Царь нигилистов – 1

И он взял свой план и написал: "Набросать проект первой российской конституции".

За столом повисла гробовая тишина.

– Ну, и так по мелочи, – продолжил Саша. – Здесь замечательное приложение о тех, кого нельзя подвергать телесным наказаниям. Кого только нет: и женщины, и дворяне, и купцы, и почетные граждане, и выборные. Больше всего мне понравились лица, окончившие с отличием какое-либо учебное заведение. Настоящий социальный лифт! Но вот человека лишают всех прав состояния, и весь этот список можно выкинуть на помойку. И пороть тебя можно: женщина ты, почетный гражданин или отличник. По-моему, лучше сразу на помойку.

– Пороть можно всех? – спросил Балинский.

– Пороть нельзя никого, – сказал Саша.

Кофе безбожно остыл, но Саша всё-таки допил чашечку.

– Кофе замечательный! Как в Париже, – сказал Саша. – Мертвого поднимет. Вам понравилось, господа?

– Да, конечно, Ваше Императорское Высочество, – сказал Балинский. – Вы бывали в Париже?

– Да, не один раз. Но больше люблю Вену и Прагу. Париж все-таки грязноват. Во Франции мне больше нравится глубинка: Реймс, Пуатье, Макон.

– Вы там бывали?

– Конечно. Еще Луара, особенно на закате, дворец в Блуа, замки вдоль берегов. Приходилось бывать?

– Нет, – сказал Балинский.

– Доедете до Франции – обязательно побывайте, нельзя ограничиваться только Парижем, это не почувствовать атмосферу страны.

– Я тоже не был, – улыбнулся Енохин. – Только в Польше.

– Ну-у, Польша… Катовице, конечно, вполне европейский городок, такой совсем немецкий, а больше там, по-моему, и смотреть нечего.

Балинский что-то записал в альбом. «Катовице» что ли?

– А Варшава? – спросил Енохин.

– Меня не впечатлила, – сказал Саша. – Но, возможно, чего-то не увидел. Я был там всего сутки, проездом.

– Вы хотели бы вспомнить французский язык? – спросил Балинский.

– Конечно. Я его, кстати, не то, чтобы совсем забыл. Правила чтения помню, грамматику помню. Мне бы какие-нибудь стихи, легкие и простые, вроде народных песен, например, Беранже. Или Гюго. Все-таки жаль, что Виктора Гюго у нас воспринимают только, как прозаика. Я читал несколько его стихотворений в переводе на русский – очень даже. Хотя стиль более тяжеловесный, чем у Беранже.

– А что еще из Гюго читали? – спросил молодой врач.

– «Собор Парижской Богоматери», конечно. Ну, я банален. «Отверженных» начинал читать, но не осилил. Надо бы к ним вернуться.

– На французском читали? – спросил Енохин.

– Нет, в переводе, к сожалению. Надо бы, конечно, в оригинале прочитать. Но у него столько описаний! О соборе – на страницу. Так что лучше начать с Беранже.

– А как с немецким? – спросил Балинский.

– Никак. На уровне смутных воспоминаний о чудесной букве, похожей на «бету» и читающейся как двойное эс. Так что немецкий надо сначала.

– А можно поинтересоваться, что у вас в стакане? – спросил Иван Михайлович.

Саша взял стакан с мыльным порошком и поставил на стол.

– Дело в том, что здесь почему-то нет шампуня…

– Простите, чего? – спросил Балинский.

– Шампуня, средства для мытья головы, – пояснил Саша. – Мыло для этого очень неудобно. Но я где-то читал, что первые шампуни были порошковыми, вот и попытался восстановить рецепт. Вроде бы, еще травы туда добавляли.

– Вы стерли его на терке? – спросил Енохин.

– Конечно. Не знаю, что из этого получится.

– Ваше Высочество, вы вчера упоминали какой-то телефон? – спросил старший эскулап. – Что это?

– А! Ну, что такое телеграф, вы знаете?

– Да, – кивнул Балинский.

До юридического Саша отучился два курса в МИФИ, а потом грянул август 1991-го, и стало совершенно понятно, что можно и всякой гуманитарщиной заниматься, не кривя душой. Зато физика закончилась где-то в середине века, и вряд ли светит открыть что-то новое, так что из инженеров-физиков начался исход в экономисты, юристы и социологи.

Саша сначала задумался, потом слегка бросил учиться, потом пошел торговать духами у метро Каширская, но состояния не сделал, зато загремел в армию. Так что юридический случился еще через два года.

Зато смутные воспоминания о строении телефона в голове сохранились, ибо экзамен сдавал.

И Саша взял листок бумаги и нарисовал на нем динамик.

– Вот! – сказал он, показывая листок. – Я точно не помню, как эта штука устроена, так что очень приблизительно. Здесь мембрана, к которой прикреплен магнит. Электрический сигнал с телеграфного провода изменяет намагниченность катушки, она периодически притягивает магнит вместе с мембраной, и получается звук. Но не ручаюсь за точность конструкции, это только примерный принцип. Таким образом можно говорить по телеграфу голосом, это и есть телефон.

– Вы спрашивали про свой мобильный телефон, – заметил Енохин.

– Да, в бреду мне казалось, что у меня такая штука есть. Теперь понимаю, что нет здесь никаких телефонов. А мобильный отличается тем, что работает без провода, по радио.

– Что такое радио? – вздохнул Балинский.

– Способ передавать информацию на расстоянии без проводов. Вот, смотрите…

И он взял еще один листок и нарисовал два стержня одинаковой длины, разрезанных посередине.

– Если к первому стержню присоединить электрическую машину и пропустить через него ток, то пролетит искра. Тогда и во втором пролетит искра, без всякой электрической машины. На этом основана работа радио.

– Ваше Высочество, а можно нам взять ваши записи? – спросил молодой.

– Берите, конечно, если менингита не боитесь. Но я снимаю с себя ответственность.

Балинский сложил листки и убрал в карман сюртука.

– Вы мне напомнили историю о Наполеоне, который входил в чумные бараки и пожимал руки больным, вызывая восхищение подданных, – сказал Саша. – Бубонная чума, конечно, через рукопожатие не передается. А насчет менингита я не знаю. Но вам виднее, вы специалисты.

– Ваше Высочество, вчера еще о каком-то лекарстве шла речь, которое из плесени делают, – сказал Иван Васильевич Енохин.

– О пенициллине. Я попытался вспомнить после нашей беседы. Вроде бы из плесени обыкновенной, которая на хлебе растет. Но голову на отсечение не дам, я не врач и не фармацевт.

– Ваше Высочество, а у вас не было впечатления, что вас все обманывают, что все, что вокруг вас происходит, это какая-то театральная постановка, а в реальности все иначе? – спросил Балинский.

Саша уронил кофейную ложечку так, что она зазвенела по блюдцу.

– Ролевая игра, – сказал он. – Все оделись в костюмы другой эпохи и изображают владетельных особ. Да, в первый момент после того, как я очнулся, я так и подумал. Все казалось очень странным, и я никого не узнавал. Но я уже понял, что ошибался. Это все-таки реальность.

– Почему вы пришли к этому выводу? – спросил Балинский.

– Потому что так играть невозможно, Иван Михайлович. Вы слишком натурально бледнеете.

– А вы слишком неосторожны, Ваше Высочество, – заметил Енохин.

– Если у вас есть вопросы к миру, на которые хочется получить ответы, надо дергать мир за хвост, Иван Васильевич. Да, иногда это рискованно, но иначе просто ничего не узнаешь. Да, честно говоря, не думаю, что, если я действительно сын Александра Второго, мне что-нибудь грозит.

– То есть это не очевидно? – спросил Балинский. – Вы считаете себя другим человеком?

– Считал. Адвокатом из будущего, из 21-го века. Простым адвокатом, не Наполеоном, не Александром Македонским, не Юлием Цезарем. Насколько это типично, Иван Михайлович? Вы ведь психиатр?

– Да, я психиатр, Ваше Высочество.

– Ну, в общем не удивляюсь, решению господина Енохина вас пригласить. Типичная картина, наверное. Вы мне какой диагноз поставили, Иван Михайлович? Шизофрения?

– Шизофрения? Расщепление?

– Я не помню, как переводится, может быть.

– Мне неизвестна такая болезнь, – сказал психиатр.

– Наверное, сейчас по-другому называется.

– Ваше Высочество, вы, видимо, действительно больны.

– Да, я не против психиатрической помощи. Но давайте так договоримся, вы мне даете две недели на то, чтобы прийти в себя. И пока без лекарств. Если улучшений не будет – ладно, буду принимать все, что скажете.

– Хорошо, – кивнул Балинский.

– Что вы сейчас используете? Нейролептики?

– Нет, – сказал Балинский. – Позвольте, я запишу. Нейролептики?

– Да. Конечно. Так мы договорились? Мне кажется улучшения уже есть. Я стал что-то вспоминать: расположение комнат, ощущение от этого фарфора, от белья, от скатерти на столе. Словно вспоминает тело, а не мозг. Есть же мышечная память?

– Возможно.

– У меня рука вспоминает, как писать пером. Думаю, смогу научиться заново.

– То есть вы пишете карандашом, но не можете писать пером? – спросил Балинский.

– Да, пером сложнее. Карандашом привычнее.

– Мы с Иваном Васильевичем еще посоветуемся по поводу лекарств, – сказал психиатр. – Теперь разрешите откланяться, Ваше Высочество?

– Да, конечно.

– Вы не против, если я навещу вас еще?

– Нет, конечно, я же сказал. С вами было очень приятно беседовать, Иван Михайлович, хотя нельзя сказать, что последняя часть разговора меня порадовала.

Енохин и Балинский спустились на первый этаж, в кабинет императрицы.

Он состоял из эркера, разделенного тонкими колоннами на три высоких окна под готическим расписным потолком. Кованые ширмы, увитые живым плющом, отделяли эркер от остальной комнаты. На широких подоконниках стояли китайские вазы и миниатюра с портретом очаровательной маленькой девочки в голубом платьице.

Императрица Мария Александровна принимала за столом, покрытым зеленой скатертью.

– Садитесь, господа! – сказала она.

И эскулапы расположились за столом и отразились в зеркалах слева и справа. Лакеи придвинули им стулья.

– Что с Сашей? – спросила Мария Александровна.

Глава 6

– Ваше Величество! – начал Енохин. – Говорить будет в основном Иван Михайлович, которого я пригласил с вашего разрешения. Он лучше разбирается в душевных болезнях. Я разве что слово вставлю.

– Иван Михайлович, – обратилась к Балинскому императрица, – что вы думаете о болезни моего сына?

– Ваше Величество… это… – замялся Балинский.

– Говорите, Иван Михайлович! Саша будет жить?

– О, да! – выдохнул психиатр. – Конечно. Угроза жизни миновала.

– Чем же еще вы можете меня напугать?

– Ваше Величество! – собрался с духом Иван Михайлович. – Это деменция прекокс… скорее всего.

– Он безумен? – почти спокойно спросила императрица.

– Да, Ваше Величество. Симптомы довольно типичны и их много.

– Что именно, господа?

– Он говорит, как взрослый образованный человек, – сказал Балинский. – Просто удивительно для тринадцатилетнего мальчика. Очень логично. Прекрасно строит фразы и выражает мысли…

– Что же не так, Иван Михайлович?

– Он говорит странно. Во-первых, искажает слова. Например, говорит «кофе» вместо «кофей».

– Как и «чеснока» вместо «чесноку», – добавил Енохин. – «Перца» вместо «перцу» и «укропа» вместо «укропу».

– Я помню, Иван Васильевич, – кивнула государыня, – вы мне говорили. Может быть, это простонародное, он любил подслушивать у солдат.

– То, как он говорит, меньше всего похоже на народную речь, – заметил Балинский. – Он заимствует очень много иностранных слов и приделывает к ним русские окончания, словно так и должно быть. Мне приходилось записывать, чтобы подумать и понять, откуда это.

– Он забыл немецкий, Иван Михайлович, – сказала императрица. – Может быть, он помнит отдельные слова.

– Немецкий присутствует, – подтвердил Балинский. – Как и французский. И английский.

– Английский он помнит, – заметила императрица.

– Но все равно заимствует слова, – сказал психиатр. – Из латыни тоже.

– И сходу понимает медицинскую латынь, – добавил Енохин.

– Мальчикам не преподавали латынь, – вздохнула императрица. – Тем более медицинскую. Николай Павлович, к сожалению, вычеркнул ее из списка предметов.

– Тем не менее, великий князь знает, по крайней мере, отдельные слова. И греческий – тоже. Ваше Величество, великих князей учили греческому?

– Нет. Может быть, где-то вычитал…

– Может быть, – кивнул Балинский. – Например, слово «шизофрения», которое он употребляет вместо «деменция прекокс» в значении «психическая болезнь». Это из греческого: от «расщеплять» и «ум». Может и вычитал, но мне такая терминология не известна.

– И «нейролептик», – добавил Енохин.

– Да, «нейролептик», – кивнул психиатр. – Тоже из греческого: «нерв» и «втягивать». Он считает, что так называются лекарства от психических заболеваний. Спросил, будем ли мы их применять и очень просил этого не делать.

– Таких лекарств нет? – спросила Мария Александровна. – Саша их выдумал?

– Лекарств с таким названием нет, – кивнул Балинский. – Видимо, выдумал. Но очень логично. И вообще не задумываясь.

– Вы ему сказали о вашей медицинской специальности, Иван Михайлович? – спросила государыня.

– Он догадался, Ваше Величество.

– Пока все, что вы рассказываете похоже на описание очень умного мальчика, а не сумасшедшего, – заметила императрица. – Даже слишком умного. Саша таким не был.

– Деменция прекокс – очень странная болезнь, – сказал Балинский. – И часто идет рука об руку с гениальностью. Деменцией прекокс страдали Исаак Ньютон, Жан Жак Руссо и, видимо, Николай Гоголь. Возможно, Жанна д’Арк. Она с тринадцати лет начала слышать голоса. Так что возраст начала болезни тоже довольно типичен. Хотя бывает и значительно позже. Например, у Карла Шестого Французского первый приступ был в 24 года.

– Саша слышит голоса? – спросила государыня.

– До голосов мы не дошли. Там и без того довольно. Когда я спросил его, не думает ли он, что окружающие его обманывают и он находится внутри театральной пьесы, где все выдают себя за других, он отреагировал так нервно, что дальше можно было не спрашивать. Сказал, что сначала ему так и показалось: «Ролевая игра, все оделись в исторические костюмы и пытаются изображать владетельных особ». Но потом он понял, что это все-таки реальность.

– Последнее говорит о выздоровлении? – спросила Мария Александровна.

– Не обязательно, Ваше Величество. Скорее, о попытке скрыть болезнь. Он считает себя пришельцем из будущего и очень сомневается в том, что он сын своего отца. И при этом иногда говорит очень рискованные вещи. Не обращайте внимание, это болезнь.

– Например, Иван Михайлович?

– Кто-то ему дал читать «Уложение о наказаниях» покойного императора Николая Павловича. Великий князь сначала сказал, что это «юридический шедевр» и все последующие российские кодексы будут с него списаны, а потом, что он бы выкинул оттуда главу о преступлениях против веры, потому что должна быть свобода вероисповедания. И значительно переделал главу о государственных преступлениях, потому что там, в основном, «словоблудие», а должна быть свобода слова.

– Странный выбор чтения для тринадцатилетнего мальчика, – заметил Енохин.

– Здесь я не согласен с Иваном Васильевичем, – сказал Балинский. – В рамках его безумия совершенно логичный. Если он правовед из 21-го века, для него довольно естественно интересоваться варварскими кодексами века 19-го. Этак свысока посмеяться. Что он и сделал.

– Он может выздороветь? – спросила императрица.

– Может даже само пройти, – сказал Балинский. – Деменция прекокс часто протекает приступами. Психоз, потом затишье лет на 15-20, но потом опять психоз. И так несколько раз. Но во время психоза надо быть очень осторожными. Карл шестой чувствовал приступы заранее и спешил в Париж, чтобы его там заперли. Но в промежутках между ними, в периоды просветления, вполне мог управлять государством. Пока приступы не стали слишком частыми.

– Саше не править, – заметила Мария Александровна. – Он может быть опасен?

– Вряд ли, Ваше Величество. Он внушил себе, что менингит передается от человека к человеку и очень трогательно старался нас не заразить. Но все может быть. Я бы рекомендовал убрать оружие из его комнаты.

– Его отселили от брата на время болезни, и сейчас там оружия нет, – сказала императрица. – Но мы уже хотели возвратить его к Володе.

– Подождите, Ваше Величество, – сказал Балинский, – и не только из-за оружия. Владимиру Александровичу сейчас 11 лет, ведь так?

– Да, – кивнула императрица.

– А Александр Александрович иногда ведет себя странно. Например, сегодня, при нас с Иваном Васильевичем, великий князь сказал лакею «вы».

– Деменция, – вздохнул Енохин.

– Очевидно, – кивнул Балинский. – Но я боюсь насмешек со стороны его младшего брата, ему сложно будет объяснить состояние Александра Александровича, все-таки Владимир Александрович еще мал. А подобные насмешки могут ранить больного и совсем не пойдут ему на пользу. С другой стороны, общение Великому князю нужно, но очень осторожное и деликатное. Он привязан к старшему брату. В разговоре с нами он очень хорошо говорил о Николае Александровиче, а Владимира Александровича не упоминал вовсе. Так что, возможно, его лучше поселить сейчас со старшим братом.

– Николай – цесаревич, – заметила императрица.

– Я понимаю, что это против правил, – кивнул Балинский. – Но это временно. Николай Александрович все-таки постарше, и его можно будет предупредить, что с братом надо обращаться бережно и никак его не задевать.

– Иван Михайлович, вы говорили, что менингит заразен? – спросила Мария Александровна.

– Это говорил Великий князь.

– А медицина?

– По-видимому, нет, – проговорил Балинский. – Были эпидемии, но, скорее всего, это другая форма менингита.

– Эпидемии от миазмов, – сказал Енохин. – Грязь, бедность, гниение.

– Но во время эпидемии холеры тридцать лет назад в России ввели карантины, и людей погибло меньше, чем в Европе, – заметил Балинский. – Так что все может быть…

– Сколько менингит может быть заразен? – спросила Мария Александровна.

– Не известно, – сказал Иван Михайлович. – Даже если он заразен, вряд ли больше недели. Александр Александрович хорошо себя чувствует. Но осторожность не может быть лишней. Так что пусть пока спит в отдельной комнате. Я понимаю ваши опасения, Ваше Величество. Для взрослых он точно не так опасен, так что со слугами и гувернерами пусть общается.

– Когда ему можно будет вернуться к учебе?

– Пока не надо, Ваше Величество. Мозг лучше не перегружать. Можно заниматься музыкой и рисунком, но только столько, сколько захочет, не надо заставлять. Он хочет вспомнить французский, назвал несколько авторов, которых хочет прочитать: Беранже, Гюго. Пусть, но опять-таки, сколько захочет, иначе можно спровоцировать приступ.

– Он сам сказал, что хочет читать по-французски? – спросила императрица. – Саша?

– Да, Ваше Величество.

– Это очень на него не похоже, – заметила Мария Александровна.

– Болезнь многое меняет, Ваше Величество. К тому же больные не всегда способны действовать по плану. Он может попросить книги и не прочитать их. В его состоянии это бывает. Но, если просит – лучше дать. И я бы рекомендовал пока отказаться от строгостей военного воспитания. Это сейчас совсем не для него.

– Я поговорю с государем, – пообещала императрица.

Балинский кивнул.

– И нужны лекарства, Ваше Величество, если позволите, я выпишу рецепт.

– Да, Иван Михайлович.

Лакей принес бумагу, чернильницу и перо, и психиатр написал название лекарства и с поклоном отдал его императрице.

– Хорошо, Иван Михайлович, я пошлю за лекарством, – сказала она. – Благодарю вас. Но помните, что болезнь Саши должна остаться в тайне.

– Конечно, Ваше Величество, – кивнул психиатр.

Кошмар ГГ: он в дома умалишенных.

Лейб-медик и психиатр шли по аллеям парка Александрия к железнодорожной станции Новый Петергоф. В спины им дул легкий ветер с Финского залива, шумели кроны столетних лип, солнце било сквозь листву, бросая тени на дорожки, пахло свежескошенной травой.

– Несчастная женщина! – тихо сказал Енохин. – Вы видели детский портрет на подоконнике?

– Да, конечно, Иван Васильевич, – сказал Балинский. – Белокурая девочка в голубом платье. Это Великая княжна Александра Александровна?

– Да, Иван Михайлович. В семье ее звали Линой. Не дожила до семи лет. Менингит. Государь до сих пор носит браслет с ее портретом. И вот теперь Великий князь. Такой славный мальчишка! Простой, не заносчивый, без аристократической надменности. Какой-то, по-настоящему, русский.

– У Александра Александровича очень странная болезнь, – заметил Балинский.

– Но вы же поставили диагноз?

– Странная – не значит, что ее нет. У Карла Шестого Безумного она тоже была странная. Больше сорока приступов за 30 лет. Это очень много и очень нетипично. Даже предполагали отравление.

– Вы думаете?

– Нет. Причина очевидна – последствия менингита. И некоторые симптомы, как по учебнику. А некоторые не похожи ни на что. Вы заметили слово «глубинка» в значении «провинция»? Вы раньше такое слышали?

– Нет. Но я слышал, что сумасшедшие часто искажают слова.

– Искажают. Но не так! Пропускают буквы, переставляют, переиначивают. Без всякой логики. А здесь логика железная. Одна «шизофрения» чего стоит! Остроумно ведь: расщепление ума!

– Переселение душ, – хмыкнул Енохин.

– Ну, я в такие штуки не верю, – сказал Балинский. – Должно быть рациональное объяснение.

– Он о Франции рассказывал, словно он там был, а ведь императрица пока не вывозила детей за границу.

– Мог читать об этом.

– Мог, – кивнул Енохин. – Географию он всегда любил. Но знаете, я долго пробыл в Польше с покойным императором Николаем Павловичем и никогда не слышал о городе Катовице.

– Карту надо посмотреть. Может, найдется.

Они подходили к вокзалу – изящному готическому строению архитектора Бенуа, скопированного им с какого-то католического храма.

– А знаете, что самое удивительное? – спросил Балинский. – Когда общаешься с душевно больными, после этого чувствуешь себя, словно тебя выжали, словно из тебя выкачали душу. А здесь такого нет. Александр Александрович не отнимает, он дает. И глаза у него не такие, как у моих пациентов в клинике. Эти глаза ни с чем не спутаешь. Иван Васильевич, у него взгляд здорового человека.

– И что же вы ему выписали?

– Лауданум.

– А! Ну, от лауданума хуже не будет.

– Заедете ко мне в Петербурге, Иван Васильевич? Я хочу вам кое-что показать.

У вокзала в северной столице врачи взяли пролетку и заехали на квартиру Балинского.

Хозяин приказал слуге подавать чай и принес для коллеги толстенный том из своей библиотеки. «Systema mycologicum» – гласило название.

– Откройте, где закладка, – сказал психиатр.

Енохин открыл. Ну, да! Описание грибов рода «Penicillium».

– Откуда он знает о них интересно? – проговорил он.

Балинский пожал плечами.

– Не думаю, что Великим князьям так подробно преподавали ботанику.

– Но о лекарственных свойствах здесь ничего нет.

– Мне кажется, я это тоже где-то видел, – сказал Балинский. – Чуть не у Парацельса. Не об этих грибах, а о плесени вообще.

Принесли чай с вишневым вареньем. Енохин отпил из чашечки.

– Ну, что? Катовице поищем, Иван Михайлович? – предложил он.

Атлас открыли после чая. Города Катовице в Польше не было.

– Ну, я же говорил, – вздохнул Енохин.

– Погодите, погодите, – сказал Балинский.

И стал изучать соседние страницы.

– Вот! – наконец сказал он. – Все есть. Правда, не Катовице, а Каттовиц. Только это не Польша. Верхняя Силезия. Пруссия!

– Милый немецкий городок, – хмыкнул Енохин. – «А больше и смотреть нечего»!

– Не городок, Иван Васильевич. Небольшая железнодорожная станция.

– И что вы об этом думаете?

– Думаю, что Пирогову надо написать.

– Он в Петербурге?

– Нет, он сейчас в Киеве.

Три года назад знаменитый хирург вернулся в Петербург после Крымской войны и был принят новым императором Александром Николаевичем. Балинский точно не знал, что такого Пирогов наговорил Его Величеству, однако после аудиенции хирург оказался очень далеко от столицы, в Одессе, хотя и с пожизненной пенсией.

Догадаться было можно. Ни сдержанностью, ни деликатностью, ни способностями придворного Николай Иванович никогда не отличался. А положение в русской армии и в ее медицинской части в Севастополе было прямо скажем не самым блестящим.

В начале года Пирогову был пожалован чин тайного советника и Киевский учебный округ в управление, однако в Петербург его это не вернуло.

– Вы помните, что мы не должны никому говорить о болезни Великого князя? – заметил Енохин.

– Да, конечно. Я его не назову.

За письмо Балинский сел, когда Енохин ушел.