок. На обратной стороне карандашом, уже почти стершимся, было написано: «Вере от Алексея. 14 июля. Никогда не забывай, как мы ждали этот поезд».

– Алексей… – имя сорвалось с её губ, как выдох.

В голове зашумело. Память, словно заржавевший механизм, начала проворачиваться. Поезд. Вкус растворимого кофе. Запах его куртки – табак и дешевый одеколон «Океан». Его рука, сжимающая её ладонь так сильно, словно он боялся, что она растворится в воздухе.

Она не просто знала этого человека. Он был центром её вселенной до того, как Громов стер звезды.

Вера резко развернулась к терминалу. Ей нужны были ответы. Если Громов хранит здесь вещи «Эха», возможно, здесь есть доступ к локальной базе «Редакции» до того, как её перевели на облачные сервера башни «Око».

Её пальцы, привыкшие к сенсорным панелям, неловко застучали по тяжелым клавишам. – Запрос: Иванова Вера Николаевна. Досье.

Экран мигнул зеленым. Поползли строки логов. – Результат: Объект не найден.

Вера нахмурилась. – Запрос: Сотрудник №402. Личное дело. – Результат: Объект не найден.

Она попробовала еще несколько комбинаций: дату рождения, номер диплома Академии, девичью фамилию матери. Ничего. Системы не просто не имели на неё данных – они отрицали её существование в структуре организации.

– Как такое возможно? – прошептала она. – Я работаю там семь лет. Я – их лучший чистильщик.

Она ввела имя: «Алексей». База выдала тысячи результатов. Она добавила: «Бологое, 14 июля».

Экран заполнился красным цветом. – ВНИМАНИЕ! Запрос относится к категории «Сингулярность». Доступ заблокирован на уровне Дирекции. Протокол уничтожения данных запущен 12 сентября 2019 года.

12 сентября 2019 года. День её «аварии».

Вера поняла всё в один миг. Громов не просто отредактировал её жизнь. Он уничтожил её оригинал целиком. Не было никакой «Веры-чистильщицы», которая выросла в Академии. Была женщина, которую сломали, выпотрошили и наполнили ложными воспоминаниями, как чучело. И она, Вера, всё это время помогала ему делать то же самое с другими. Она была не просто инструментом – она была самым успешным примером полной замены личности.

Внезапно гудение терминала изменило тональность. На экране поверх красного предупреждения появилось окно видеосвязи.

Вера замерла. Из зернистого, покрытого помехами изображения на неё смотрел Громов. Он сидел в своем кресле в «Око», и на фоне за его окном Москва сияла мириадами огней, равнодушная и холодная.

– Ты всё-таки нашла это, Вера, – сказал он. Его голос в динамиках старого терминала звучал дребезжаще, но сохранял свою пугающую отеческую мягкость. – Полароид. Алексей. Твое маленькое провинциальное счастье.

– Кто он? – Вера вцепилась в край стола. – Где он?

Громов вздохнул, и в этом звуке было почти искреннее сожаление. – Он – это то, что мешало тебе стать великой. Он был твоим якорем в мире посредственности, Вера. Знаешь, почему твоего файла не существует? Потому что ты – не сотрудник. Ты – мой авторский проект. Моя Галатея. Я не мог позволить тебе быть просто «Ивановой». Я создал шедевр.

– Ты убил мою мать, – Вера едва узнавала свой голос. – Ты стер мою жизнь.

– Я дал тебе лучшую жизнь! – Громов подался вперед, и его лицо на экране стало пугающе огромным. – Посмотри на себя! Ты живешь в лучшем доме страны, ты замужем за человеком, который понимает тебя без слов, ты занимаешься делом, которое меняет ход истории! Ты была никем на полустанке в Бологом. Я сделал тебя богиней чистоты.

– Марк… он не человек, – сказала Вера. – Он – модель.

– Марк – это твоя идеальная проекция, – отрезал Громов. – Но раз уж ты зашла так далеко, ты должна знать: «Белый Марк», которого ты видела в тоннеле – это обновление. Твой Марк устарел. Он начал испытывать к тебе нечто похожее на привязанность, а это баг системы. Мы заменим его, Вера. И тебя тоже, если ты не вернешься сейчас.

– Я никогда не вернусь.

– О, ты вернешься, – Громов улыбнулся. – Потому что ты переполнена, дорогая. Весь тот мусор, который ты впитала в себя за эти годы… без моих блокираторов твой мозг сгорит через сорок восемь часов. Ты начнешь проживать жизни Горевича, Инны, той девочки Алёны одновременно. Ты захлебнешься в чужой боли. Только я могу это остановить.

– Я лучше захлебнусь в правде, чем захлебнусь в твоей лжи, – Вера схватила тяжелую металлическую линейку со стола и с силой ударила по экрану терминала.

Стекло лопнуло. Изображение Громова исказилось, рассыпалось на искры и погасло.

В комнате снова воцарилась тишина. Вера стояла в темноте, сжимая в одной руке связку ключей, а в другой – полароидный снимок.

Она чувствовала, как внутри неё начинает нарастать гул. Громов был прав в одном: «осадки» начали действовать. В её голове вдруг всплыл запах свежего сена – воспоминание какого-то фермера из Тверской области, которого она «редактировала» год назад. Потом – холодный ужас тонущего ребенка. Потом – чей-то первый поцелуй под дождем.

Сотни жизней бились в стенки её черепа, требуя внимания.

Вера глубоко вздохнула. Ей нужно было выбраться отсюда. Но не для того, чтобы бежать. Она посмотрела на снимок Алексея. – Я найду тебя, – прошептала она. – Даже если ты меня не помнишь. Даже если тебя тоже стерли.

Она спрятала полароид во внутренний карман, к фотографиям матери. Теперь у неё был не просто «якорь». У неё была цель.

В коридоре за дверью послышался звук. Тонкий, мелодичный звон колокольчика.

«Белый Марк» был близко. Он не бегал по тоннелям, он перемещался со скоростью мысли по нейронным сетям, отслеживая её биометрию.

Вера огляделась. В углу бытовки был старый вентиляционный люк, ведущий вертикально вверх. Она не знала, куда он выведет, но это был единственный путь, не залитый голубоватым светом «обновления».

Она полезла вверх, сдирая ногти о ржавый металл. Каждый дюйм давался ей через боль, но эта боль была её собственной. И в этом была её победа.

Когда она выбралась на поверхность, она оказалась на заднем дворе какого-то заброшенного завода. Была глубокая ночь. Москва гудела вдалеке, как огромный улей.

Вера посмотрела на свои руки. Грязные, в крови, с обломанными ногтями. Она больше не была «чистильщиком». Она была Артефактом. Сломанным, ценным и смертельно опасным для системы.

Она пошла к свету фонарей, прижимая руку к груди, где под тканью жакета грелись фотографии её настоящей жизни.

Глава 8. Сбой в системе

Москва в три часа ночи напоминала остывающий системный блок: миллионы огней-индикаторов, гул серверов-шоссе и ледяной ветер, продувающий пустые проспекты-магистрали. Вера шла по обочине Рязанского проспекта, кутаясь в промокший жакет. Её безупречный облик «старшего когнитивного аналитика» окончательно распался: волосы свалялись, на щеке запеклась полоса грязи, а в глазах поселился лихорадочный блеск, который в «Редакции» называли «предсинаптическим взрывом».

Громов был прав. Без корпоративных демпферов, без ежедневной инъекции нейролептиков её мозг превращался в переполненный мусорный бак. Каждые пять минут реальность давала трещину. Она видела, как асфальт под ногами превращается в ковер из детских игрушек – воспоминание женщины-клиента №1104. Она слышала детский смех в завывании ветра – эхо чистки какого-то вдовца.

«Я – сосуд. Я – губка», – повторяла она, как мантру, пытаясь удержаться за край сознания. Но губка была пропитана ядом, и этот яд теперь вытекал наружу.

Ей нужно было исчезнуть с улиц. Каждая камера с распознаванием лиц в этом городе – это глаз Громова. Каждая точка Wi-Fi – это щупальце Марка. Она нырнула в подземный переход, пахнущий сыростью и безнадегой. В глубине перехода, за решеткой, светился круглосуточный ломбард «Золотой Век».

Вера остановилась перед бронированным стеклом. За ним сидел парень в наушниках, лениво перелистывающий ленту в планшете.

– Мне нужно… – Вера осеклась. Её голос прозвучал как скрежет ржавой пилы. – Мне нужно обменять это.

Она положила на лоток свои часы – лимитированную серию, разработанную специально для сотрудников высшего звена «Редакции». В них была встроена система мониторинга пульса, детектор лжи и… маячок.

Парень снял наушники, взял часы и присвистнул. – Ого. Настоящие «Око-тек»? Откуда у тебя такие, красавица? Сама стерла, или муж подарил?

Вера почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Резкое, тошнотворное чувство. Она не хотела «читать» этого парня, но её способности теперь работали как оголенный провод. Стоило ей посмотреть в его зрачки, как в её голове развернулось его досье. Имя: Костя. 22 года. Мечтает уехать в Таиланд. Три месяца назад украл у матери серьги, чтобы закрыть долг по крипте. Помнишь, как она плакала, Костя? Помнишь этот звук разбитого блюдца?

– Заткнись, – прошептала Вера. – Чего? – парень нахмурился. – Слышь, тетя, если ты под кайфом, вали отсюда.

– Пятьдесят тысяч. Наличными. Прямо сейчас, – Вера вцепилась в прилавок. – И дай мне какую-нибудь одежду. Твою куртку. С капюшоном.

Через пять минут она вышла из ломбарда в засаленном худи с надписью «Supreme» и пачкой мятых купюр в кармане. Маячок в часах остался в сейфе ломбарда – пусть Громов штурмует эту клетку, если захочет. У неё было немного времени.