Последняя редакция

Это была сложная работа. Вера лично проводила каскадную зачистку – редактировала память не только клиента, но и еще пятерых свидетелей, включая коменданта общежития и подругу Алёны.

– Вы её знаете? – голос незнакомца был сухим и шуршащим, как осенние листья.

Вера медленно подняла глаза. Из-под капюшона на неё смотрели глаза человека, который долго не спал. Красные белки, лихорадочный блеск. Ему было около пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят.

– Нет, – быстро ответила она, и её голос прозвучал слишком высоко. – Я просто… редкое имя.

– Лжёте, – мужчина не шелохнулся. – Вы пахнете озоном. И «Редакцией». Я знаю этот запах. Вы – одна из тех, кто делает мир пустым.

Вера сделала шаг назад. Ей хотелось бежать, но ноги словно вросли в перрон. – Я не понимаю, о чем вы. Я просто еду домой.

– Домой? – старик горько усмехнулся. – У таких, как вы, нет дома. У вас есть только временные слоты пребывания в пространстве, согласованном с Громовым. Алёна была моей дочерью.

Вера почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. – Вашей дочерью? – прошептала она.

– Она перестала мне звонить. А когда я приехал в Москву, в её институте мне сказали, что такой студентки никогда не было. В общежитии её вещей нет. Её подруга, эта милая девочка Катя, смотрела на меня и спрашивала: «Дедушка, вы, наверное, ошиблись адресом? Я живу одна». Она смотрела сквозь меня, понимаете? Словно я – пустое место.

Он шагнул в круг света. Плакат в его руках мелко дрожал. – Но у меня остались письма. Бумажные письма, которые она писала мне из Москвы. Громов может выжечь мозги вашим хипстерам, но он не может выжечь чернила из бумаги, если не знает, где она лежит. И я помню. Я помню запах её волос. Я помню, как она смеялась.

Вера смотрела на него, и ей казалось, что она видит перед собой живой труп. Человек, чья реальность была уничтожена, но чья память отказалась подчиниться.

– Зачем вы здесь стоите? – спросила она.

– Чтобы найти свидетеля. Если хотя бы один человек, кроме меня, вспомнит имя Алёны, она снова станет настоящей. Память – это мост. Если на другом конце никого нет, мост обрушивается в бездну.

Вера вспомнила сеанс. Она вспомнила, как бережно вырезала образ Алёны из нейронной сети чиновника. Она видела Алёну – тонкую девочку с короткой стрижкой и родинкой над верхней губой. Она видела её слезы в воспоминаниях Кати. Вера тогда думала, что делает благо: избавляет людей от боли, от чувства вины, от лишних сложностей.

Теперь она видела результат. Перед ней стоял человек, которого она, Вера, сделала сумасшедшим. Потому что в мире, где никто ничего не помнит, тот, кто помнит – безумен.

– Её звали Алёна, – внезапно для самой себя произнесла Вера. – Алёна Степанова. У неё была родинка над губой. Справа.

Мужчина замер. Плакат медленно опустился. Его губы задрожали. – Вы… вы её видели? Вы её помните?

Вера почувствовала, как по щеке катится слеза – настоящая, жгучая, не предусмотренная никакими протоколами. – Я её стерла, – честно сказала она. – Я – та самая Вера, которая провела зачистку неделю назад.

Наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как туман конденсируется на перилах моста. Старик смотрел на неё, и в его глазах не было ненависти. Там была только бесконечная, черная печаль.

– Значит, это правда, – прошептал он. – Вы действительно это делаете. За деньги. Просто так.

– Громов говорит, что мы помогаем людям двигаться дальше, – Вера сделала шаг к нему, но он отпрянул, словно от прокаженной.

– Двигаться дальше? Куда? В пустоту? Вы крадете у людей их историю, их ошибки, их право на страдание. Вы превращаете жизнь в рекламный ролик без сюжета.

Он свернул свой плакат. Его движения стали резкими, лихорадочными. – Уходите. Я не хочу на вас смотреть. Вы хуже убийц. Убийца забирает жизнь, а вы забираете смысл того, что жизнь была.

– Постойте! – Вера схватила его за рукав. – Я ищу «Оригиналов». Старую библиотеку. Икар сказал, там мне помогут.

Старик замер. Он медленно повернул голову. – Икар? Вы видели Икара?

– В Химках. На складе памяти. Он жив.

Мужчина долго всматривался в её лицо, словно пытался разглядеть в ней остатки человеческого под слоями корпоративного глянца. – Если вы видели Икара и он не выгнал вас сразу… значит, в вашем стакане действительно еще что-то плещется.

Он указал рукой в сторону темного парка, за которым виднелись контуры массивного сталинского здания с колоннами. – Библиотека имени Горького. Бывшая. Теперь там склад макулатуры. Идите через сквер, к черному входу. Скажете охраннику: «Я пришла за сноской на странице сорок два».

– Спасибо, – сказала Вера.

– Не благодарите меня, – старик снова накинул капюшон. – Я не помогаю вам. Я просто хочу посмотреть, что вы будете делать, когда вся та боль, которую вы спрятали в себе, решит выйти наружу. Это будет красивое зрелище, Вера. Самый честный фейерверк в этом проклятом городе.

Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в тумане. Через несколько секунд его силуэт исчез, и только звук его шагов еще некоторое время доносился из пустоты.

Вера осталась стоять одна под желтым светом фонаря. Имя «Алёна Степанова» пульсировало в её мозгу, как открытая рана. Она вдруг поняла: она больше не может быть «сосудом». Она начала переливаться через край.

Она пошла к парку. Деревья стояли голые, их ветви царапали небо. Под ногами хрустел мусор и битое стекло. Мир вокруг неё казался всё более реальным – и всё более пугающим. В Сити всё было предсказуемо. Здесь же каждый звук, каждый шорох казался угрозой.

Она вспомнила Марка. Что он делает сейчас? Сидит в их идеальной гостиной и анализирует её «отклонение»? Или он уже здесь, в тумане, наблюдает за ней через камеры, скрытые в ветвях?

«Я пришла за сноской на странице сорок два», – повторила она про себя, как заклинание.

Она дошла до здания библиотеки. Оно выглядело заброшенным. Большинство окон были заколочены фанерой, штукатурка осыпалась, обнажая красный кирпич, похожий на содранную плоть. Черный вход оказался тяжелой железной дверью с глазком.

Вера постучала. Гулкий звук разнесся по ночному скверу. Спустя минуту глазок открылся. На неё смотрел один глаз – холодный и недоверчивый.

– Закрыто, – донесся басовитый голос. – Макулатуру принимаем по четвергам.

– Я пришла за сноской на странице сорок два, – твердо произнесла Вера.

Глазок закрылся. Послышался лязг отодвигаемых засовов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь.

Вера оказалась в узком коридоре, освещенном одной тусклой лампочкой. Пахло старой бумагой, клеем и чем-то еще… чем-то, чего она давно не чувствовала в «Редакции». Запахом старого переплета. Запахом истории.

Перед ней стоял человек огромного роста в камуфляжных штанах и растянутой майке. На его предплечье была татуировка в виде штрих-кода, перечеркнутого жирным красным крестом.

– Проходи, – кивнул он. – Но если ты из «Редакции» и у тебя под кожей маячок – лучше уходи сейчас. Наши демпферы выжгут твою электронику вместе с нервными узлами.

– У меня нет маячков, – Вера показала пустые руки. – Я всё выбросила.

– Посмотрим.

Он провел её в глубь здания, мимо бесконечных стеллажей, заваленных книгами. Здесь не было каталогов, не было систем поиска. Книги лежали грудами, словно раненые солдаты. Вера видела корешки: Толстой, Достоевский, какие-то справочники по садоводству, учебники физики. Это было место, где информация существовала физически. Её нельзя было удалить нажатием кнопки «Delete». Её можно было только сжечь.

Они спустились в подвал. Температура упала, стало сыро. В конце длинного тоннеля Вера увидела свет.

Это был просторный зал, когда-то служивший хранилищем архивов. Теперь он был превращен в некое подобие штаба. Повсюду стояли мониторы, но не тонкие и изящные, как в «Редакции», а старые, пузатые «трубки», соединенные паутиной проводов. Между ними сидели люди. Они не были похожи на сотрудников корпорации. Они были… разными. Разного возраста, в разной одежде, с разными выражениями лиц. Но у всех них была одна общая черта.

Их глаза.

Это были глаза людей, которые видели слишком много. В них не было той глянцевой пустоты, которая считалась признаком здоровья в Сити. Это были глаза, полные памяти.

– Мы называем это «Библиотекой Ненаписанных Судеб», – сказал её проводник. – Добро пожаловать в реальный мир, Вера. Надеюсь, ты взяла с собой побольше аспирина. Тебе он понадобится.

В центре зала за столом сидела женщина с абсолютно белыми волосами, хотя на вид ей было не больше тридцати. Она что-то быстро печатала на механической печатной машинке. Звук ударов литер по бумаге напоминал пулеметную очередь.

Она подняла голову. Её взгляд прошил Веру насквозь. – Ты опоздала, Вера, – сказала она. – Горевич уже подал заявление на «повторную коррекцию». Он начал вспоминать собаку. Система дала сбой, и Громов в ярости.

– Откуда вы знаете? – Вера сделала шаг вперед.

Беловолосая женщина усмехнулась, и её улыбка была похожа на лезвие бритвы. – Мы не просто помним, Вера. Мы – это те, кого система не смогла переварить. Мы – те самые сбои, которые ты так старательно вычищала.

Она встала и подошла к Вере. – Меня зовут Ксения. Я была твоим первым клиентом пять лет назад. Помнишь меня?

Вера всматривалась в лицо Ксении. В мозгу зашумело. Пять лет назад… её первый самостоятельный сеанс. Девушка, которая хотела забыть своего брата-террориста.

– Ксения… – прошептала Вера. – Но я стерла всё. Я лично уничтожила все связи.

– Ты уничтожила связи в моем мозгу, дорогая. Но ты не смогла уничтожить шрамы на моем теле, которые он оставил, спасая меня из огня.

Ксения расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. На её ключице был виден старый, грубый шрам от ожога. – Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вспоминаю то, чего «никогда не было». Твоя «Редакция» создает калек, Вера. Мы – армия калек, которые решили вернуть себе свои костыли.

Вера почувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Вся её гордость за «чистоту» работы, вся её карьера – всё это было лишь множением боли, которая теперь возвращалась к ней в виде этих людей в подвале.

– Что вам от меня нужно? – спросила она.

– Нам? Ничего, – Ксения вернулась к столу. – Это тебе нужно от нас. Тебе нужно, чтобы мы помогли тебе не сойти с ума, когда Громов включит протокол «Обнуление». А он его включит через…

Ксения посмотрела на старые настенные часы. – …через три минуты. Как раз когда твой муж Марк поймет, что ты не просто сбежала, а нашла нас.

Вера почувствовала, как в кармане что-то нагрелось. Это были не ключи. Это был её старый телефон, который она считала разбитым. Он завибрировал, издавая звук, похожий на предсмертный хрип.

– Он здесь, – прошептала Вера.

– Нет, – Ксения снова села за машинку. – Он везде. Но здесь у нас есть свинец и бетон. Ложись на пол, Вера. Сейчас будет громко.

В подвале завыла сирена. Это был не звук тревоги. Это был звук цифрового шторма, который несся по сетям, ища одну-единственную цель.

Вера упала на колени, закрывая голову руками. В её сознании вспыхнуло имя: Алёна Степанова. А потом – Мария Иванова. А потом – тысячи других имен, которые она когда-то превратила в пустоту.

Пустота закончилась. Началось эхо.

Глава 6. Протоколы безопасности

Боль не была физической. Она не пульсировала в мышцах и не жгла кожу. Это было нечто иное – фундаментальное нарушение самой структуры реальности внутри черепной коробки. Представьте, что каждая ваша мысль, каждое воспоминание о том, как завязывать шнурки или как звучит голос матери, внезапно превращается в строку битого кода. Символы пляшут, пиксели осыпаются, и за ними остается лишь ровный, гудящий серый шум.

– Дыши, Вера! Дыши ртом! – голос Ксении пробивался сквозь этот шум, словно далекий сигнал тонущего корабля. – Не давай им зацепиться за ритм!

Вера лежала на холодном бетонном полу подвала, вцепившись пальцами в неровные края плитки. Перед глазами вспыхивали и гасли интерфейсы «Редакции». Окно авторизации, индикаторы нейронной активности, предупреждающие знаки «Critical Error». Корпорация пыталась войти в её голову дистанционно, используя те самые бэкдоры, которые она сама помогала устанавливать в сознание клиентов.

– Протокол «Обнуление»… – прохрипела она, чувствуя, как на губах выступает соленая пена. – Они… они запускают форматирование гиппокампа…

– Хрен им, а не форматирование, – Ксения резко щелкнула тумблером на массивном железном ящике, стоявшем у стены.

Раздался нарастающий гул, похожий на звук взлетающего реактивного самолета. В воздухе запахло паленой изоляцией и статическим электричеством. Волоски на руках Веры встали дыбом. Это был «Демпфер» – самодельный генератор белого шума, создающий вокруг Библиотеки непроницаемый электромагнитный кокон.

Давление в голове мгновенно спало. Серые пиксели исчезли, вернув Вере зрение. Она увидела подвал: мигающие лампы, людей, лихорадочно закрывающих ноутбуки и переходящих на ручное управление старыми механизмами, и Ксению, которая тяжело дышала, опершись на свой генератор.

– У нас есть минут двадцать, – сказала Ксения, вытирая пот со лба. – Пока они не поймут, что сигнал заблокирован, и не пришлют «санитаров» для физического устранения помехи.

– Вы знали, что это произойдет? – Вера с трудом поднялась на локти. Её тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных деталей.

– В «Редакции» всё предсказуемо, Вера. Громов не любит сюрпризов. Протоколы безопасности – это не просто инструкции в PDF-файле. Это алгоритмы, вшитые в саму архитектуру города. Как только твой индекс лояльности падает ниже критической отметки, система автоматически помечает тебя как «битый сектор». А битые сектора подлежат либо восстановлению, либо изоляции.

Ксения подошла к Вере и протянула ей флягу с чем-то резко пахнущим спиртом и травами. – Пей. Это поможет удержать нейронные связи. Старая школа, еще до эпохи нанокорректоров.

Вера сделала глоток, закашлялась, но почувствовала, как по жилам разливается обжигающее тепло. Мир перестал двоиться.

– Когда я работала в офисе… – Вера говорила медленно, пробуя слова на вкус. – Каждый раз, когда у меня возникали сомнения, когда я видела эти синие вспышки… я шла в отдел безопасности. К Артему. Помнишь его? Такой спокойный, в очках.

Ксения горько усмехнулась. – Артем. Лучший «успокоитель» Громова.

– Он всегда говорил мне одно и то же, – продолжала Вера. – «Вера, это просто фантомные боли системы. Ты слишком глубоко погружаешься в чужую грязь. Твой мозг просто пытается структурировать излишки информации. Прими супрессор и поспи». И я верила. Я верила, что это просто… техническая заминка. Что порядок – это высшее благо, а мои сомнения – это просто мусор под ковром.

– Это и есть самый эффективный протокол безопасности, – Ксения начала заряжать тяжелый, угловатый пистолет, который выглядел так, будто его собрали на танковом заводе. – Убедить жертву, что её сопротивление – это симптом болезни. Заставить её саму желать излечения. Громов не тиран в обычном смысле. Он – хирург, который убедил пациента, что ампутация души необходима для здоровья организма.

Внезапно здание библиотеки содрогнулось. С потолка посыпалась штукатурка, тяжелая пыль десятилетий заполнила воздух. Сверху донесся приглушенный звук взрыва, а за ним – методичное, ритмичное бах-бах-бах.

– Началось, – констатировал огромный мужчина в камуфляже, которого, как выяснилось, звали Медведь. – Пробивают перекрытия. «Санитары» работают по стандартной схеме «Зачистка-Стерилизация».

Вера почувствовала, как внутри неё пробуждается старый, инстинктивный страх. В «Редакции» она видела отчеты о зачистках. В документах это называлось «санитарно-эпидемиологическим мероприятием в зоне когнитивного заражения». На деле это означало группу людей в серых костюмах с газовыми распылителями и нейропаралитиками. Они не убивали – они стирали. После их визита люди оставались живы, но они не помнили не только «Оригиналов», но и собственных имен. Они превращались в чистые листы, которые потом заполняла социальная служба.

– Нам нужно уходить через архивы, – скомандовала Ксения. – Медведь, ставь растяжки на входе. Вера, за мной.

Они побежали по узкому коридору, заставленному стеллажами. Вера видела, как люди из Библиотеки лихорадочно пакуют в сумки не диски, не флешки, а тяжелые бумажные тома. – Зачем вам эти книги? – спросила она на бегу. – Это же просто бумага!

– Бумага – это последний оплот реальности, – бросила Ксения через плечо. – На сервере Громов может изменить дату твоего рождения, твою фамилию, твои взгляды. Он может заменить «войну» на «миротворческую операцию» в миллионах документов за секунду. Но он не может прокрасться в этот подвал и заменить слово в книге, изданной в 1974 году, не оставив следов. Книга – это статичный объект. Это якорь. Пока есть книга, у нас есть доказательство того, что мир когда-то был другим.

Они вышли к массивному грузовому лифту, который явно не работал уже лет тридцать. Ксения отжала рычаг на стене, и в глубине шахты что-то заскрежетало. – Мы спускаемся на уровень ниже. В старую дренажную систему. Громов думает, что у нас тут просто подвал, но под этой библиотекой – целый город призраков.

В этот момент дверь в конце коридора вылетела от направленного взрыва. В проеме возникли фигуры в матовых шлемах и серой броне. Они двигались синхронно, беззвучно, словно детали одного механизма. В руках у них были странные устройства, похожие на широкие раструбы.

– Глаза! – закричала Ксения.

Вера инстинктивно зажмурилась и прикрыла лицо руками. Секунду спустя коридор залила вспышка такой интенсивности, что даже сквозь веки Вера увидела свои кости, как на рентгене. Это был «Световой ластик» – импульс, временно парализующий зрительный нерв и стирающий кратковременную память.

– Суки… – Медведь открыл огонь. Грохот в замкнутом пространстве был невыносимым.

Ксения затолкнула Веру в кабину лифта, который наконец-то приполз. – Медведь, отходи!

– Идите! Я задержу их на повороте! – Медведь швырнул тяжелую сумку Ксении. – Береги реестр!

Лифт дернулся и начал медленно, со скрипом, опускаться в темноту. Вера видела сквозь щель в дверях, как серые фигуры вскидывают свои раструбы для второго залпа, как Медведь, превозмогая вспышки, продолжает стрелять, пока двери окончательно не скрыли его из виду.

В лифте воцарилась тишина, нарушаемая только скрежетом тросов. Ксения стояла, привалившись к стене, её лицо в полумраке казалось высеченным из камня. – Он не вернется, – тихо сказала Вера.

– В этой войне никто не возвращается, – ответила Ксения. – Мы все – призраки, которые просто еще не поняли, что они мертвы. Но пока мы двигаемся, у нас есть шанс оставить после себя хотя бы сноску на полях.

Лифт остановился с глухим ударом. Ксения с трудом раздвинула двери. Перед ними открылся огромный тоннель, стены которого были покрыты инеем и слизью. Здесь было намного холоднее, и пахло уже не бумагой, а сырой землей и вечностью.

– Это «Уровень 0», – сказала Ксения. – Сюда не доходит сигнал корпорации. Но здесь живут те, кто окончательно сломался. Мы называем их «Эхо».

Они пошли по тоннелю. Свет фонарика Ксении выхватывал из темноты странные фигуры. Люди сидели прямо на земле, прислонившись к ледяным стенам. Они не двигались, когда мимо проходили Вера и Ксения. Они что-то шептали, раскачиваясь из стороны в сторону.

Вера прислушалась. – …номер 42, две ложки сахара, синий свитер, он обещал вернуться в четверг, номер 42… – бормотал один. – …запах лип, дождь на Пречистенке, красный трамвай, она смеялась, я помню, что она смеялась… – вторил другой.

– Что с ними? – Вера чувствовала, как по коже бегут мурашки.

– Это те, кто пытался вернуть себе всё сразу, – Ксения не останавливалась. – Их мозг не выдержал давления. Когда ты снимаешь блокировку Громова без подготовки, на тебя обрушивается цунами из подавленных эмоций, лиц, запахов, звуков. Если у тебя нет структуры, нет «якорей», ты просто растворяешься в этом потоке. Они зациклились на одном фрагменте. Они – как заезженные пластинки.

Вера посмотрела на свои руки. Связка ключей всё еще была в кармане. Она вдруг поняла: она – следующая. Её стакан уже полон, и малейший толчок превратит её в такую же «заезженную пластинку».

– Ксения, – позвала она. – Почему Громов так боится вас? Если вы просто кучка людей в подвалах, хранящих макулатуру?

Ксения остановилась и повернулась к ней. – Он боится не нас. Он боится прецедента. «Редакция» построена на мифе о том, что прошлое пластично. Что человек – это просто набор данных, которые можно переписать ради его же спокойствия. Но если хотя бы один человек докажет, что истина неизменна, что боль – это часть личности, а не ошибка в коде… вся его империя рухнет. Люди поймут, что их «счастье» – это просто дешевые декорации в пустой комнате.

Внезапно в тоннеле раздался звук. Не сверху, не сзади, а откуда-то спереди. Это был тихий, мелодичный звон, похожий на звук колокольчика.

– Что это? – спросила Вера.

Ксения нахмурилась и погасила фонарь. – Это не наши. У «Оригиналов» нет таких сигналов.

Из темноты впереди начал проступать свет. Но не резкий свет фонарей «санитаров», а мягкое, рассеянное голубоватое сияние. Оно приближалось, и вместе с ним рос звон.

Из тумана вышла фигура. Это был мужчина в безупречном белом костюме, который выглядел здесь, в слизи и холоде дренажной системы, как галлюцинация. Его лицо было идеально симметричным, глаза светились спокойным, почти божественным знанием.

– Марк… – прошептала Вера, делая шаг назад.

Но это был не Марк. Или не совсем он. Это была более совершенная версия, очищенная от последних остатков человечности.

– Здравствуй, Вера, – голос мужчины был подобен бархату. – Прости за беспокойство. Протоколы безопасности были обновлены. Теперь зачисткой занимаюсь я лично.

Он улыбнулся, и в этой улыбке Вера увидела бесконечную бездну серверов «Редакции». – Ксения, ты можешь оставить книгу. Она больше не актуальна. Мы только что внесли правку в историю: эта библиотека сгорела еще в девятнадцатом веке. И все, кто в ней находился – тоже.

Он поднял руку, и в его ладони начал формироваться сгусток ослепительно белого света.

– Беги, Вера! – закричала Ксения, вскидывая свой тяжелый пистолет. – Беги к коллектору!

Вспышка. Грохот. И Вера снова провалилась в серый шум, но на этот раз в нем отчетливо слышался смех Громова, доносящийся с самого высокого этажа башни «Око».

Глава 7. Артефакт

Тьма в дренажных коллекторах под старой библиотекой не была абсолютной. Она была густой, маслянистой и переливалась оттенками сепии и фосфоресцирующей плесени. После ослепительной белизны «Белого Марка» – или как там называлось это существо в белом костюме – Вера чувствовала себя так, словно ей в глаза насыпали толченого стекла. Каждый вдох давался с трудом; холодный, пропитанный сероводородом и вековой сыростью воздух обжигал легкие.

Она не знала, сколько времени бежала. В этих лабиринтах время теряло свою линейность, превращаясь в бесконечный цикл капающей воды и шороха собственных шагов. Ксения осталась там, в сиянии того смертоносного нимба, и Вера старалась не думать о том, что звук её выстрелов оборвался слишком быстро. Внутри Веры рос новый вид тишины – не той стерильной тишины её квартиры в «Око», а звенящей пустоты человека, который только что потерял единственный ориентир в хаосе.

Она остановилась у развилки, где три узких тоннеля сходились в один бетонный резервуар. Вода здесь стояла по щиколотку, черная и неподвижная, как зеркало в заброшенном доме. Вера прислонилась к стене, чувствуя, как холод бетона проникает сквозь жакет, добираясь до самых костей.

– Номер сорок два… – послышался шепот откуда-то из темноты.

Вера вздрогнула, вскидывая перед собой связку ключей, словно это было оружие. Из тени за выступом стены показался один из «Эхо». Это был мужчина, одетый в лохмотья, которые когда-то были дорогим пальто. Его лицо было покрыто слоем грязи, но глаза… глаза светились тем самым лихорадочным блеском, который Вера теперь видела во сне.

– Две ложки сахара, – пробормотал он, глядя сквозь Веру. – Она всегда клала две ложки. И еще эта трещинка на чашке… как молния. Ты видела её? Ты принесла её?

– Я ничего не принесла, – голос Веры сорвался на хрип. – Пожалуйста, дай мне пройти.

Человек-Эхо внезапно замер. Его голова дернулась, как у сломанной куклы. Он принюхался. – Озон. Ты пахнешь как они. Ты – та, что забирает чашки. Ты – та, что стирает молнии.

Он бросился на неё с неожиданной скоростью. Вера едва успела отпрянуть, поскользнувшись на скользком дне резервуара. Она ударилась плечом о край ржавой арматуры, и резкая боль на мгновение протрезвила её. Мужчина занес костлявую руку для удара, но в этот момент его взгляд упал на связку ключей в её ладони. Брелок-мишка, грязный и мокрый, болтался на кольце.