Охотники ордена смерти. Ворон

Ворон кивнул.

– Вы мне лучше вот что скажите, голубчик, – после небольшой паузы заговорил доктор. – Вы руку целую, зачем кровавой тряпкой обвязали?

– Не помню, – протянул, отведя взгляд Ворон. Фельдшер, каким бы хорошим человеком ни был, ни за что ему не поверит, поэтому надо или под дурачка косить, или притвориться, что ничего не помнишь. Благо не в первый раз.

– Не помните… И кровь чья, надо полагать, тоже не в курсе?

– Нет.

– Понятно. – Иван Степанович сделал у себя какие-то пометки карандашом. – Мы, уж извините, в вашем рюкзаке порылись, документы искали. Надо же знать, кто у тебя в палате помирает. Только бумаг никаких не нашли. Все вещи описали, а вот опись, – он протянул Ворону листок бумаги. – Можете проверить, что всё на месте, даже пистолет… Портсигара в описи, к слову, не было… – фельдшер почесал затылок. – Ну, наверное, медсёстры пропустили и вам подложили. Они, знаете ли, верят, что родная вещь выздоравливать помогает. Ругаю их, да толку…

Многозначительно помолчав с минуту, Иван Степанович снова заговорил:

– Так о чём это я? Ах да. Документов ваших нет, как и имени.

Ворон многозначительно посмотрел на врача, тот вздохнул и спросил:

– Зовут вас как?

– Ворон.

– Во-рон. – протянул по слогам фельдшер. – Это фамилия? А имя?

– Ворон.

– Ворон Ворон? Отчество, давайте угадаю, Воронович? Или тоже Ворон?

– Просто Ворон. Без фамилий и остального.

Иван Степанович снял очки и, тяжело вздохнув, протёр глаза. Вернув очки на место, он многозначительно посмотрел на своего пациента и сказал:

– Видимо, я действительно старею. А может правду бабки на рынке талдычат, что в наших краях творится неладное. Сначала парень этот… Знающий меня всю жизнь как будто. Всё про меня рассказал. Даже про некоторые события так, словно был там! Внук он мой, говорит, да только внук мой без вести пропал давно. Теперь вы вот. Ворон… Без единого повреждения после сильнейшего обморожения. Что мне с вами прикажете делать?

Ворон многозначительно пожал плечами.

– Ладно. – фельдшер встал и направился к выходу. В дверях он остановился в полуобороте. – Обдумать мне всё это нужно. Вы, Ворон, на меня не злитесь, но я сообщу о вас участковому в местное отделение. Не могу я так. Вдруг вы человека убили? А я скрываю вас, получается. Не по-людски это.

– Без проблем. – Ворон кивнул и, улёгшись набок, поудобнее устроился на подушке. – Я посплю ещё, пока можно.

Глава 4

Зима в этом году в столице выдалась невероятно снежной. Таких снегопадов давно уже не было, и каждый день, если верить гидрометцентру, выпадала месячная норма осадков. Крепкие морозы всю эту радость ещё и сковали, превращая жизнь коммунальных служб в настоящий ад.

«Так им и надо». – думал разглядывающий, как несколько лиц восточной национальности безуспешно пытались пробить лёд у здания университета, Семён. Он стоял у настежь раскрытого окна в безвозвратно промёрзшем кабинете.

Вообще Семён, конечно, не был злым человеком, но раз уж он, прямо здесь и сейчас недоволен своим положением, почему это кто-то другой в этот же самый момент, должен быть доволен?

Сейчас он, про себя, конечно, ругал делопроизводителя, которая пошла делать расшифровку, а его, дура такая, случайно заперла в своём кабинете.

Дама эта была, совершенно, по мнению Семёна, неадекватная. Летом ей постоянно было холодно, и везде мерещились сквозняки, отчего она никогда не открывала окна в своём небольшом кабинетике, и никому не позволяла этого делать. Кондиционера здесь тоже не было, и летом тут была настоящая баня. Хотя, конечно, скорее пыточная, ибо как в бане принято получать удовольствие.

Сейчас же зима и знаете что? Ей, видите ли, жарко! Старый фонд, по капремонту поставили новые батареи, и они, гады такие, еле греют. Обычному человеку в её кабинете в это время года даже немного прохладно, но не ей – зимой она распахивает все окна нараспашку!

Почему же Семён не закрыл окна сразу же, как понял, что заперт? Дело в том, что кабинет на первом этаже, и, так как раньше здесь была учебная аудитория, оконные ручки съёмные. Когда-то давно сия технология была применена для того, чтобы предотвратить побеги студентов с пар через окно, а теперь местная хозяйка прячет эти ручки от своих посетителей, дабы никто не нарушил её хрупкого рабочего уклада. В сейф прячет, собака такая! И ключ с собой уносит!

Да, дурна и сумасбродна, хранительница исходящих писем и повелительница архивной документации, Лидия Васильевна, но работает она в ордене уже тридцать лет, а самой ей аж за пятьдесят. Семён её помнит ещё двадцатипятилетней, но он, в отличие от неё, за это время не изменился, разве что причёску пару раз обновлял.

Она ему, кстати, вопросов по этому поводу ни разу не задавала, хотя со стороны это выглядело странно. Когда она устраивалась на работу, они были одного с виду возраста, но вот прошло тридцать лет, и он ни на миллиметр не изменился. На самом же деле уже тогда Семён был старше неё почти на пятнадцать лет.

Лидия Васильевна была не единственным обыкновенным человеком во всём Ордене Смерти, и, хоть и была связана соглашением о неразглашении, излишним любопытством не отличалась, за что Семён по-своему был ей очень благодарен.

Где-то за дверью раздался бодрый стук каблуков по ламинату. С каждым ударом он становился всё громче, остановившись у двери кабинета, где был заперт Семён. Он обернулся и прислушался: ключи звякнули друг об друга, и после нескольких громких поворотов замка дверь распахнулась.

На пороге стояла упитанная, крепко сбитая женщина, в чёрной деловой юбке и леопардовом пиджаке с коротким рукавом. Её голову венчал аккуратный волосяной бублик, а глаза украшали толстенные, в роговой оправе цвета пиджака, очки. Увидев Семёна, она распахнула свой, размалёванный ярко-красной губной помадой, рот, пытаясь изобразить высшую степень удивления.

– Вы чего это в окно залезли?!

– Вы меня здесь заперли, Лидия Васильевна. – тяжело вздохнул Семён.

– И вы меня даже не окрикнули?!

– Не сразу понял…

– Могли бы позвонить!

– Лидия Васильевна, – Семён, снявший свои аккуратные очки, устало протёр глаза. – Вы телефон здесь оставили. – он мотнул своим прилизанным, узким лицом, указывая на мобильник, лежащий на столе.

– Ну так и вышли бы через окно! – сказала документовед тоном, явно намекающем, что одному из них двоих в этой комнате должно быть стыдно. И речь точно шла не о ней. Она обогнула замёрзшего, в безупречно сидящем синем костюме, Семёна, и, положив бювар с бумагами на стол, плюхнулась в кресло.

Прежде чем раскрыть чёрную, покрытую дорогой кожей папку с вышитым золотом на обложке перевёрнутым черепом, она аккуратно постучала по жёсткому переплёту своими розовыми ноготками. Она всегда проводила такой вот небольшой ритуал наудачу, так как специально заранее не ознакомлялась с расшифровками, как это делали секретари в других филиалах, и Семён, частенько наблюдая за этим действием, находил забавным то, что её работодатель собаку съел на всякого рода ритуалах, но такого среди них не было. Всего один раз за тридцать лет он её прервал, и в тот момент она точно на него обиделась, хоть виду и не подала, а вести тогда и вправду были нехорошие.

С тех пор Семён уважительно ждал окончания, невзирая на срочность сообщений, переданных с разных концов страны, и даже полюбил то довольное выражение лица, с которым Лидия Васильевна производила эти действия. Жизнь у обычных людей коротка, по сравнению с его жизнью, поэтому пусть хотя бы этим она насладится.

Тем временем Лидия Васильевна закончила и раскрыла тяжёлый с виду переплёт. Расшифровок сегодня было немного, что не могло не радовать, и она поочерёдно зачитывала заголовки Семёну, который сел теперь напротив и безошибочно определял, что сейчас важно и в какой отдел это отправить.

– Охота на Урале. Еженедельный отчёт.

– Это наше, давайте.

– Проклятье Умчанского не сработало! ПРОСИМ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО…

– Это исследователям, – небрежно перебил молодой человек, – пусть разбираются.

– Хорошо, – кивнула женщина. – Так. Дальше у нас Ворон.

– Ворон? – Семён с интересом придвинулся.

Лидия Васильевна развернула конверт и протянула его молодому человеку. Глаза его быстро забегали по бумаге, а ладони начали потеть, невзирая на холод, стоявший в помещении.

– Читали?

– Нет… При вас же вот только вскрыла…

– Хорошо! – Семён вскочил и быстрым шагом направился прочь из кабинета. – Ритуал ваш и правда действует! – сообщил он, закрыв за собой дверь.

Постепенно ускоряясь на пути к лифту, цели своей он достиг уже, по сути, на бегу, но здесь его ожидала плохая новость. Табличка, установленная возле дверей лифта, оповещала, что тот на ремонте. Он уже и забыл, что сам договаривался на сегодня с мастером и, придя утром на работу, ещё не поднимался наверх. Другого лифта в этом стволе не было, поэтому придётся пешком, на двадцать пятый. Можно, конечно, подняться через другой корпус и там перебежать, но это долго. Всё-таки Семён выносливее обычного человека. Сдюжит!

Поднимался без передышек, естественно, бегом, – новость-то важная. Пока бежал, ощущал себя хорошо, а, когда вбежал в дверь начальника и остановился, понял, что ноги совсем ватные и рубашка к спине прилипла. Взмокший Семён стоял посреди кабинета, сжимая в руке расшифровку, и тяжело дышал.

– Ну, Семён, чего такой бодрый с утра пораньше? – напротив, за столом сидел лысый, с хитрой улыбкой, мужичок, лет шестидесяти с виду. – Ты хоть воды выпей, ну! – он указал на красивый, в форме лебедя, хрустальный фужер.

Пока Семён жадно и громко хлебал воду, запрокинув голову так, будто он птенец, которого кормит мама-лебёдка, мужчина за столом, облокотившись на локти, упёртые в широкую, из тёмного дерева, лакированную столешницу, наблюдал за ним, как-то по-мальчишески сверкая глазами.

– Вы простите… – бухнул лебедем тяжело дышавший Семён. Он с чувством плюхнулся на стул и пытался пригладить ладонью чёлку, с которой до сих пор текло. – Новость важная… Лифт, собака, сломался… Я и…

– Что за новость? – глаза мужчины серьёзно сверкнули. На фасаде его стола был вырезан и покрыт золотом перевёрнутый череп. Табличка, стоявшая на столе, сообщала, что хозяина кабинета зовут Павел Павлович Эр.

– Ворон.

– Ворон?

Семён кивнул и протянул начальнику расшифровку. Павел Павлович развернул её и с минуту изучал написанное. От первой строки к последней, выражение на его лице менялось с «утра понедельника» до «вечера пятницы», а дочитав, он хапнул по столу и рассмеялся.

– Ну я же говорил, Сёма! Говорил! Найдётся. Вот и нашёлся!

– Найти-то нашёлся, да только неделю он где ходил?

– Ой, ну что ты! Как будто ты охотников не знаешь!

– Да знаю, знаю, – опустил голову, отдышавшись теперь, Семён. – Не понимаю. Ну, ехал же он от Москвы до места первым классом. Своё купе! По первому зову: водка холодная, ужин, фрукты. Тут ехать-то всего пять часов! – Семён подумал, что пот перестал течь, и поднял на начальника свои серые глаза, однако последняя крупная капля предательски упала с кончиков волос на очки и медленно потекла по линзе. – А он… Вышел где-то в поле, никого не предупредив, и на неделю пропал.

– А-а-а. – Павел Павлович махнул рукой. – Небось деревню проезжал, душу там увидел, или ещё чего, и решил разобраться по-быстрому.

– Так ведь нашли его, замёрзшего практически!

– Ну до смерти не замёрз бы, сам ведь знаешь. Пока дочь смерти за ним следует, умереть он не может.

– Это-то меня и беспокоит. Договор у них весьма… Он ведь не может ей наскучить?

– Это вряд ли. – Павел Павлович снова рассмеялся. – Тем более, пока он по лесам скачет и развлекает её!

Глава 5

Ворона разбудил шум, благо в этот раз ничего не снилось. Где-то за дверью кто-то ругался: женщина голосила, будто сирена, но её постоянно прерывал то хохот, то топот. Голова болела, поэтому он сел на кровать и закурил.

Из дальнего угла комнаты за ним наблюдал светящийся рубином кошачий глаз. Девушка, переодевшаяся в чёрное пальто, сидела на корточках, облокотив голову на руки, и улыбалась.

– Тебе, я смотрю, весело? – прохрипел, стряхивая пепел Ворон.

Девушка ничего не ответила, и выражение её лица ничуть не изменилось.

– Я ведь и помереть мог. – он бегло осмотрел свои, покрытые непонятными татуировками, руки – на ладони даже шрама не осталось. Ворон сжал и разжал пальцы, и посмотрел в окно. Солнце смотрело свысока и буквально ослепляло, на небе не было ни единого облачка.

Дверь в палату с грохотом распахнулась. В проходе стоял Иван Степанович. Он аккуратно протёр лоб носовым платком и хотел было переступить порог, однако вперёд него в помещение влетел крупный мужчина в синем пиджаке, лет сорока с виду. За мужчиной ввалились двое одинаковых, будто из ларца, парней с максимально серьёзными выражениями на лицах. Сзади бежала женщина в сестринском халате. Мельтеша у гостей под ногами, она ругалась, размахивая руками. Ворон моментально распознал в ней коридорную сирену. Он ещё раз посмотрел в угол, но там уже было пусто.

– Так это вы, товарищ Ворон? – мужчина в пиджаке подбежал к соседней койке и плюхнулся на неё. – Мы вас потеряли уже!

– Куда по помытому?! Бахилы надели! – женщина надрывалась. Двое из ларца пытались её обступить и встать за спиной своего начальника, но этот бодрый клубок ярости всячески им мешал. – Тут больница, а не эта ваша!

– Больному нужен покой. – фельдшер, наконец, вошёл в палату. – Сара Михайловна, выйдете!

– Я тут в золушки не нанималась! Только помыла, а они топчут?! Фигу! Пусть сами теперь и моют, я им швабру-то выдам! – она оглядела гостей и их начальника, который, не прекращая улыбаться, наблюдал за каждым её шагом. – Одну на троих!

– Степаныч, нам бы тут перетереть, я тебе потом клининг пришлю. – мужчина, сидевший напротив Ворона, серьёзно обратился к фельдшеру. – Ну не могу я бахилы, с моей-то грыжей. – он показательно ухватился за бок. – Да и у парней грыжи не меньше. Разве что девушка нам поможет?

– Ах ты! – женщина покраснела. – Грыжа у него?! У всех троих грыжа?! А у меня не грыжа?!

– Сара Михайловна, выйдете, – попросил Иван Степанович. Медсестра вообще не отреагировала, и ему пришлось повысить голос. – Выйдете, вам сказано!

– Тьфу! – она развернулась и выбежала в коридор, сильно хлопнув дверью.

– Чёрт-те что! – Иван Степанович вытер со лба пот и бухнулся на табуретку. – Я же сказал, не курить здесь!

– Да ладно тебе! – мужчина в пиджаке расхохотался и тоже закурил. – Всё равно шаром покати!

Ворон вопросительно посмотрел на него.

– Колька! – мужчина хлопнул его по плечу и расхохотался. – Ну ёбен-бобен, говорил тебе, тормазуха до добра не доведёт!

– Колька? – прохрипел Ворон.

– Вас, Ворон, Николаем зовут. – спокойно проговорил Иван Степанович. – А фамилия ваша – Воронов.

– А это?

– А это ваш двоюродный брат, Вадим Петрович, глава администрации нашего города.

Ворон посмотрел на довольного мужчину.

– Вы, Ворон… Вернее, Николай, – продолжил, запнувшись, фельдшер, – два дня назад приехали к нему погостить, да так напились, что пошли гулять, в лес, видимо, и пропали.

– Я себе места не находил! – Вадим Петрович показательно подвывал. – Мы сколько не виделись! Степаныч, я ж его на именины дочкины два года ждал и вот дождался. И не уследил! Эх, дурья моя башка!

– А кровь, – спокойно продолжил доктор, – по всей видимости, свиная.

– Порося мы на шашлык порубили, Степаныч! – глава администрации показательно закивал. – Катюша так расстроилась, когда узнала, что дядя Коля пропал, места себе не находит, плачет вторые сутки! Моя вина – говорит, не пригласил бы ты, папа, дядю Колю на мой день рождения, не пропал бы он! Ангел!

– А я так напился, получается, – процедил новоиспечённый Николай, опустив голову, – что ребёнка расстроил.

– Да ты не переживай! – глава администрации театрально заключил его в объятья. – Сейчас домой поедем, обрадуем Катюшу! А пить я тебе больше не дам, Коля, уж прости!

– Вадим Петрович, – спокойно обратился к нему фельдшер, – выписку оформить надо, да бумаги заполнить, сам то Николай не может.

Глава администрации вопросительно посмотрел на Ивана Степановича, после чего, как будто резко осознав нечто важное, вскочил на ноги и пулей вылетел в коридор, напоследок прокричав:

– Собирайся давай и спускайся, Коля, поедем домой, карета ждёт!

Его свита синхронно выскочила следом.

В палате резко опустело, только стоявшая столбом пыль напоминала про вихрь, что пронёсся здесь минуту назад. Ворон встал и ещё раз посмотрел в дальний угол, будто желая убедиться, что там никого не было. Тяжело вздохнув, он принялся одеваться.

– А всё-таки мне кажется, что вы не Николай. – Иван Степанович задумчиво прервал тишину.

– Не Николай.

– И то, что у вас нет обморожения после ночи в сугробе. Вы же в этих же джинсах были. – он показал на мято-грязные штаны. – Они ведь даже без подкладки, а ночью здесь под тридцатку-то будет.

– Так бывает.

– Бывает, значит…

Ворон молча оделся и, достав из-под кровати свой потрёпанный рюкзак, направился к выходу. Остановившись в дверях, он спросил:

– Вы говорили про парня, знающего вас как будто. Мне бы поговорить с ним.

– Вы меня, надо полагать, тоже знаете? – Иван Степанович вопросительно поднял бровь.

– Нет.

– Нет, значит… – тяжело вздохнув, фельдшер протёр глаза. – Недалеко от рынка он ошивается. Машина у него большая, фургон такой, синий.

– Спасибо, – произнёс, выходя из палаты Ворон, но Иван Степанович, погруженный в свои мысли, его уже не слышал.

Глава 6

В три часа дня снег закончился.

Закутавшись в длинную, на меху, шубу и расписной, цвета сирени, платок, Тася натянула валенки. Захватив под мышку какой-то свёрток, она легко выскользнула во двор и мягко затворила входную дверь. Прикоснувшись к ней рукой и ляпнув пару неразборчивых слов, девушка спустилась с крыльца. Те же действия она произвела, захлопнув калитку, после чего направилась в сторону деревни.

Хрустя свежевыпавшим снегом, девушка шла по тропинке, которая пересекала главную дорогу, образуя перекрёсток, и вела к старой заброшенной скотобойне, вылившейся ярко-алым кирпичным пятном на белоснежной простыне леса.

Пройдя полпути до перекрёстка, она обернулась. Её небольшая, покосившаяся слегка, избушка стояла чуть поодаль от главной дороги, перед въездом в деревню, практически у леса. В остатках выцветшей краски угадывался небесно-голубой оттенок. Наличники в тон погоде были белыми, из крыши торчала металлическая труба.

«Надо бы обновить, когда это всё закончится. Красили, когда ещё бабушка была жива, а теперь уж и мамы нет».

Дойдя до главной дороги, Тася вышла на середину перекрёстка, и с минуту постояла на нём, прислушиваясь к окружению.

«Сегодня снова ничего».

Девушка достала из кармана шубы записную книжку с карандашом и сделала в ней какую-то пометку. Закончив, она направилась в противоположную деревне сторону, – в лес.

Дорога извивалась меж деревьев, и спустя девять километров пути врезалась в местный городок, называвшийся Ленинском. Так было всегда. Теперь же, метров через триста, после бурелома и сваленной берёзы, на дороге стояла огромная ель, перегораживая проход. Диаметр ствола был равен метрам пяти, а крона пронзала небеса так высоко, что глазу была фактически недоступна.

Девушка, равно как и сегодня, много раз пыталась обойти дерево, но сколько бы она ни водила вокруг него одиноких хороводов, она всегда попадала обратно на дорогу, ведущую в деревню, как будто тракт вился за ней следом, точно хвост.

Тася вздохнула, и сквозь её надутые, пухлые от природы, губы, вверх к облакам устремился молочно-белый пар. Она сняла варежки и прикоснулась к стволу руками. Поглаживая его, и, пытаясь нащупать что-то, она прислонилась к дереву лбом. Её глаза вспыхнули янтарём. Еле слышным шёпотом Тася произнесла непонятный набор слов, отчасти напоминающий молитву.

Никакого отклика.

Девушка ещё раз осмотрела дерево и, вернув варежки на место, пошла в деревню.

Поселение было тупиковым. Оно располагалось вокруг небольшого лесного озера и существовало около трёхсот лет, кажется. Когда-то давно здесь селились ведьмы и прочие колдуны, отчего жители деревень, располагавшихся по пути, это место окрестили Чертами, считали его про́клятым и старались не соваться сюда лишний раз. Теперь уже этих деревень нет на этом свете, как и их жителей. И даже их кости, скорее всего, истлели давно где-то в местных лесах. А Черты живее всех живых. Вот и думай теперь, кто был действительно проклят.

Пройдя перекрёсток, Тася обернулась: дерева и след простыл. Она никогда не видела его ни из одной точки деревни, но стоило пройти буреломы, ель, будто бы по щелчку пальца, материализовалась буквально из ничего.

«Уж не умерла ли я? – думала девушка. – Поэтому и покинуть деревню не получается… Нет. Не вся же деревня умерла вместе со мной».

Гонимая своими мыслями, Тася бодро шагала по широкой, расчищенной дороге. Сразу после окончания снегопада на улицу вывалились местные жители. Мужики сваливали кучи снега по краям, возле заборов, а дети в этих самых кучах играли, весело визжа.

– Тася! – девушку окрикнул грубый бас. – Мы и тебе почистием, щас только здесь закончим!

– Спасибо, дядя Вова!

Тем временем в Тасю прилетел снежок. Пацан, кинувший его, испугался и заорал:

– Тётя-ведьма! Не заколдовывай меня!

Девушка обернулась и, сделав показательные движения руками по воздуху, медленно направилась в сторону мальчишки. Тот завизжал и под гогот мужиков бросился наутёк – друзья расхохотались и начали поносить его за трусость. Тася, оставшаяся довольная собой, направилась к церкви, которая стояла на развилке дорог, опоясывающих озеро.

Обычно поселковые жители испытывают к всякого рода ведьмам и колдунам нечто навроде смеси уважения и страха. Но только не в здесь. Деревенскую ведьму очень любили. Тася была потомственной колдуньей. Когда-то давно, когда деревню только основали, её предки пришли сюда и остались, так как силы в местных лесах гуляет действительно много. Со временем колдунов здесь становилось всё меньше, а последние сто лет так и вообще осталась только Тасина ветвь. Рыжие зеленоглазые ведьмы. Что Бабушка, которую она помнила уже посидевшей, что мама, скончавшаяся два года назад от болезни, что Тася – всегда превыше всего ставили нужды деревни, и денег за работу у своих не брали. Оттого всегда были желанными гостями в любом доме и могли рассчитывать на накрытый стол.

Будучи ведьмой, Тася не могла сама зайти в церковь, поэтому, подойдя к дверям, она громко постучала. Ответа не было. Постучалась ещё – тишина.

«Странно… Где он ходит-то? Ладно, тогда сначала на кладбище».

Обойдя церковь с угла, она упёрлась в небольшой деревенский погост. Здесь она была хозяйкой, и ничьё приглашение ей не требовалось. Поговаривали, что, когда церковь только построили, здесь хоронили только батюшек, и ведьмы не могли сюда попасть без приглашения. Но, так как батюшек в деревне умирало сильно меньше, чем местных жителей, хоронить на этом погосте стали сначала обычных людей, а потом, по ошибке, и ведьму прикопали, осквернив тем самым, святое место.

Девушка легко проскользила между старых крестов к знакомой чёрной оградке. С памятника на неё смотрело улыбающееся лицо, как две капли воды похожее на Тасю, правда, лет на тридцать старше, о чём свидетельствовали морщины вокруг глаз и на лбу. Эпитафии, как и дат, не было, потому что девушке до сих пор было сложно осознать эту смерть. Скинув свежий снег с верхушки памятника, она тихо произнесла:

– Здравствуй, мама.

Опустившись на колени, Тася взяла свёрток и, положив его на могилу, развернула. Внутри лежали свечи, пара сушёных пучков какой-то травы, зажигалка и два старых грязных гранёных стакана. Уложив силос в стаканы и поставив их справа и слева от себя, она подожгла содержимое. От получившихся костерков девушка запалила свечи, предварительно скрутив их между собой. Закрыв глаза, она согнулась в молитвенной позе и, не выпуская свечи из рук, принялась бубнить что-то неразборчивое себе под нос.

Спустя минут десять из транса её выбил мягкий мужской голос.

– Ты бы хоть платок подстелила, замёрзнешь ведь. – обладатель его был облачён в длинную чёрную рясу и такой же клобук, с вышитым на нём золотым крестом. Из-под густых бровей на девушку смотрели два весёлых чёрных глаза, располагающихся на круглом, покрасневшем от холода, лице, словно это не лицо вовсе, а спинка божьей коровки.

– Я вас не слышала, – обернулась Тася.

– Ты же в этом своём, – поп нахмурил брови и разглаживал королевскую, свисающую до груди, бороду, пытаясь вспомнить нужное слово. – Трансе! – вспомнив, он хлопнул себя по пузу и расхохотался.