Царь нигилистов – 1

Но заклепочником он не был, вообще никаким. А ролевик – не реконструктор. Тем более, бывший ролевик.

Наконец, ему подали бульон, который даже не совсем остыл. Он был наваристым, прозрачным как слеза и даже с приличным куском курицы. Правда без пряностей, что представляло из себя некоторый облом. Саша всегда любил пищу поострее.

Ладно! У чеснока, конечно, запах не придворный.

– Супер! – сказал Саша, полностью опорожнив тарелку. – Я бы, конечно, добавил перца, чеснока и укропа, но все равно отлично. Вы меня просто спасаете!

И правда голова почти прекратила свою карусель и встала на место. Чего нельзя сказать о мозгах.

Потому что он услышал свой голос. Точнее почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы понять, что с голосом что-то не так: он был совершенно мальчишеским, едва начавшим ломаться.

Искажение восприятия? Как при ковиде, когда клубника может иметь вкус бумаги и пахнуть, как деготь? Есть болезни при которых искажается слух?

– Иван Васильевич, а что со мной было? – спросил он.

Врач махнул рукой слуге и Китти, чтобы они ушли, и только тогда ответил:

– Лихорадка.

– Иван Васильевич! Лихорадка – это ни о чем! Какая лихорадка? Денге? Тропическая? Грипп?

– Нет, – сказал лейб-медик. – Но название вам вряд ли что-нибудь скажет, Ваше Высочество. Это meningitis.

– Какая экзотика! Тогда меня надо поздравить с тем, что жив. Странно, у меня прививка, вроде. Но это не точно. Иван Васильевич, при менингите бывают искажения слуха?

– Бывает потеря слуха. Вы заметили что-то странное, Ваше Высочество?

– Да, мне кажется странным собственный голос.

– Болезнь еще недостаточно изучена…

– Как и все болезни мозга, наверное. Сколько времени я был без сознания?

– Трое суток.

– Серьезно. Иван Васильевич, но, если это менингококк, вы же должны мне давать лошадиные дозы антибиотиков. Где? Один бульончик! Ну, да! Еврейский пенициллин. Но как-то маловато для менингита. И даже без чеснока!

– Ваше Высочество! Можете чуть помедленнее! – взмолился врач. – Что такое «менингококк»?

– Ну, кто из нас врач! Возбудитель менингита естественно! Бактерия. Или у меня был вирусный менингит?

– Вирусный? То есть ядовитый?

– Почему «ядовитый»?

– Потому что «вирус» по-латыни «яд».

– Да? Не знал. Учил же латынь в универе! Но потом почти не пользовался. Не нужна была. В общем, позор на мою седую голову! Вирус – это одна днк в оболочке, без цитоплазмы. Мельче бактерии.

– Может быть, протоплазмы?

– Я не биолог, Иван Васильевич. Так что могу ошибаться, но, вроде цитоплазма – это все, кроме оболочки и ядра.

– А что такое «антибиотики»?

– Ну, ей богу! Противомикробные препараты естественно: пенициллин, ампициллин, азитромицин.

– «Пенициллин»… вы второй раз это слово произносите.

– Да, старое лекарство, конечно. Но, вроде, еще применяют.

– Это как-то связано с грибами?

Саша пожал плечами.

– Да, вроде из плесени делают.

За дверями послышались голоса, которые Саша идентифицировал как женский, юношеский и детский, и в комнату, шурша шелками вошла дама лет тридцати в сопровождении подростка лет пятнадцати и мальчика лет десяти-одиннадцати.

Дама была не то, чтобы красива, но очаровательна и очень изящна. Тонкое, чуть удлиненное лицо, тонкая талия, покатые плечи, скрытые бледно-золотистой тканью с переливами, которую Саша про себя назвал «атлас», хотя не был вполне уверен. Темные волосы собраны на голове в сложную прическу. Легкий румянец на щеках и словно прозрачная кожа. Широкие рукава, отделанные кружевом, юбка с кринолином и запах духов.

Мальчишки были под стать этой сказочной принцессе. Тот, что постарше, стройный, с правильным лицом и зачесанными набок темно-русыми волосами, был одет в мундир с двумя рядами серебряных пуговиц и воротником стоечкой, без эполетов, зато с погонами. Младший в похожем мундире, но не такой породистый, казался уменьшенной и растолстевшей копией первого.

– Ваше Императорское Величество! – с поклоном сказал лейб-медик и пододвинул гостье стул, который тут же был полностью погребен под кринолином.

И поклонился мальчишкам.

– Ваши Императорские Высочества!

Старший из «высочеств» важно кивнул, младший почти не отреагировал.

Дама взяла Сашу за руку и стала очень быстро говорить по-французски. Прикосновение было теплым, нежным и будоражило, но из ее монолога он не понял ничего, кроме своего имени. «Величество» называло его «Саша».

– Извините, – сказал он. – Я плохо понимаю французский…

Обратиться к даме «Ваше Величество» казалось смешным, поэтому он обошелся вовсе без обращения.

Прекрасная гостья посмотрела на него испуганно и перешла на немецкий.

Его он не знал совсем.

– Я не понимаю, – признался он.

Взгляд «Ее Величества» стал отчаянным.

Нет! Это нельзя сыграть. Он почти двадцать лет проработал адвокатом, и научился отличать ложь от правды. Гостья не играла.

Тогда что происходит?

– Саша! Ты совсем меня не помнишь? – с легком акцентом, по-русски спросила дама.

Язык подданных явно давался ей хуже, чем Ивану Васильевичу.

– Можно по-английски, – смилостивился Саша.

Она замотала головой.

– Не надо! Сашенька, совсем не помнишь?

– Я не хочу вас огорчать, но нет.

– А братьев? Никсу? Володю?

– Нет, – вздохнул он.

– Можно я вас представлю? – спросил гостью лейб-медик.

Она кивнула.

Было совершенно очевидно, что дама хочет расплакаться, но она только сжала губы.

– Ее Императорское Величество божьей милостью Императрица Всероссийская Мария Александровна, – сказал врач. – Ваша матушка.

– Что я должен сделать? – спросил Саша. – Поцеловать руку? Я совсем не помню придворный этикет. Вы уж меня инструктируйте, Иван Васильевич.

– Ничего, – сказал Иван Васильевич и перевел взгляд на старшего мальчика. – Его Императорское Высочество цесаревич Николай Александрович. Ваш старший брат.

Толстый мальчик оказался Его императорским Высочеством Владимиром Александровичем.

Лейб-медик снова обратился к прекрасной даме.

– Могу я просить вас об аудиенции наедине?

Императрица кивнула.

– Мне позвать Китти? – спросил врач.

– Я останусь с братом, – сказал старший юноша, он же цесаревич Николай Александрович, он же Никса.

– Я тоже, – сказал младший.

Лейб-медик кивнул, и они с «Величеством» удалились.

– У нас дико красивая мама, – сказал Саша, когда они остались втроем. – Интересно, а если бы я ей так прямо и сказал: «Мадам, вы прекрасны!» – это было бы очень по рабоче-крестьянски?

Никса расхохотался.

– Как ты сказал? По рабоче-крестьянски?

– Я, правда, не помню этикет. Веду себя, как медведь, наверное. Ты меня поправляй.

– А «медведь» тебе подходит, – сказал Никса. – Даже больше, чем «бульдог».

– Почему «бульдог»?

– Прозвища своего тоже не помнишь?

– За глаза зовут «бульдогом»?

– Бульдожкой или Мопсом. Но ты не обижайся. Володю вообще «Куксой» зовут.

Володя насупился.

– Ладно, буду знать, Никса, – сказал Саша. – Могу я тебя «Никсой» называть? Или только на «вы» и «Ваше Высочество»?

– Ты можешь. Володя может. Младшие братья: Алексей и Сергей (когда говорить научится). Сестра Маша. Мамá и Папá. Остальные: «Ваше Императорское Высочество» или на «вы» и по имени и отчеству.

– Спасибо за ликбез. Усвоил.

– Спасибо за что? «Ликбез»?

– Ликвидацию безграмотности. Похоже ваш утонченный двор для меня слишком утонченный.

Никса хмыкнул.

– Ты и до болезни утонченностью не отличался.

Володе быстро наскучил разговор, он отправился по своим детским делам, а они остались вдвоем.

– Никса, а у тебя есть ноутбук? – спросил Саша и стал следить за реакцией.

– Записная книжка? – переспросил Никса.

– Нет. Компьютер.

– Вычислитель? Арифмометр?

– Ладно! Проехали! – вздохнул Саша. – Никса, а можно эту дурацкую ширму отодвинуть? Там же окна, наверное, за ней?

«Брат» перетащил ширму к стене, и свет ударил из открытых окон, так что Саше пришлось прикрыть глаза рукой.

Глава 3

Окна были высоченные, до потолка, с синими тяжелыми шторами, слава богу, открытыми. На пасмурном небе наметились голубые просветы, и ветер гнал облака, обещая разогнать совсем.

– Никса, а сколько времени? – спросил Саша.

– Четыре пополудни.

– Здесь есть часы?

– На камине, тебе не видно.

– А можешь мне помочь до окна дойти?

Никса помог ему спуститься с кровати и подставил плечо.

И тут обнаружилась еще одна странность: Никса был выше. Он только пятнадцатилетний мальчик. Как? Саша всегда был выше всех: что друзей, что родственников.

Николай довел его до окна и усадил в кресло.

Окно выходило на цветник в регулярном французском стиле с красными и белыми розовыми кустами. За ним был парк с высокими деревьями, кажется, липами.

Он не долго любовался пейзажем, потому что возникла еще одна проблема.

– Никса, можешь довести меня до туалета? Ну, ватерклозета? До него далеко?

– Доведу. Не очень.

– Я могу так дойти или нужно одеваться?

– Сейчас.

Никса взял с прикроватной тумбочки колокольчик и позвонил.

Явился тот самый слуга, что приносил бульон.

– Митя, подай великому князю архалук! – приказал Никса.

«Архалук» оказался атласным полосатым халатом до пят и без пуговиц. Митя помог накинуть его на плечи.

Путь до туалета оказался недолгим, но Митя подставил второе плечо.

Самое удивительное, что Митя тоже был выше.

Вскоре они оказались в комнате, имевшей вид не совсем интимный: окно, столик у окна и мягким белый ковер на полу. Больше всего Сашу поразили два кресла, весьма претенциозных, обитых чуть не парчой, с кривыми ножками и деревянными подлокотниками.

Никса изящнейшим образом опустился в одно из них.

– Чему ты так удивлен? – спросил он.

– Не ожидал увидеть здесь творения мастера Гамбса.

– Почему?

– По-моему, это предмет для гостиной.

Раковины были вырезаны в сплошной мраморной столешнице и расписаны под гжель. Краны торчали вертикально над раковинами и были, кажется из золота.

Но самым неожиданном казалось то, что над раковинами отсутствовало зеркало, а вместо него висел солидным размеров летний пейзаж, и еще два поменьше – слева и справа.

Сортир представлял собой кабинку с дверью явно дорогого полированного дерева. На стене кабинки имелось кованое бра со свечой, которую услужливо зажег Митя и тут же ретировался.

Прямо напротив входа располагалось сиденье системы «в деревне у бабушки», но из того же дерева. Дырка, впрочем, открывалась не в выгребную яму, а в некое фаянсовое подобие унитаза, расписанное под гжель. Рядом с сиденьем лежала газета «С.-Петербургския ведомости» («и» с точкой в слове «Петербургския» и «ведомости» через «ять»), а по другую сторону толстые брикеты, похожие на упаковки писчей бумаги.

Брикеты были снабжены английскими надписями: «Медицинская бумага Гайетти», «Изготовлено из чистейших материалов» и «Величайшая потребность века», а также адресом в Бостоне и годом: 1857.

«Ведомости» были еще занятнее. Имелось несколько номеров от разных чисел, начиная с июня 1858-го. «Жестокое подавление восстания сипаев: зверства англичан». «Бои под Гвалиором». Знать бы еще, где это. Ну, да. Та самая Индия, те самые сипаи.

«Переговоры с Китаем. Успехи графа Путятина». «Освящение Исаакиевского собора». «Паломничество ГОСУДАРЯ и великих князей на Валаам».

Именно так! «Государь» полностью большими буквами. «Путешествие великих князей по Финляндии».

Он был прочитал все, но заставлять ждать цесаревича – это, извините, плохой отыгрыш. Да и запашок здесь был. Хотя и слабый, и старательно отбитый ароматизаторами.

Теории игры пока ничего не противоречило. Даже «Ведомости» можно распечатать на крупноформатном принтере, и историческую бумагу сделать на заказ, и мальчишку заставить убедительно изображать принца, и реконструкторку – императрицу. Только многовато деталей для обмана. Вранье, оно обычно попроще. И отыгрыш у Мамá уж слишком хороший…

Ночная рубашка вкупе с архалуком оказалась не самой удобной одеждой для использования «величайшей потребности».

Спуск представлял собой большую металлическую кнопку, но не в бочке (за его отсутствием), а рядом с сиденьем. Саша надавил на нее и был вознагражден таким грохотом воды, который наверняка был слышан на противоположной половине здания.

Никса сидел в кресле у окна и изучал свои ногти. Митя стоял за его спиной.

– Извини, что заставил тебя ждать, – сказал Саша. – Там исключительно интересные «Санкт-Петербургские ведомости».

– Ну, хоть читать ты не разучился, – заметил Никса.

– Не разучился. Но во многом знании много печали. Я тут собирался использовать по назначению статью про освящение Исаакиевского собора, но подумал, не влепят ли мне за это «Оскорбление чувств верующих»…

Никса прыснул со смеху.

– Кстати, мы там были на освящении, – заметил он. – Не помнишь?

Саша помотал головой.

– Нет такой статьи, – сказал Никса. – Есть о богохулении и порицании веры.

– И на сколько потянет? – спросил Саша.

– Ссылка в Сибирь. По уложению 1845 года. Непублично же. Ну, и лишение всех прав состояния.

– Ни хрена себе!

– Можно двумя годами отделаться, если неумышленно.

– Двушечка, мать твою! Ну, вообще это полицейская провокация такие статьи класть рядом с нужником. А газеты «Колокол» у вас там не водится? Это более верноподданнически.

– Герцена «Колокол»?

– А есть еще какой-то?

– Ты раньше им не интересовался.

– Взрослею.

– Папá читает. Правда, его запретили.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что запретят в Российской Федерации.

– Федерации?

– Ну, империи. В этой стране меняются только названия.

Голова вдруг вспомнила, что ей положено кружиться, и Саша тяжело опустился в кресло рядом с «братом».

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросил Никса.

– Как дома! То есть сейчас пройдет. Мне сидеть-то можно в твоем присутствии?

– Ну, я же не император. И мы не во Франции.

– Папá меня не разочаровал. Бывают, конечно индивидуумы, которые строят свою картину мира исключительно на основании докладов из Третьего отделения и при этом берутся чем-то править…

– Это ты про деда?

– Нет. Бывает и похуже. Я про то, что истинно великий государь просто обязан читать оппозиционную прессу. Для расширения кругозора. Наверняка у папá в рабочем кабинете в ящике письменного стола, запертом на особый секретный ключ и сейчас томится в заключении последний номер «Колокола».

Никса усмехнулся.

– Да, в библиотеке лежит, я его тоже читаю.

– Поделишься?

– Ты очень изменился после болезни, – сказал он.

– Совсем опростился и говорю, как мужик?

– Мужики та-ак не говорят, – протянул Никса. – Но ты говоришь иногда странные вещи. И говоришь, как взрослый. Словно ты повзрослел на десять лет. Ты шутишь, дурачишься, а мне кажется, что это я младший брат, а ты старший.

– Никса, а у тебя есть «Уложение» 1845 года? Можно мне почитать?

– В библиотеке есть, я тебе пришлю.

– Буду благодарен. А то я чувствую у вас можно загреметь во глубину сибирских руд совершенно неожиданно для себя. Впрочем, когда здесь было иначе?

«Уложение» Саша, конечно, проходил в универе по «Истории отечественного права», но полностью не читал. Освежить в памяти было любопытно. Особенно в таком антураже.

Наконец, он смог подняться на ноги.

Митя попытался подставить плечо, но Саша остановил его.

– Не надо, я сам. Вы можете идти.

– Что ты Митьку прогнал? – спросил «брат», когда они остались одни.

– Твой лакей с какой частотой моется? Когда он подавал мне бульон, это было почти незаметно. Но опираться на него – не для моего обоняния.

И Саша подумал, что воспроизводить прошлое настолько фанатично есть некоторый перебор.

– Вообще-то он твой лакей. И раньше ты так не фыркал, – заметил Николай.

– Наверное, обострились чувства после болезни. Могу я его рассчитать или я несовершеннолетний?

– Ты несовершеннолетний, но не в том дело. Он вообще-то крепостной.

– Ах, да! 1858-й год. Во-от! Никогда от несвободы ничего хорошего не бывает! То есть выгнать в шею, точнее послать в баню, я его не могу. А, что делать тогда?

– Выпороть на конюшне.

– Он от этого чище станет?

Николай рассмеялся.

– Ладно, придумаю что-нибудь, – пообещал Саша. – Ты никогда не замечал, Никса, что, чем человек демократичнее, тем он демофобнее? Ты не находишь, что этот народ этой страны давно надо отправить в отставку за несоответствие занимаемой должности? Причем он всегда такой!

– С тобой стало гораздо забавнее, – заметил «брат».

Мыло, слава Богу имелось, и Саша вымыл руки и умылся.

Полотенца были такие же льняные, как то, которое ему подали в спальне.

– Никса, какое мое?

– С твоим вензелем.

– Ты думаешь, я его помню?

– Подумай.

Саша нашел полотенце с двумя переплетенными наклонными буквами «А».

– Это?

– А говоришь, что не помнишь!

– Я угадал.

Саша оглядел комнату. Большое зеркало было, но совсем в другой ее части, у окна.

И Саша подошел к нему.

Лучше бы он этого не делал!

Из зеркала на него смотрел некрасивый подросток лет тринадцати. С круглым лицом, слегка вздернутым носом и немного лопоухий. Так что стало совершенно ясным происхождение прозвища «Мопс». Физиономия эта больше подошла бы приказчику в лавке, а не принцу.

Он снова почувствовал слабость и оперся о зеркало рукой.

Подросток по другую сторону стекла соединил с ним ладонь: рука к руке.

Этого не могло быть никогда! Это не укладывалось ни в концепцию ролевой игры, ни в версию розыгрыша, ни в теорию заговора реконструкторов.

Разве что его обкололи наркотиками. Только голова была светлая, как стеклышко, несмотря на слабость.

– Саша, что с тобой? – услышал он голос Никсы, звук отодвигаемого стула и его шаги.

– Я не узнаю себя в зеркале, – тихо сказал Саша и сжал руку в кулак.

Брат встал за его спиной.

Почти то же лицо, только красивое. Надо же, ведь совсем немного надо исправить: сделать тоньше нос и правильней овал лица, и получится принц, у которого пятнадцать поколений предков на лбу написаны.

– Я тоже тебя не узнаю. Тебя как подменили.

– Ты беспощаден.

– Я честен.

– Принц и нищий, – прокомментировал Саша отражение.

– Это цитата? Ты все время что-то цитируешь, но я не всегда понимаю, что.

– Это название книги. Был такой американский роман про то, как английский принц, а потом король Эдуард шестой поменялся местами с нищим, и там есть сцена, где они стоят вдвоем перед зеркалом.

– Никогда не слышал. Эдуард шестой? Чем он знаменит?

– Отменил наиболее идиотские законы, попытался примирить католиков с протестантами и, не дожив до шестнадцати лет, умер, по-моему, от туберкулеза.

– Стоит прочитать?

– Еще бы! Мастрид. Особенно для тебя как наследника. Парень побывал в шкуре нищего, чуть не угодил на виселицу и в результате стал править милосердно и разумно.

– То, что ты говоришь, напоминает мне Кавелина. Не помнишь его?

– Нет.

– Мой преподаватель истории и права, впрочем, он тебя не учил. И у меня преподавал только полгода.

– Он тебе не нравился?

– Мне он очень нравился, но «Современник» опубликовал его «Записку об освобождении крестьян», и Кавелина отстранили.

– За либерализм?

– Да.

– Эта страна отличается удивительным постоянством. Меняются только технические детали: сегодня свечи, завтра – электричество. А профессоров, как выгоняли за либерализм, так и будут выгонять. Я не знаю, что было в его записке, но попомни мое слово: через три года папá будет гораздо радикальнее.

– Почему через три?

– Потому что сейчас 1858-й год. Так ведь?

– Да, и?

– Значит, через три года освободят крестьян.

– Саша, нам надо поговорить. Пойдем.

– Я наговорил на пятнадцать лет каторги?

– Ты наговорил на вечную, но я тебя не выдам, – усмехнулся Никса.

Он опустился в то же гамбсовское кресло и указал Саша на второе.

– Садись.

Саша послушался.

– Ты очень изменился, – начал Никса. – Раньше тебя интересовала рыбалка и походы в лес, ты был довольно ленив, и тебя редко можно было увидеть за книгой, а теперь кажется, что всю предыдущую жизнь, ты вообще не вылезал из библиотеки. Ты цитируешь Шекспира и помнишь какого-то Эдуарда шестого, которого даже я не помню. Ты говоришь, что забыл французский и немецкий и просто сыпешь французскими и немецкими словами, на ходу переделывая их на русский манер, так, что я едва успеваю переводить.

– Французский немного помню, – заметил Саша. – Еще немного помню латынь. Но так на уровне пословиц, говорить не смогу. Потолковать о Ювенале, в конце письма поставить vale. Не более того.

– Ну, эту цитату я опознал, – улыбнулся Никса.

– Молодец.

– При этом ты не помнишь ни где ватерклозет, ни где уборная, ни имени своего лакея, ни даже того, что он твой лакей. Ты не узнаешь ни меня, ни своего младшего брата, ни мать. Как ты можешь это объяснить?

– Никак. Я не знаю. У меня было несколько версий, но ни одна не выглядит непротиворечивой.

– Версий? Это от французского version?

– Наверное.

Саша пожал плечами.

– Я хотел сказать, что у меня было много предположений, много теорий, но я отмел их все одну за другой.

– Может быть, последствия болезни?

– Самое простое. Только какой? Я почти уверен, что это отравление, а не менингит.

– Енохин – очень хороший врач.

– Мне так не показалось. Такое впечатление, что он даже не знает, что инфекционные болезни вызывают бактерии, а лечат их антибиотиками.

– Инфекционные – это заразные?

– Да.

– Я тоже не знаю.

– 1858-й…

– А ты откуда знаешь?

– Никса, я могу надеяться, что то, что я сейчас скажу, останется между нами?

– Разумеется, – сказал Никса. – Я умею хранить тайны.

– Понимаешь, мне кажется, что, когда я был без сознания, я видел будущее. Может быть, это не так, обычный горячечный бред, но в нем слишком много деталей. Я не просто видел будущее, я прожил там жизнь. И здесь я не просто потерял часть памяти, вместо нее я получил другую память, из будущего.

– Знаешь, я готов поверить, что на эти три дня ты спускался в ад.

– И кто из нас уедет на 15 лет за богохульство?

– Ты очень повзрослел.

– Я постарел. Там мне было чуть больше пятидесяти.

– Очень похоже. Только невозможно.

– У всех версий свои недостатки.

Никса усмехнулся.

– Что ты там видел? – спросил он.

– За один вечер пятьдесят лет не перескажешь. Ты спрашивай, буду отвечать, как дельфийский оракул с треножника. Но постараюсь быть поконкретнее.

– Ты видел там меня?

– Нет Никса. Тебя я не видел в будущем.

– Был царь Николай Второй?

– Да, но это не ты.

– Почему ты так думаешь?

– Помню портрет. Лицо другое. И время не совпадает.

– Значит, я не буду править…

– Не знаю. Может быть, все еще можно изменить. Не относись к этому слишком серьезно. Подумаешь какие-то сны Веры Павловны!

– Что еще за Вера Павловна?

– Героиня романа Чернышевского «Что делать?» Видела сны о будущем. Ничего не сбылось!

– Чернышевский пишет романы? Он разве не только публицист?

– Может быть, он его еще не написал.

– Тоже мастрид?

– Нет, очень слабенькая вещица. Не читай, скукотища.

Никса расстегнул мундир, потом ворот на сорочке.

– Здесь очень жарко, – сказал он.

На шее под воротом горела лиловая язва.

– Что это у тебя? – спросил Саша.

– Тоже забыл? Золотуха.

– Как жаль, что я не король Франции!

– Не издевайся. Крайне мерзкая вещь.

– Извини.

– Значит, править будешь ты, – заключил Никса.

– Не думай, что мне очень хочется сесть задницей на этот вулкан.

– Почему вулкан?

– Никса, скажи, ведь есть уже какой-нибудь комитет по крестьянскому вопросу?

– Главный.

– Значит, папá уже ступил на эту кривую дорожку реформатора в России. Точнее зыбучие пески.

– Почему так мрачно?

– Потому что, если ты реформатор, то под дверью справа тебя будет ждать господин консерватор с табакеркой, потому что ты, мерзкий либерал и национал-предатель окончательно погубишь милую старину, традиционные ценности, скрепы и Россию вместе с ними. А слева тебя будет ждать гражданин прогрессист с офицерским шарфом, потому что ты, отпетый консерватор, не реформы проводишь, а половинчатую муть, а на каждый шаг вперед – на два отступаешь.