Последняя редакция

Вера знала, что по правилам безопасности она должна сейчас пойти в медпункт, принять деактиватор и доложить о несанкционированном доступе к личным файлам. Но вместо этого она подняла руку, ловя такси.

– Химки, – бросила она водителю, садясь на заднее сиденье. – Далековато, – буркнул тот. – Пробки. – Мне всё равно, – отрезала Вера. – Просто везите.

Она прижалась лбом к стеклу. Мигрень внезапно исчезла, оставив после себя странную, звенящую ясность. Она чувствовала, как внутри неё рушится огромная плотина, которую она строила всю жизнь. И за этой плотиной не было воды. Там была только пустота, холодная и жадная, готовая поглотить всё, что Вера считала собой.

В кармане брелок-мишка словно стал теплым. Вера закрыла глаза и впервые за много лет попыталась не забыть, а вспомнить. Сквозь шум дождя и гул мотора ей послышался далекий, едва различимый голос. «Верочка, не бойся. Это просто сон. Скоро мы всё исправим…»

Она не знала, чей это был голос. Но она знала, что он принадлежит миру, где не было «Редакции», где ошибки были окончательными, а боль – настоящей. И в этот момент она поняла, что больше всего на свете она хочет вернуться именно туда.

Такси нырнуло в тоннель, и свет ламп ритмично замигал на лице Веры, превращая её в серию черно-белых кадров. Фильм её жизни, который кто-то так старательно редактировал, наконец-то начал показывать кадры, вырезанные цензурой.

Глава 3. Трещина

Такси пересекло невидимую границу между «дизайнерской» Москвой и той, другой реальностью, которую в «Редакции» называли «белым шумом карты». Чем дальше они уезжали от сверкающих игл Сити, тем плотнее становился мир. Пропала стерильная пустота широких проспектов, на смену ей пришли загроможденные рекламными щитами развязки, хаотичные нагромождения торговых центров и серые, съеденные временем фасады панельных многоэтажек.

Водитель, молчаливый мужчина с лицом, похожим на смятую географическую карту, то и дело поглядывал на Веру в зеркало заднего вида. В его взгляде читалось недоумение: женщина в пальто стоимостью в его годовой заработок, с осанкой королевы в изгнании, направлялась в одну из самых невзрачных точек на окраине Химок.

– Приехали, – буркнул он, останавливаясь у дома №14 по улице Маяковского.

Вера вышла из машины. Дождь здесь казался другим – не деликатным московским орошением, а тяжелой, грязной водой, которая мгновенно пропитывала ткань и оставляла на языке привкус железа. Дом представлял собой типовую «брежневку», облезлую и сутулую, словно уставшую стоять под этим небом. Во дворе на покосившейся качели сидел кто-то в капюшоне, медленно раскачиваясь и издавая ритмичный, раздражающий скрип.

Вера достала ключи. Металлический звук, с которым они ударились друг о друга, показался ей неестественно громким в этой тишине. Она подошла к подъезду. Допотопный домофон отозвался противным писком. Дверь открылась с тяжелым вздохом, выплеснув на Веру запах застоялого воздуха, жареного лука и старой пыли.

Лифт не работал. Вера начала подниматься по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно гравитация в этом месте была выше нормы. На четвертом этаже она остановилась перед дверью с номером «42». Цифры были криво прибиты, а дерматиновая обивка местами лопнула, обнажая пожелтевший поролон.

Ключ вошел в скважину так мягко, будто он всегда только этого и ждал. Щелчок. Дверь поддалась.

Вера замерла на пороге. Она ожидала увидеть логово маньяка, заброшенный притон или пустые голые стены. Но реальность оказалась гораздо страшнее.

Квартира была забита вещами. Они не были навалены кучей – нет, они были расставлены и разложены с пугающей, почти маниакальной аккуратностью. Это была не жилая комната, а склад. Или музей. Музей потерянных жизней.

На стеллажах вдоль стен стояли сотни предметов, снабженных бирками с датами и номерами протоколов. Вера сделала шаг внутрь, и пол под её ногами жалобно скрипнул. Она подошла к ближайшей полке.

Протокол №114-С. Кожаный бумажник. Протокол №672-А. Детская туфелька, красная. Протокол №901-К. Связка писем, перевязанная бечевкой.

Вере стало душно. Она узнавала почерк «Редакции». Каждая вещь здесь была материальным якорем воспоминания, которое она или её коллеги стерли. Когда клиент просил «удалить» человека из своей памяти, отдел логистики изымал все физические доказательства его существования. Но их не уничтожали. Громов, в своей бесконечной страсти к каталогизации, хранил их здесь.

Она прошла в глубь комнаты. В углу, под тусклой лампочкой без абажура, стоял старый стол. На нем лежала вещь, от которой у Веры перехватило дыхание.

Это был поводок. Тот самый золотистый нейлоновый поводок со следами зубов, о котором косвенно упоминал Горевич. Рядом лежала фотография собаки – ретривера с добрыми, глупыми глазами.

– Закон сохранения боли, – прошептала Вера.

Её пальцы коснулись поводка. В ту же секунду в её голове вспыхнул шум дождя, свет фар и тот самый удар. Но на этот раз картинка не рассыпалась. Она была объемной. Вера почувствовала холодную грязь на ладонях и услышала скуление – не в своей голове, а как будто здесь, в комнате.

Она резко отдернула руку. Тяжело дыша, она огляделась. В этом месте концентрация «отредактированной» реальности была настолько высока, что границы между прошлым и настоящим начали истончаться.

– Кто здесь? – голос Веры дрогнул.

Из тени в дальнем углу кухни отделился силуэт. Вера вскрикнула, отступая к двери.

– Тише, Верочка. Тише. Здесь только призраки, а они не кусаются. Если, конечно, ты не пытаешься их снова забыть.

Человек вышел на свет. Это был мужчина с всклокоченными седыми волосами и глазами, которые казались слишком большими для его изможденного лица. На нем был надет засаленный лабораторный халат поверх старого свитера.

– Икар? – Вера узнала его по старым архивным записям. – Олег Петрович?

Это был легендарный основатель метода «чистки», человек, который первым научился манипулировать синаптическими связями. Десять лет назад было объявлено, что он погиб в авиакатастрофе.

– Олег Петрович умер, когда понял, что создал идеальную тюрьму, – старик усмехнулся, обнажая неровные зубы. – Теперь я просто сторож. Присматриваю за тем, что люди выбросили на помойку своей души. Громов прислал тебя? Решил, что пора зачистить и склад?

– Громов не знает, что я здесь, – Вера пыталась унять дрожь. – Я нашла ключи в своем ящике.

Икар замер. Его взгляд стал острым, как скальпель. – В ящике? Сам положил? Хм. Старик Громов играет в бога даже со своими лучшими ангелами. Значит, ты начала видеть «синеву»?

– Синий всполох во время сеанса, – кивнула Вера. – И вкус кофе. Дешевого кофе. И запах…

– …сигарет «Ява», – закончил за неё Икар. – Это не сбой, Вера. Это твоя настоящая жизнь пытается пробиться сквозь бетон, который они залили тебе в голову. Ты думаешь, почему ты так хороша в чистке? Потому что ты сама – самый масштабный проект Громова. Ты не просто сотрудник. Ты – его шедевр.

Вера почувствовала, как комната поплыла перед глазами. – О чем вы говорите? Моя жизнь… Марк… моя работа…

– Твой Марк – куратор третьего уровня, – Икар подошел ближе, от него пахло формалином и тоской. – Ты думаешь, почему он так идеально подходит тебе? Почему он знает каждое твое желание еще до того, как ты его осознаешь? Потому что он сам писал твой сценарий. Каждое ваше «случайное» знакомство, каждый ужин в «Сатори» – это откалиброванные сеансы поддержания твоей иллюзии. Ты – сосуд, Вера. Громову нужен был кто-то, кто сможет поглощать излишки когнитивного шума от элиты. Ты – губка. Ты впитываешь их грязь, а Марк следит, чтобы ты не переполнилась.

Вера прислонилась к стеллажу. Одна из коробок упала, рассыпав старые пуговицы. – Это ложь. Я помню свою жизнь. Я помню Академию. Я помню аварию…

– Ты помнишь то, что тебе разрешили помнить, – Икар схватил её за плечо. Сила его хватки была удивительной для такого тщедушного тела. – Посмотри туда. Вторая полка снизу. Секция «В».

Вера, словно в трансе, подошла к указанному месту. Там стояла небольшая картонная коробка, на которой не было номера протокола. Там было написано только одно слово: «Вера».

Дрожащими руками она открыла крышку. Внутри лежала пачка старых фотографий. На первой – маленькая девочка в ситцевом платье на фоне покосившегося забора. Рядом – женщина с точно такими же глазами, как у Веры, но полными жизни и какой-то дикой, нездешней радости. На второй – свидетельство о рождении на имя Веры Николаевны Ивановой. Место рождения – город Бологое.

Никакой «аварии в Женеве». Никаких «родителей-дипломатов».

На дне коробки лежал обрывок газеты. Заголовок гласил: «Трагедия в семье инженера: мать погибла при невыясненных обстоятельствах, дочь в состоянии шока».

– Твоя мать не просто погибла, – голос Икара звучал у самого её уха. – Она была первой, на ком Громов испытал технологию. Она не хотела забывать твоего отца после его смерти. Она сопротивлялась. Система выжгла ей мозг, Вера. А тебя Громов забрал себе. Как трофей. Как материал. Он стер твой Бологое, стер твое горе и вырастил из тебя свою идеальную куклу.

Вера смотрела на фотографию матери. Та самая женщина с печальными глазами из её видений. Она не была «интерференцией». Она была правдой.

Внезапно в коридоре послышался шум. Тяжелые шаги, ритмично содрогающие ветхий пол подъезда. Икар мгновенно преобразился. Его лицо застыло, глаза сузились.

– Наблюдатели, – прошептал он. – Марк понял, что ты не дома. У него на тебе маячок, глупая ты девчонка.

– Что мне делать? – Вера лихорадочно запихивала фотографии в карман.

– Беги через черный ход, – Икар указал на узкую дверь в кухне, заваленную какими-то ящиками. – У них есть протокол «Принудительный сон». Если они тебя поймают, они обнулят тебя до состояния десятилетнего ребенка. Ты снова проснешься в своей идеальной квартире и будешь любить своего идеального Марка.

– А как же вы? – Вера остановилась у двери.

Икар горько усмехнулся. – Я уже мертв, Вера. Мертвых нельзя убить дважды. Иди! И найди тех, кто называет себя «Оригинал». Они в подвалах старой библиотеки. Только они знают, как остановить этот конвейер лжи.

Вера нырнула в темноту черного хода. Она бежала по узкой, вонючей лестнице, слыша, как за её спиной с грохотом вылетает дверь квартиры №42. Она слышала крики, звон разбитого стекла и холодный, спокойный голос, который она узнала бы из тысячи.

– Вера, дорогая, – звал Марк. – Хватит играть. Ужин остывает. Тебе просто нужно принять таблетку.

Она выскочила на задний двор, в лабиринт гаражей. Дождь хлестал её по лицу, смешиваясь со слезами, которые она впервые в жизни не могла контролировать. В её голове крутились слова Икара: «сосуд», «губка», «кукла».

Она бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась у оживленного шоссе. Огни машин сливались в одну длинную, пульсирующую артерию. Вера прижалась спиной к бетонному столбу, стараясь выровнять дыхание.

В кармане она нащупала фотографии и ключи. Мишка-брелок теперь казался ей единственным реальным существом в этом городе призраков.

Она достала телефон. На экране светилось десять пропущенных от Марка и сообщение от Громова: «Вера, возвращайся. Мы всё исправим. Память – это просто выбор».

Вера со всей силы швырнула телефон об асфальт. Стекло треснуло, экран мигнул и погас.

Теперь она была официально стерта из системы. У неё не было денег, не было документов (те, что в сумочке, наверняка были заблокированы), не было дома. У неё была только пачка старых фото и чужая боль, которая теперь жгла её изнутри, требуя выхода.

Она посмотрела на свои руки. Они больше не были безупречными. Они были в пыли и саже квартиры №42.

– Память – это не выбор, – прошептала она в темноту шоссе. – Память – это я.

Она развернулась и пошла прочь от огней Сити, вглубь города, который она никогда по-настоящему не знала. Где-то там, в подвалах старой библиотеки, её ждали те, кто предпочитал горькую правду сладкой пустоте.

Трещина в её мире стала пропастью. И Вера была готова в неё прыгнуть.

Глава 4. Ужин с призраком

Дождь в Химках не смывал грехи, он лишь превращал их в липкую серую кашицу под ногами. Вера шла вдоль бесконечного забора промзоны, чувствуя, как дизайнерские сапоги – те самые, что Марк выбрал для неё в «ЦУМе» в прошлом месяце, – безнадежно тонут в подмосковной хтони. В её мире не существовало грязи. В её мире существовали лишь фактуры: «матовый гранит», «брашированный алюминий», «дикий шелк». Теперь фактура была одна – холодная, пронзительная сырость.

Она нашла убежище в круглосуточной чебуречной у платформы. Заведение называлось «У камина», хотя из огня здесь была только старая микроволновка и яростный взгляд продавщицы в полиэстеровом фартуке. Внутри пахло старым фритюром и хлоркой. Вера села в самый дальний угол, под мигающую лампу дневного света, которая трещала, как рассерженное насекомое.

Она достала из кармана фотографии. Руки всё еще дрожали – мелкая, противная дрожь, которую не удавалось купировать глубоким дыханием. На снимке мать улыбалась так, словно знала какую-то великую тайну. Вера всматривалась в это лицо, пытаясь нащупать в своей памяти хоть какой-то отклик, кроме холодной аналитической справки.

«Мать. Иванова Мария Сергеевна. Погибла в автокатастрофе. Архив закрыт».

Теперь эта справка ощущалась как шрам от ожога. Вера провела пальцем по контуру лица матери. Она вдруг вспомнила, как в детстве – настоящем, не отредактированном – она боялась темноты под кроватью. И мать не говорила ей: «Это нелогично, там нет физических объектов». Она ложилась рядом, пахнущая земляничным мылом и усталостью, и шептала: «Я здесь. Мы вместе победим твоих призраков».

– Ваш кофе, – голос продавщицы прозвучал как удар хлыстом.

На пластиковом столе материализовался стакан из гофрокартона. Вера сделала глоток. Жидкость была обжигающей, горькой и совершенно отвратительной на вкус. Это был тот самый «вкус из видения». Вкус реальности, которую невозможно отшлифовать.

И в этот момент она почувствовала Его присутствие.

Марк не вошел в чебуречную. Он не стоял за окном в лучах уличных фонарей. Он был в её голове. Его образ, выстроенный годами совместного быта, начал разворачиваться внутри её сознания, словно сложная компьютерная программа. Она закрыла глаза и вдруг увидела их вчерашний ужин в «Satori» – но теперь это было похоже на просмотр фильма, где кто-то забыл наложить фильтры и спецэффекты.

Вчерашний вечер. 20:15.

Вера видит себя со стороны. Она сидит напротив Марка. Он режет стейк «medium rare» – идеальные розовые волокна, ни капли лишнего сока. Его движения механистичны. Он не ест, он выполняет функцию поглощения нутриентов в эстетически безупречной обстановке.

– Ты выглядишь усталой, – говорит он.

Вера помнила эту фразу. Вчера она показалась ей проявлением заботы. Сегодня она видела в ней диагностический отчет. Он не спрашивал, он констатировал факт дестабилизации системы.

– Горевич, – ответила «вчерашняя» Вера. – Тяжелый случай.

Марк кивнул. Вера сейчас, сидя в чебуречной, вдруг заметила то, на что никогда не обращала внимания раньше. Когда Марк кивал, его глаза не меняли выражения. В них не было сочувствия, интереса или даже скуки. Это были линзы. Он не смотрел на неё – он считывал её. Он замерял частоту её дыхания по движению воротника блузки. Он фиксировал расширение её зрачков.

– Нам нужно обновить протоколы домашнего уюта, – сказал он тогда.

«Протоколы домашнего уюта». Боже, как она могла не слышать этой чудовищной канцелярщины? Она принимала это за его индивидуальный стиль, за «архитектурный подход к жизни».

Она вспомнила их первую встречу. Это был вернисаж в галерее на «Винзаводе». Она стояла перед полотном, на котором не было ничего, кроме серого квадрата. Она чувствовала себя потерянной – это было сразу после её «аварии», когда её память была чиста и болезненна, как свежеснятая кожа.

– Пустота – это тоже форма, – раздался тогда голос рядом.

Марк стоял там, в черной водолазке, безупречный и спокойный. Он предложил ей бокал шампанского. Оно было ледяным и кололо язык.

Теперь Вера понимала: он не просто оказался там. Он был «назначен» ей. Как терапевтическая собака или протез. Громов выбрал лучшего архитектора смыслов, чтобы тот выстроил вокруг его главного актива золотую клетку.

Вера открыла глаза. Чебуречная «У камина» никуда не делась. Лампа всё так же трещала. Напротив неё, за соседним столиком, сидел старик в грязной куртке и медленно жевал чебурек, глядя в пустоту. Он был настоящим. Он был уродливым, усталым, возможно, больным, но он был собой.

Она достала телефон – тот самый, со разбитым экраном, который она подобрала с асфальта, прежде чем уйти от шоссе. Он был мертв, но Вера смотрела на свое отражение в черном треснувшем стекле.

Кто она без «Редакции»? Кто она без Марка, который каждое утро подтверждал её существование своими «правильными» завтраками и поцелуями по расписанию?

В её памяти всплыл еще один фрагмент. Три года назад. Они были в Париже. Утро в отеле с видом на Тюильри. Марк вышел из душа, и Вера увидела на его плече небольшую татуировку – серийный номер или какой-то код, выполненный ультрафиолетовыми чернилами, которые проявились только при определенном освещении.

– Что это? – спросила она тогда. – Ошибка молодости, – легко ответил он, и его улыбка была такой обезоруживающей, что она сразу забыла об этом.

Теперь она знала: это был не код ошибки. Это был инвентарный номер. Марк тоже был собственностью. Возможно, он был таким же «чистильщиком», только его специализацией была не память, а реальность. Он был «редактором пространства», куратором её жизни.

«Ужин с призраком», – пронеслось у неё в голове. Весь её брак был обедом с призраком человека, которого никогда не существовало. Марк был набором алгоритмов, упакованных в дорогую оболочку. И самое страшное – она любила этот алгоритм. Она доверяла ему свои сны.

Внезапно дверь чебуречной открылась. Внутрь ворвался холодный воздух и запах мокрого асфальта. Вошли двое. Они не были похожи на местных работяг. Кожаные куртки, спортивное телосложение, слишком внимательные взгляды. «Наблюдатели». Те самые, о которых говорил Икар.

Они не подошли к ней сразу. Один пошел к стойке заказывать кофе, другой остался у двери, делая вид, что изучает меню. Но Вера видела, как они переглянулись. В их движениях была та же пугающая экономия усилий, что и у Марка.

Её сердце забилось в горле. Пульс подскочил до 120. В её часах – если бы она их не выбросила – сейчас наверняка сработал бы сигнал тревоги.

Она медленно убрала фотографии в карман. Нужно было уходить. Но как? Единственный выход перекрыт.

В углу чебуречной была узкая дверь с надписью «Служебный вход / Туалет». Вера встала, стараясь сохранять спокойствие. Её ноги казались ватными. Она прошла мимо столика со стариком. Тот даже не поднял глаз.

– Девушка, – окликнул её тот, что стоял у двери. – Вы не находили здесь ключи? С брелоком-мишкой?

Вера замерла. Внутри всё похолодело. Они знали. Они знали про брелок. Это была метка.

– Нет, – не оборачиваясь, ответила она. – Я ничего не находила.

Она нырнула в служебную дверь. Это был тесный коридор, заваленный пустыми ящиками из-под кока-колы. Запах гнили и старой бумаги усилился. В конце коридора была еще одна дверь, обитая жестью. Вера навалилась на неё всем телом. Дверь со скрипом поддалась, открываясь на задний двор, заваленный строительным мусором.

Она бежала. Снова бежала. Но теперь это было не бегство от страха, а бегство к себе.

– Вера! – голос Марка донесся откуда-то сверху, из громкоговорителей на станции. – Мы не хотим тебе вреда. Ты просто проходишь через стадию отторжения. Это побочный эффект глубокой декомпозиции. Остановись. Мы всё восстановим.

Его голос был повсюду. Город начал говорить с ней голосом её мужа. Умные столбы, рекламные экраны, динамики на перронах – вся инфраструктура «Редакции» превратилась в одного гигантского Марка.

– Ты не существуешь! – закричала она в пустоту под мостом. – Тебя нет! Ты – просто строчка кода в бюджете Громова!

Она выскочила к железнодорожным путям. Вдали показались огни электрички. «Ticket to nowhere», – всплыло в голове название одной из её любимых песен. Только теперь это был её единственный шанс.

Электричка замедляла ход у платформы. Вера бросилась к путям, перелезая через невысокий забор. Она видела, как двое в кожаных куртках выбегают на платформу с другой стороны. Они были быстры, но электричка была ближе.

Двери открылись с характерным шипением. Вера прыгнула в вагон в последнюю секунду. Двери захлопнулись перед самым носом одного из преследователей.

Вагон был почти пуст. Несколько подвыпивших мужчин, женщина с огромными сумками и парень в наушниках. Вера прижалась лбом к грязному стеклу. Поезд дернулся и начал набирать ход, унося её прочь от Химок, прочь от башен Сити, прочь от «идеального утра».

Она посмотрела на свои руки. На правой ладони была глубокая царапина – видимо, зацепилась за жестяную дверь. Кровь была темной и густой. Она болела.

Болезнь была доказательством жизни.

Вера достала связку ключей. Теперь она знала, что Марк – это не просто человек. Это интерфейс. И чтобы победить систему, ей нужно было уничтожить этот интерфейс внутри себя.

– Ужин окончен, – прошептала она, глядя, как огни платформы исчезают в дожде.

Где-то впереди была «старая библиотека». Место, где хранили настоящие книги – те, что нельзя отредактировать удаленно. Место, где люди коллекционировали боль, чтобы не превратиться в призраков.

Она закрыла глаза и впервые за много лет разрешила себе не думать о будущем. Она просто чувствовала ритм колес – стук-стук, стук-стук. Это был звук её собственного сердца, которое больше не подчинялось протоколам.

Эхо в её пустом стакане наконец-то начало превращаться в голос. И этот голос требовал мести.

Глава 5. Незнакомец у платформы

Электричка пахла мокрым металлом, застоявшимся табачным дымом и тем особенным, неуловимым запахом безнадеги, который исходит от людей, привыкших возвращаться в дома, где их не ждут. Вера сидела у окна, глядя на свое отражение, наложенное на проносящиеся мимо черные контуры подмосковных лесов. В тусклом свете вагонных ламп её лицо казалось чужим – маской из бледного фарфора с трещинами усталости под глазами.

Она чувствовала, как внутри неё идет война. «Редакция» годами приучала её мозг к стерильности. Каждое сомнение, каждая лишняя эмоция купировались либо препаратами, либо самовнушением. Теперь же, без защитного купола Марка и офисных блокираторов, её сознание напоминало радиоприемник, который внезапно начал ловить сотни станций одновременно. Чужие обрывки памяти – те самые «осадки», которые она впитывала годами, – начали подавать голос.

«…в ту ночь шел снег, и он сказал, что никогда не уйдет…» «…хруст костей, боже, этот хруст…» «…собака, золотистый ретривер, прости меня…»

Вера зажала уши ладонями, но голоса звучали изнутри. Это была цена её таланта. Она не просто «удаляла» – она перемещала боль в себя. Громов называл это «эффектом губки», уверяя, что во время ежемесячных чисток всё это сливается в резервуары системы. Но теперь она понимала: ничего не исчезало. Она была кладбищем, на котором просто повалили надгробия, чтобы они не портили вид.

Поезд начал замедляться. Скрип тормозов отозвался в её зубах невыносимым скрежетом. Станция называлась «Левобережная».

Вера вышла на платформу. Дождь почти прекратился, оставив после себя тяжелый, висящий в воздухе туман. Освещение здесь было скудным – пара выживших фонарей на длинных ногах, бросающих желтые круги на мокрый бетон. Она поправила воротник жакета и пошла к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Ей нужно было найти дорогу к старой библиотеке. Икар сказал – в подвалах. Но где именно?

У самого выхода с платформы, прислонившись к бетонной опоре моста, стоял человек.

На нем был старый брезентовый плащ, капюшон которого скрывал лицо. Он не двигался, напоминая одну из тех странных городских статуй, которые замечаешь только в моменты глубокого одиночества. В руках он держал лист плотного картона.

Вера хотела пройти мимо, ускорив шаг. В её мире «незнакомцы» были либо клиентами, либо коллегами, либо обслуживающим персоналом. Но когда она поравнялась с ним, свет фонаря упал на картон в его руках.

На плакате крупными, неровными буквами, выведенными черным маркером, было написано одно имя:

«АЛЁНА СТЕПАНОВА»

Ниже, более мелко: «КТО ПОМНИТ?»

Вера замерла так резко, словно врезалась в невидимую стену. Холодный пот мгновенно проступил на её спине.

Алёна Степанова.

Она помнила это имя. Неделю назад. Понедельник, 10:15 утра. Её первый сеанс после выходных. Клиент – высокопоставленный чиновник из Министерства Образования. Запрос: «Удаление побочного эффекта личного характера». Алёна была его любовницей, студенткой, которая имела неосторожность забеременеть и попыталась заговорить о «правах». Чиновник не хотел скандала. Он не хотел её смерти – он был «гуманным» человеком. Он просто хотел, чтобы её никогда не существовало в его жизни. И в жизни всех, кто мог об этом знать.